РЕЧЬ ПРИ ВРУЧЕНИИ ПРЕМИИ СЕРВАНТЕСА

Ваше Величество, почтенные господа академики, глубоко-уважаемые члены правительства, дамы и господа!

Я никогда не умел хорошо и интересно говорить. Таланта красноречия, которым наделены испанцы, я абсолютно лишен.

И тем не менее сегодня я направился сюда со странным чувством страха и радости, так как впервые собираюсь выступить не только потому, что обязан, а прежде всего потому, что это совпадает с моим желанием. Я хочу сам, во всеуслышание— хоть мой голос и слаб, наверное,— выразить мою глубокую благодарность Испании.

Еще в древности Гераклит высказал пророческую мысль: «Если ты не ждешь чего-то, с тобой никогда не случится ничего неожиданного». И я понял — раньше я не отдавал себе в этом отчета,— что было нечто, чего я ждал на протяжении всей моей жизни, и неожиданно это дано мне Испанией. Я имею в виду даже не Сервантесовскую премию как таковую, не то, что принято называть славой или известностью; я думаю сейчас о той человечности, дружбе, сердечном отношении и понимании, которые я встретил здесь и которые, как мне кажется, вряд ли могли проявиться с такой же степенью полноты и великодушия в каком-либо другом месте нашей планеты. Я говорю это, помня не только о себе, но и о тысяче сынов Америки, обретших новую родину на родине Сервантеса.

Сам факт, что человек моего возраста внезапно, даже не успев заслужить это, вдруг оказывается окруженным такой любовью и уважением,— это само по себе один из величайших даров судьбы, можно сказать, знак благосклонности богов. Такое, к сожалению, случается крайне редко. У меня гораздо больше, чем у многих, причин испытывать чувство благодарности— ведь я приехал в Испанию душевно опустошенным, убежденным, что все хорошее — позади и мне нечего ждать от будущего.

Поскольку сегодня мы собрались по случаю награды, которой удостоила меня лично Испания, то уместно будет заметить, что жюри премии Сервантеса проявило в этом случае поистине донкихотскую щедрость, оказав эту великую честь тому, кто с юных лет привык к постоянному невезению, проигрышам, систематически оставаясь во «втором ряду»; тому, кто до сего момента лишь оплачивал «place» —или «colocado», как говорят в Испании, не имея возможности праздновать победы в своих пальмовых рощах. Иногда я возвращаюсь к мысли о том, сколько иронии и доброты в справедливости (а может быть, напротив, несправедливости) этого неожиданного для меня решения, вынесенного в мою пользу. Дон Кихоты в душе и, конечно, идеалисты, члены жюри превратили тяжелую ветряную мельницу моих романов в фигуру надменного и прекрасного сторукого гиганта Бриара*.

Конечно, я читал все книги Сервантеса—и в частности, «ДонКихота» — бесчисленное количество .раз. Ребенком я открыл для себя этот роман и надеюсь успеть прочесть его еще, прежде чем умереть. И уж чего я никогда не мог вообразить себе—даже в дни самых безумных иллюзий,— то. что мое имя соприкоснется с именем Сервантеса...

И вот это случилось: мои заслуги, конечно, преувеличили. Что ж, я благодарю вас за ваше безумие, оказавшееся сильнее моего. Во всяком случае, не было иного события, которое так потрясло бы меня и вызвало такое чувство гордости, как присуждение премии Сервантеса. Думаю, что любой истинный художник испытывал бы сейчас такое же волнение.

Я уже признался вам, что с детства являюсь постоянным и пылким почитателем Сервантеса. Все мы, романисты—на каком бы языке ни писали,— все мы в долгу перед этим несчастным человеком и его великим произведением.

И хотя многие из сидящих в зале обладают большей эрудицией и талантом, чем я, родившийся в далекой провинции испанской культуры,— я все же решусь высказать свое робкое мнение о некоторых из бесчисленных достоинств произведений Сервантеса и, в частности, «Дон-Кихота».

Построение книги, полная свобода фантазии и творческого воображения писателя, как бы раздвигают горизонты, завоевывая все новые и новые пространства; этот непревзойденный шедевр дал толчок рождению и всему последующему развитию романного жанра. Сказочное, диковинное «преломление» суровой реальности, удивительная, безграничная фантазия, колдовская способность оживить все, к чему бы ни прикоснулась, словно невзначай, его рука,— это те качества, которые всегда считались и будут считаться бесценными.

Не стану говорить сейчас ни об эстетическом своеобразии, ни о характере литературной техники, ни в целом о романном мире Сервантеса; я хотел бы обратить ваше внимание лишь на одну черту, присущую всегда, как я уже отметил, настоящей поэзии,— это свобода. Ведь «Дон Кихот», кроме всего прочего,—высочайший символ свободы, жажды свободы...

Мой близкий друг, поэт Луис Росалес, очень точно озаглавил одну из своих книг именно так: «Сервантес и свобода». Более удачное название выбрать, по-моему, невоз-можно. Потому что к свободе стремились, о ней мечтали самые просвещенные и талантливые люди всех эпох.

Теперь мы такой свободой владеем без всяких усилий, дышим ею, почти не отдавая себе в этом отчета. Многим она кажется банальной, скучной, во всяком случае, не заслуживающей никакого внимания. Я же, познавший на собственном опыте и полное отсутствие свободы, и запреты, ее ограничивающие, я по-настоящему ценю то, что имею сейчас, и одного прошу у судьбы — пусть так будет всегда.

Свобода и привела меня сюда; я спрашиваю себя, где, как не в свободной стране, среди людей, наделенных даром понимания и чувством юмора, человек, подобный мне, мог бы обрести вторую родину и пользоваться благами, которые она предоставляет?

Надеясь на ваше чувство юмора (думаю, что это — привилегия не только британцев, а, скорее, именно испанцев), призвав его на помощь, чтобы быть правильно понятым, осмелюсь заявить, что, если бы я обладал достаточной властью, которой никогда, конечно, обладать не буду, я бы ввел лишь одно ограничение индивидуальной свободы каждого: издал бы закон о повсеместном и обязательном чтении «Дон Кихота».

Флобер как-то высказал предположение, конечно, не лишенное наивности, что, если бы главы правительств его времени прочли «Воспитание чувств», никогда не началась бы франко-прусская война. Я же обратился бы с настойчивой просьбой ко всем политическим деятелям прочесть Сервантеса, по крайней мере «Дон Кихота». Уверен, что, если бы они приобщились ко вселенной Сервантеса, наш мир стал бы лучше, избавился бы, хотя бы частично, от слепоты и эгоизма...

Дух того великого человека, больного, всеми покинутого, посаженного за долги в тюрьму, видит все: он знает, что я не лгу, что слова мои правдивы и искренни.

Я прошу разрешения у почтенных господ академиков процитировать одну старинную латинскую пословицу: «ІЬі libertas, ibi patria» \

Спасибо, Ваше Величество, Спасибо, Испания!