III ВСЕ В ЦЕЛОМ — МЕРЗОСТЬ

И все же этот поклонник крайних мистиков и иррационалистов романтической школы — человек, которого так часто причисляли к элитарно-аристократическому потоку романтизма, — не помещается в намеченных границах.

Кьеркегор же выступает пламенным обвинителем земной несправедливости, ратующим за честную, достойную жизнь. Какой, однако, представляется ему эта жизнь и какие пути к ней он видит? Прежде чем ответить на эти вопросы, давайте познакомимся с сутью обвинения, с диагнозом. Кьеркегор пишет: «Идеей христианства было: стремиться все изменить. Результат же христианства, «христианского общества» таков, что все, абсолютно все осталось таким, каким было, только все получило ярлык «христианский» [1].

92

«Христианство хотело чистоты — значит, долой дома терпимости. Действительно, произошла перемена... но у нас теперь христианские дома терпимости. Сводник является сегодня христианским сводником...

Христианство стремилось к честности и справедливости, а значит, всякое мошенничество должно прекратиться. Для этого произвели существенное изменение: мошенничество процветает так же, как и при язычестве (каждый христианин мошенничает в своей области), но к нему прибавили определение «христианское», оно стало христианским живодерством, а священник благословляет это христианское общество, это христианское государство» [2].

«Все в целом — мерзость. Эти две тысячи храмов, или сколько их там, с христианской точки зрения — мерзость; эта тысяча священников в бархате, шелке... с христианской точки зрения тоже мерзость» [3].

1 Kierkegaard S. Wybor pism, s. 218.

2 Ibid., s.

3 Ibid., s. 225.

В чем же спасение? Как можно изменить это положение вещей? Какой должна быть действенная форма протеста против ужасающей прозы жизни?

93

Современная Кьеркегору литература полна такого протеста — это литература романтического бунта. Кьеркегор считает эту форму бунта вехой на пути к истине и к подлинному бытию. Когда, говорит он, человек прошел через годы детства, лишенные сознания индивидуальной личности и внутреннего духовного центра, когда он уже узнал жизнь и лишился чувства идилличности, гармонии и прочности бытия, тогда его протест против жизни обывателя, презрение к прозябанию последнего находят выражение в иронии. Он становится эстетиком — пренебрегает жизнью, отрицает бытие, воспевая ничто: крохи, миг удовольствия и волнения, краткого чувственного наслаждения. Жизнь — пустыня, а мимолетные наслаждения — преходящие оазисы в ней. Итак, эстетик — это гедонист, чем бы он ни наслаждался: интеллектуальной гармонией, красотой искусства или чувственными удовольствиями. Весь дальнейший анализ Кьеркегора имеет целью доказать, что в самом поиске вечности в мгновении, а полноты — в крохах чувственной жизни кроется источник пустоты и уныния. Ибо это есть решительный отказ от абсолютных ценностей, уход от божьей действительности, а такой отказ и такой уход, заявляет Кьеркегор, порождают тоску и отчаяние.

Проводя жизнь в мимолетных, непосредственных и преходящих чувственных удовольствиях, человек укореняется в ничтожестве — отгораживается от вечного. Вспоминая платоновского Филеба, Кьеркегор доказывает в произведении «Или — или», что жизнь, посвященная исключительно погоне за краткими мгновениями чувственной радости и приятных эмоций, похожа на дырявый кувшин, который невозможно наполнить. Узость перспектив, какие несет с собой такое эстетическое отношение к жизни, порождает тоску, отчаяние и

94

меланхолию. Эгоистическая алчность, выраженная, в частности, в ненасытном стремлении к индивидуальному обладанию предметами, алчность, не знающая ограничений и пределов, — еще одна причина затерянности, которую несет с собою такой подход к жизни.

Итак, вторым врагом подлинного бытия человека является, по Кьеркегору, мирская этическая позиция, заставляющая находить счастье в осуществлении нравственных ценностей. Человек, придерживающийся такой позиции, старается самоутвердиться путем практического выполнения своих общественных обязанностей в семье, на работе, в сфере бизне-

95

са и политики. Однако подобный практический реализм, присущий добропорядочным мещанам, лишен высоких целей; в этих хаотических усилиях нет внутреннего смысла, они абсурдны и в итоге неизбежно порождают тот же страх, отчаяние и безнадежность, что и эстетическая позиция. И здесь мы сразу видим многочисленных продолжателей идеи Кьеркегора, в особенности на почве современного христианского эсхатологизма. Мы обнаруживаем сходные мотивы в учении Бернаноса о давлении материального мира, за которым скрывается сатана; в идеях Мориака о болезни активизма, которую необходимо преодолеть, открывая подлинный смысл жизни и подлинную нищету природы, и отчасти даже в «отчуждении Геракла» Мунье.

Духовному усыплению человека, утверждает Кьеркегор, способствует фарисейство официальной религиозности.

96

Но критика Кьеркегора не сводится лишь к перечисленным выше моментам. Одновременно он выступает как предтеча модернизма в современном христианстве. Моя вера — вызов, заявляет Кьеркегор. Вера — это иррациональное и страстное убеждение. Это прыжок за пределы разума. Подобно тому, как в человеческой любви главным является субъективное чувство, а доводы разума лишь оправдывают страсть, существовавшую до них, так и в любви к богу единственно важной является иррациональная страсть. Для Кьеркегора христианство — собрание парадоксов. Все логические и рациональные доводы в пользу существования высшего существа кажутся ему несостоятельными. В истории человеческой мысли известно немного столь радикальных критиков рациональности теологических доводов. Однако Кьеркегор, как и Тертуллиан, верит в нечто абсурдное. Верит потому, что, по его мнению, одна лишь вера может спасти смысл несовершенного мира. Если я не сохраню свет веры, страх и трепет поглотят меня. Только через веру я могу достичь полноты христианства, которую невозможно осуществить в реальной жизни. Следовательно, любовь к богу — это акт мужества, спасающий мою ценность как личности, индивида. При такой трактовке религия перестает быть элементом, сплачивающим социальные структуры на институционально-обрядовой и идейно-воспитательной основе. При такой трактовке не сохраняется ни одной из функций церкви как конструктивно-реакционного института. Остается индивидуальная вера, субъективная убежденность как последнее прибежище личности, уверенной в низости земных общественных отношений, враждебности социальных институтов и лживости идеологии.

97

Но объективность, по мнению Кьеркегора, убивает не только религию. Она убивает и философию. Это уничтожающее действие производят объективная истина и системы, доказывающие ее существование. Эти системы, по его мнению, тоже отгораживают человека от подлинного познания самого себя, ибо они проповедуют ложь.

Я не могу познать себя путем умственного анализа своего внутреннего мира, утверждает Кьеркегор. Обо мне говорят действие, становление, изменение. Существование — живой поток, непрерывно созидающий нас самих. А интеллектуальный анализ фиксирует какое-нибудь определенное состояние. Он не способен уловить этот живой поток. Если же мой собственный внутренний мир не поддается объективному анализу, то тем более не может быть речи об объективном анализе внутреннего мира другого человека. А познание предметов равно и невозможно, и несущественно.

Субъект — вот истина. И сколько личностей — столько и истин; истина — это тайна каждого из нас. Концепция Кьеркегора в вопросах познания и этики является исходной точкой теории познания любого варианта экзистенциализма XX века — как атеистического, так и религиозного. Это исходная точка современного иррационализма, отрывающего внутреннюю действительность от внешней, субъект от объекта, абсолютизирующего сферу духа, чтобы в этих рамках показать человеческую судьбу как вечную трагедию обособленной и одинокой личности.

98

Таким образом, единственная реальная проблематика касается, по Кьеркегору, нравственных проблем, которые человек решает сам внутри себя. Моя жизнь сводится к моему нравственному выбору. Не реальные факты, не внешняя деятельность, не подлинная практика, а чисто духовные действия — нравственный выбор, внутренние решения, верность, направление страсти и внутреннее искупление — вот что определяет мою жизнь, мою человеческую ценность.