РОБЕРТ ФРОСТ

День, когда в Вермонте хоронили Роберта Фроста, выдался ослепительный: небо без единого облачка, каждый вяз, каждый сарай словно вырезан бритвой на фоне сияющей белизны, и только снег поскрипывает под ногами людей, безмолвно идущих между сугробами, щурясь под огромным солнцем.

Тех, кто отличался на каком-нибудь поприще, по безобидному сентиментальному обычаю, принято погребать с наглядными эмблемами их мастерства: на память приходят лиры, украшающие надгробные плиты композиторов, и венки из бит и мячей над местом последнего упокоения прославленных крикетистов.

Он родился в Сан-Франциско. Мать его была шотландкой по происхождению, отец, фермер, перебрался на Запад из Ныо-Гемпшира. Когда ему было десять лет, его отец умер, и мать уехала с ним на Восток и поселилась в Лоренсе, в штате Массачусетс, так что он вырос истинным жителем Новой Англии, каким и оставался до конца своих дней. С девятнадцати до тридцати восьми лет он сумел опубликовать только четырнадцать стихотворений. За это время он попробовал — неудачно—поступить в Дартмутский колледж, но позже продержался в Гарварде два года. В течение пяти лет, разделявших эти две тягостные попытки получить университетское образование, он работал подручным на текстильной фабрике, сапожником, редактором газеты в маленьком городке, учителем, а также арендовал ферму. Но почва Новой Англии, как он размышлял впоследствии, представляет собой наследие ледникового периода и большую часть года попеременно оказывается жертвой огня и льда. По этой причине—или же оттого, что одержимость сельской природой мешала ему быть хорошим фермером,— он был вынужден чем-то зарабатывать на жизнь, а потому преподавал английский язык в одной сельской школе и пробовал в другой преподавать «психологию» (новый фетиш, открытый Уильямом Джеймсом).

Таким образом, в тридцать семь лет он не был ни преуспевающим фермером, ни признанным поэтом. Долгие созерцательные размышления о деревенской жизни и пейзажах Новой Англии нашли кое-какое воплощение в двух тоненьких стихотворных сборниках «Жизнь мальчика» и «К северу от Бостона». Но издать их ему .удалось только после того, как в 1912 году он переехал в Англию с твердым намерением «писать и быть бедняком без дальнейших скандалов».

С 1924 года он получал Пулитцеровскую премию за поэзию через правильные—примерно шестилетние — промежутки. Эта регулярность, подгонявшая его под образ солидного поэта, столпа существующего порядка вещей, начала внушать наиболее интеллектуальным его поклонникам подозрение, что его творчество, быть может, менее значительно, чем кажется на первый взгляд. И правда, Фрост долгое время страдал от того, что критики никак не могли перешагнуть через собственные шаблонные оценки модных тогда и весьма разнообразных поэтических школ. Из-за дружбы с английскими георгианцами Некоторые очень долго и упорно видели в нем опростившегося бунтаря против все возрастающего превалирования техники в современной жизни, эдакого пересаженного на чужую почву деревенского простака, любителя крикета и эля. Из-за того, что его возвращение в Америку совпало с наивысшим расцветом «новой» поэзии Чикагской школы, в нем, разумеется, увидели Сэндберга Новой Англии. А из-за того, что в тридцатые годы он сохранял свое неизменное равнодушие к политике, осознававшие свой социальный долг писатели эпохи рузвель- товского «нового курса» сбросили его со счетов как чудаковатого беглеца от действительности.

По-видимому, мы не способны раз и навсегда понять (хотя от доказательств этому ломятся полки в любой библиотеке), что предубежденные современные оценки писателей в дальнейшем лишь очень редко остаются в силе.

Другие люди, уже готовые восхититься, отшатывались по более честной причине. Они брали в руки его сборники, предвкушая большое удовольствие, и что же они находили? А находили они стихи столь же прямолинейные и незатейливые, а нередко и столь же ложнопатетические, как стишки в календарях, предназначенных для фермеров. Но если вы будете упорны и не отступитесь, то обнаружите, что и он был упорен куда раньше, чем вы. Порой он создает впечатление человека, лишенного какого бы то ни было поэтического дара, но упрямо преодолевающего простенький, почерпнутый из природы факт, чтобы любой ценой открыть какую-то вселенскую истину. Неискушенным читателям следует задуматься над тем, что в этих стихах всегда ощущается присутствие сознания, мятущегося, ищущего и в конечном счете трагичного.

...Вкусивши плод, Она на пастбище пожухлое нейдет. Меж яблонь мечется, тайком забравшись в сад, Где паданцы в траве червивые лежат. Потом бросает, надкусив слегка. Закинув голову, мычит на облака. А вымя ссохлось, нет в нем молока.

Только после второй мировой войны, когда пожар революции, зажженный Хэрриет Монро, мало-помалу угас и от стольких огненных фигур его остались лишь кучки пепла у дороги, новое поколение критиков внезапно обнаружило, что Фрост по-прежнему тут и по- прежнему пишет свои простенькие, корявые стихи. И их обуяло волнующее подозрение, что, может быть, это американский Донн или Феокрит-янки или же — куда более трудная истина—что это Роберт Фрост в своей собственной оригинальности. Мысль, что черника, или березка, или игры, в которые играл с этой березкой мальчик, живший «от города так далеко, что про бейсбол он ничего не знал»,— что все это выдерживает самое суровое и несентиментальное в них углубление, вначале пугала, но затем читатель дюйм за дюймом пробирался сквозь нерасчищенный подлесок и, как «Солдат» в стихотворении Фроста, обнаруживал, что

...помеха, бросившая ниц На землю тело, дух вперед послала, За все мишени...

К тому времени, когда его начали считать чистейшей воды суровым пасторальным поэтом, не более близким георгианцам, чем Томас Харди — Братцу Кролику, сам он уже отвергал физический мир, как коварного предвестника зимы и болезней. Можно сказать и проще: он был подлинным поэтом и надвигающаяся старость глубоко на него подействовала.

Лепестки, что я ловил когда-то,— Листья черных моих минут.

В возрасте семидесяти лет он был готов упрекать бога за судьбу Иова и за свирепость по отношению ко всему человечеству. Этот вызов, брошенный в «Маске разума», оказался свыше его сил, но к тому времени критики были готовы признать, что в отличие от всех предшествующих и последующих поэтов Фрост проник в некоторые вечные сомнения при помощи разговорного языка фермеров Новой Англии.

Для очень большого числа американцев он, по-моему, был просто благородным старцем, про которого говорили, что он большой поэт, живописное одушевленное добавление к новой обстановке Белого дома — своего рода искусно сшитый прабабушкой коврик из мешковины и лоскутиков, какие иногда можно видеть в изысканных, колониального стиля домах богатых уроженцев Новой Англии или Виргинии как скромную дань уважения своему происхождению. Вероятно, ему пришлось сми-риться с мыслью, что множеству своих соотечественников он известен только по нескольким строчкам единственного стихотворения «Остановившись в лесу в снежный вечер», как Джон Донн, наверное, в могиле возмущенно охает из-за тех людей двадцатого века, которым он известен только по афоризму «Ни один человек не остров». В наше время, в эпоху массовой розничной торговли, мы вынуждены упаковывать наших великих побыстрее и попроще, чтобы сделать из них ходовой товар.

И все же самый конец его жизни ознаменовался счастливым эпизодом, когда подлинные читатели Фроста и широкая, ничего в нем не смыслящая публика равно смогли увидеть его таким, каким он был на самом деле. В сосулечном блеске церемонии инаугурации Кеннеди Фрост в двенадцатиградусный мороз выступил вперед и попытался прочесть вслух с листка стихи, специально написанные к этому случаю. Солнце било в его слабеющие глаза, ветер хлестал по лицу, белое сияние снега было нестерпимым, и он, сдавшись, начал, запинаясь, говорить то, что запомнил, а пальцы в тайном бешенстве скребли ладони, а седые волосы взвихривались надо лбом. Неловкая минута для президента, для устроителей, пригласивших Фроста, и для колоссальной толпы. Но это был лучший финал, какой он мог бы вообразить: старый фермер, с которого наконец-то сорвано все лишнее, ослепленный кряжистый дуб, запутавшийся в собственных ветвях, одураченный солнцем, холодом и ветром — первозданными силами природы, прежде дарившими ему радостное упоение, но теперь внушавЦіими недоверие, потому что он увидел в них вечных насмешников над родом человеческим от Эдема до Вашингтона, столицы США.

1963