КУЛЬТУРЕ НЕМОЖЕТСЯ

Так как этот год заканчивает десятилетие и круглая цифра, 1960, делится на десять, почти все ведущие американские журналы недавно обстреляли читателей очередью огнедышащих неотложных вопросов, например: «По каким направлениям будет развиваться наша культура в грядущей декаде?» или «Есть ли твердая почва для разбега в шестидесятые?» Первый из этих вопросов мне задал по телефону человек из журнала с миллионным тиражом.

Не испытываю охоты предсказывать, что будет с американской культурой на этом высокоумном уровне. Однако повсюду, и на театре, и в среде более молодых писателей, я различаю определенное направление, или, точнее говоря, сильное и все возрастающее тяготение к двум темам. Первая, особенно заметная на Бродвее,— это «биографический» жанр. Популярные зрелища все чаще бывают основаны на жизнеописании еще живущих или недавно умерших деятелей. Два года назад мы имели «Рассвет над Кампобелло» Дора Шэри — о том, как Франклин Рузвельт боролся с полиомиелитом. Нашумевший мюзикл «Джипси» знакомил нас с тем, как юная Джипси Роза Ли стала звездой стриптиза, а самые успешные спектакли в нынешнем сезоне—«Фьорелло!», «Чудотворец» и «Звуки музыки»—связаны с достижениями юного Фьорелло Лагардиа, победой глухонемой девочки Эллен Келлер над физическим недостатком и приключениями австрийского семейства Трапа, которое бежало от нацистских погромов и прославилось в Америке песенным искусством. Была также пьеса, посвященная усилиям издателя-еврея Генри Галдена бороться с сегрегацией на американском Юге с помощью сатиры. А вскоре перед нами предстанет Джули Холлидей — в драматизированной биографии Лоретты Тейлор, чьей основной проблемой было пристрастие к бутылке.

Я не собираюсь вникать в достоинства всех этих постановок, которые, за исключением «Джипси» и «Фьорелло!», весьма далеки от совершенства. Меня интересует превалирование биографического жанра над прочими и его популярность. Ни в какой другой стране театр не занимается столь усердно биографическими раскопками в поверхностных слоях национального прошлого. Начало же этому течению положил Голливуд, фильмами вроде «Жизнь Джолсона», «Жизнь Глена Миллера» и множества подобных, и все они имели целыо доказать с помощью псевдофактических свидетельств, что каждый американец, наделенный талантом и энергией, может возвыситься из тьмы первоначальной неизвестности до самых сияющих вершин популярности.

Параллельно с биографическим жанром развивается второе направление, которое я не решаюсь назвать религиозным или духовным, потому что некоторые его проявления не имеют ничего общего ни с религией, ни с духовностью. Говоря более обобщенно и, следовательно, ближе к сути дела, это направление связано с убеждением, что все, касающееся духовной жизни человека, гораздо важнее того, что происходит во внешнем мире. Разумеется, эта убежденность, как правило, выражена с помощью фрейдистской терминологии: человеком всевластно управляют Эго, Суперэго и Ид. Иногда эта убежденность подается под другим соусом, и тогда декларируется, что верх человеческих упований, самый высший долг — это когда один человек любит другого. Так, современный Иов, герой пьесы Арчибальда Маклиша «Дж. Б.», получившей Пулитцеровскую премию за прошлый год, не видит смысла ни в политике, НИ В ПСИХОЛОГИИ, НИ В религии; отвергая их все, он «находит полное удовлетворение»— так это называется — в любви к собственной жене. То же самое происходит и в усердно восхваляемой новой пьесе Пэдди Чаевского «Десятый человек».

Кристофер Кодуэлл в своей блестящей работе «Исследование умирающей культуры» относил упадок буржуазного искусства за счет двух факторов. Он писал:

«С одной стороны, культура имеет рыночную стоимость— отсюда ее вульгаризация и коммерциализация. С другой — превозносится самодовлеющая ценность произведения искусства, а вследствие этого увековечивается индивидуалистическая связь человека и искусства. Это неизбежно приводит к тому, что искусство лишается ценности социальной, его связи с обществом разрушаются и, в конце концов, произведение искусства, становясь частной, индивидуальной фантазией, перестает быть искусством».

Тяжеловесная фраза, но имеющая некоторое отношение к тому, что происходит. Мистер Кодуэлл, которого нет в живых уже больше двадцати лет, не мог предвидеть, что Бродвей, этот театральный рынок, будет торговать пьесами — биографиями знаменитых современников, а если бы и мог, то лишь утвердился бы в своем выводе о коммерциализации искусства. И, между прочим, тревожившая его эволюция произведения искусства, становящегося «частной фантазией», как раз и есть следствие того культа эгоистического самоосуществления и удовлетворения, о котором я только что рассказал.

Эта эволюция, по мнению некоторых критиков, не представляет ничего опасного, это просто — цитирую одного из них—«преходящая реакция на советский атеизм и материализм». Пусть бы хоть так. Однако в действительности современная американская культура хромая движется лишь в одном направлении, и ей совершенно необходимо снова обрести равновесие.

1960