ЕГО ХАРАКТЕР И МНЕНИЯ I

Худое лицо Торо с проницательными глазами и крупным носом, смотрящее на нас со старинной гравюры, говорит о его ограниченности и странностях характера... Язвительный, глубокий ум и почти животная ловкость движений не сочетались в нем с той бессознательной широтой характера и добродушием, которые свойственны героям.

Он не был аскетом, скорее, он был эпикурейцем в лучшем смысле слова. Он обладал одним замечательным достоинством: способностью быть счастливым. «Я люблю свою судьбу во всех ее проявлениях»,— однажды записал он. И даже находясь на смертном одре, продиктовал такие слова (ибо сам уже не мог держать в руках пера): «Вы спрашиваете, в частности, о моем здоровье. Думаю, мне осталось жить немного, хотя и не знаю, сколько именно. Могу сказать, что я так же радуюсь жизни, как и раньше, и ни о чем не жалею». Не всем дано вынести столь ясное суждение о своей счастливой судьбе. Для этого требуются смелость и мудрость, ибо наш мир — лишь юдоль печали, и прочное счастье, по крайней мере для людей робких, ?*южет быть достигнуто во внутренней гармонии. Его довольство судьбой, восторг перед жизнью были подобны растению, которое он поливал и за которым ухаживал с чисто женской заботливостью. Есть что-то немужественное, что-то отталкивающее в жизни, которая не отмечена порывами и духом свободы, которая боится бодрящего контакта с миром. Одним словом, Торо был человеком нелюдимым. Он не хотел лишиться добродетели в обществе своих сограждан и забивался в угол, чтобы сохранить ее. Он оставлял всех ради того, чтобы потворствовать своим добродетельным прихотям. Правда, вкусы его были благородны: основной страстью было желание остаться незапятнанным в этом мире, а высшей роскошью он почитал вещи такие же здоровые, как купанье в холодной ванне или ранний подъем по утрам. Однако можно быть холодным и жестоким, стремясь к добру, так же как может быть нездоровым само стремление к здоровью. Я не могу точно процитировать то место, где Торо объясняет, почему он не пьет ни чая, ни кофе. Но я уверен, что правильно понял смысл его слов. Он заключается в следующем: принимать стимулятор — значит портить естественную прелесть утра, а это плохо для здоровья и недостойно истинного философа.

Способности Торо составляли одно целое с его тонкой душевной организацией. Он мог, например, ориентироваться в лесу ночью, мог взять не считая сразу десяток карандашей, мог точно отмерить шагами расстояние, на глаз определить объем. У него было такое тонкое обоняние, что он различал запах жилья, когда проходил мимо ночью. Вкус у него не был изощрен. Подобно ребенку, он не любил вина, возможно, даже и не пробовал хорошего вина, поскольку жил в Америке. Он настолько тонко чувствовал природу, что по виду деревьев мог определить месяц и число с точностью до одного дня. В своих отношениях с животными он был похож на готорновского Донателло. Он вытаскивал из норы за хвост сурка; у него искала защиты лиса, за которой гнались охотники; виде^ ли, как белка сидела, уютно устроившись у него на плече. Он опускал руку в*пруд и вытаскивал блестящую рыбку, которая спокойно лежала у него на ладони, ловя ртом воздух. Он умел практически все: мог поставить дом, смастерить лодку, изготовить карандаш, написать книгу.

II Торо, по-видимому, с самого начала решил вести жизнь, исполненную самосовершенствования: стрелка его компаса не колеблясь (как бывает у более богатых на^ур) указывала на север; и поскольку для него долг и склонность были неотъемлемы друг от друга, он все свои силы направил на достижение этой цели. Но в самом начале на его пути возникло вполне обычное препятствие: в этом мире, несмотря на многие его достоинства, даже самые тонко чувствующие натуры вынуждены исполнять неприятную работу, чтобы жить. Невозможно посвятить все время занятиям и размышлениям, если у вас нет того, что так странно, но верно называется «собственными средствами». Не имея их, приходится зарабатывать на хлеб, служа обществу и исполняя ту работу, за которую оно готово платить, или, как любил выражаться Торо, Аполлон должен идти на службу к Адмету. Для Торо это была еще более горькая необходи- мость, чем для большинства людей. Все в его свободолюбивой натуре, в которой было что-то от дикаря, восстава-ло против гнета обычая. Он так истово стремился к совершенству, настолько счастлив был в собственном обществе, что с неудовольствием отвечал на требования дружбы. «У меня столько обязательств перед самим собой, что я не могу вам обещать»,— писал он однажды в ответ на приглашение (курсив его).

Эта работа была, по-видимому, первым испытанием Аполлона на службе у Адмета, за ней последовали и другие. «Я пытался учительствовать,— пишет он,— но понял, что мои издержки пропорциональны, или, лучше сказать, непропорциональны моим доходам, поскольку мне приходилось соответствующим образом одеваться, учить и, конечно, думать и верить. Кроме того, я терял много времени. А поскольку я учительствовал не для блага моих ближних, а для того, чтобы заработать на хлеб, на этом поприще я потерпел неудачу. Я пытался найти себя, занимаясь торговлей, и вскоре понял, что понадобится лет десять, чтобы чего-нибудь добиться, но тогда уж я наверняка буду где-нибудь на пути к преисподней». Никто не может сравниться с ним в презрении к так называемым «делам». При одном упоминании этой гемы из него брызжет желчь. «Вся наша деятельность не отмечена печатью мысли и не согрета чувством,— писал

5—1736 19Q

он.— В ней нет ничего такого, за что можно было бы отдать жизнь или хотя бы пару перчаток». «Если большинство наших купцов и банков не обанкротится, моя вера в фундаментальные законы мира будет поколеблена.

Изготовление карандашей, учительство, торговля были, таким образом, поочередно отвергнуты, и Торо, сделав стратегический ход, изменил ориентацию. Он понял, что может обеспечить себе кров и пищу практически даром; у Адмета никогда еще не было такого нерадивого раба. Торо хотелось стать философом, подобно восточным мудрецам, но при этом он всегда оставался философом-янки. Даже при его специфическом отношении к деньгам, иначе говоря, к «системе личной экономии», он был очень расчетлив, вполне в духе янки, и к бедности относился как к своего рода «бизнесу». И все же система его зиждется на одной или двух основных идеях, которые, мне кажется, приходят в голову всем думающим юношам, но которые городские дядюшки быстро из них выколачивают. В самом деле, во всех нападках Торо на господствующие мнения есть какое-то молодое бунтарство. Подобно «трудным вопросам» ребенка, они ставят в тупик ортодоксально мыслящих людей. Они, конечно, понимают, что все этб — совершеннейший вздор, знают, что ответ существует, но он как-то не приходит им в голову. Так и с его «системой экономии». Он подходит к теме с совершенно неожиданной стороны, так что привычные аргументы не годятся. Он говорит на ином языке, в котором не существует привычных штампов, используемых защитой. Возникает такое чувство, как если бы мы многие годы сражались с противником, соблюдая правила поединка, и вдруг увидели перед собой бойца, который не стесняется наносить удары ниже пояса. «Стоимость вещи определяется 'количеством того, что вы называете жизнью, которое следует за нее заплатить немедленно или в рассрочку»,— пишет Торо. Мне уже приходилось формулировать эту мысль ранее, и, возможно, несколько яснее: мы получаем деньги ценой свободы. Наряду с этими двумя тезисами возможен по меньшей мере еще один, который читатель сформулирует сам. Из них следует, что человеку, может статься, придется слишком дорого платить за пропитание и жилье, платить, как говорил Торо, своей жизнью или, как выразился я, отдать за них всю свою наличную свободу, став рабом до скончания дней. Следует учитывать две вещи: качество того, что мы покупаем, и цену, которую нам приходится платить. Хотите ли вы жить на тысячу фунтов в год, на две тысячи или же на десять тысяч? И можете ли вы себе позволить столько тратить? Все это дело вкуса, но никоим образом не долга, как обычно считают. Однако подтверждения этого мнения вы не найдете ни у каких авторитетов. Нет его и в Библии. Конечно, будучи богатым, вы могли бы сделать много добра, но это весьма маловероятно. Немногие так поступают. Умение делать деньги не имеет ничего общего с умением совершать добрые дела, более того, обогащение отнюдь не готовит человека к тому, чтобы он мог творить добро. «Деньги не были бы мне лишними,— пишет Торо,— но сложность заключается в том, что я не стремлюсь расширить свои возможности, поэтому я не готов к тому, чтобы мне делали больше предложений». Люди тешат себя иллюзией о том, что, обладай они известным доходом, они смогут удовлетворять свои нужды и проявлять большую щедрость по отношению к окружающим. Но щедрым быть трудно в равной мере тем, кто живет на двести, и тем, кто живет на тридцать тысяч фунтов в год, за исключением, пожалуй, членов парламента.

Итак, вкусы Торо вполне определились. Он любил свободу, любил быть хозяином своего времени, любил давать поблажку скорее уму, чем телу, плотным обедам он предпочитал прогулки, расхожим соображениям — свои собственные мысли, а спокойную, ничем не стесненную жизнь среди лесов — нудной работе за конторкой банка. Таковы были его склонности, и он был исполнен решимости следовать им. Бедняк вынужден на чем-то экономить. Торо решил экономить на пище и жилье. «Когда обеспе-чиваешь себе самое необходимое для жизни,— пишет Торо,— совсем не обязательно стремиться к роскоши. Перед вами открывается другой путь: теперь, когда вы свободны от необходимости исполнять тяжелую работу, вы можете сделать из жизни приключение». Торо обеспечил себе жилище, кое-какую одежду и хлеб насущный — и все это за самую ничтожную сумму. Затем, освободившись от «необходимости исполнять тяжелую работу», он посвятил свой досуг восточной философии, изучению природы и науке самосовершенствования.

Благоразумие, которое повелевает нам всем брать пример с муравьев и делать запасы на черный день, не было у Торо в чести. Он предпочитал ему веру, хотя вкладывал в это понятие содержание, отличное от общепринятого. Когда он обеспечил себе все необходимое для жизни, он предпочел не задумываться о возможных случайностях и не беспокоиться о грядущем дне. Он терпеть не мог людей, которые «осмеливаются жить только в расчете на помощь общества взаимного страхования, которое обязано достойно их похоронить». Сам он доверял людям, но не слишком. «Мы можем гораздо больше надеяться на помощь ближнего,— писал он.— Как многого мы не делаем! А что, если бы мы заболели?» Затем не без сарказма изобразил современное общество следующим образом: «Мы весь день начеку, а вечером нехотя творим молитву и отдаем себя во власть неопределенности». Маловероятно, что слова Торо окажут какое- либо влияние на читающую публику, которая пренебрегает даже предписаниями своей религии. И все же, желая того или нет, мы пускаемся в такие же рискованные авантюры: мы ставим на карту все свое состояние, ручаясь за свое здоровье и порядочность наших ближних. Страшно подумать, сколько людей теряют при этом свои ставки.

В 1845 году, в возрасте двадцати восьми лет, когда самые энергичные молодые люди так или иначе подчиняются общепринятым нормам, Торо с капиталом чуть меньше пяти фунтов, одолжив топор, прошел лесом к Уолденскому пруду и начал свой эксперимент новой жизни. Он построил домик и вернул топор владельцу — «острее, чем брал его», как он заметил не без законной гордости. Он вспахал участок земли, на котором посадил бобы, горох, картофель и кукурузу. Он пек хлеб, обрабатывал землю, работал землемером в течение полутора летних месяцев, нанимался плотничать или исполнять другую работу, а умел он многое. Заработанных таким образом денег ему хватило на пять лет, причем большую часть лета и зиму он был совершенно свободен. Вы можете сказать, что, работая полтора месяца из пяти лет, обходясь нехитрой пищей, работая для разрядки на своем поле, человек «тунеядствует», даром получая и

кров и пропитание. Но следует отдать ему должное, в его случае это было не так, ибо «тунеядец» был постоянно занят. Он с полным правом мог сказать: «Люди мудрые и опытные считают, что ты не сумеешь сделать этого, а ты попробуй и увидишь, что это тебе под силу». А насколько удивительно его заключение: «Я убежден, что прокормить себя на этой земле—не тяжкий труд, а приятное занятие, если только жить просто и мудро. Вспомним, что основные занятия неразвитых наций являются развлечением для наций цивилизованных ».

Когда ему надоела подобная жизнь, он отказался от нее с той же легкостью, с какой ее начинал. Есть люди, которые могли бы решиться на второе, но из ложного тщеславия не сделали бы первого. Таковы отшельники. Однако эксперимент Торо не был для него каким-то фетишем; он делал то, что ему хотелось. Пять лет—4 вполне достаточный срок для того, чтобы убедиться в успехе эксперимента трансценденталиста-янки. Замечательна даже не столько умеренность Торо в еде — у него это было врожденным. Людям, которые иначе устроены, это качество трудно перенять. Торо не открыл здесь чего-то нового: бедные университетские студенты всегда питались столь же скудно. Замечателен его здравый взгляд на мир, то, насколько глубоко он понял значение денег и как решил для себя вопрос о богатстве и о средствах к существованию. Оставляя в стороне его странности, скажем, что он постиг истину, универсальную по своему значению, и жил в полном соответствии с ней. В современной жизни деньги играют двоякую роль. Некоторое их количество, в зависимости от величины наших потребностей и нашей способности контролировать эти потребности, является необходимым для каждого. Но, сверх того, деньги становятся товаром, который мы вольны покупать или нет, роскошью, которую мы можем себе либо позволить, либо отказаться от нее, подобно любым другим предметам роскоши. Есть много вещей, доставляющих нам наслаждение, которые мы можем на законном основании предпочесть деньгам,— чистую совесть, например, жизнь на природе, женщину, которая нам нравится. Это заключение может показаться тривиальным, плоским и самоочевидным, но достаточно посмотреть вокруг, чтобы убедиться, как редко люди в нашем обществе признают его истинность. Не исключено, что и мы сами, подумав, решим тратить немного меньше

усилий для добывания денег и немного больше воспользуемся прелестью свободы.

III

«Если ты сделал что-то только ради заработка, считай, что ты попусту потратил время» (то есть ничего не сделал, он имел в виду). В его письмах есть два места (оба, как ни странно, касаются дров), которые нужно поставить рядом, чтобы понять их правильно. В них заключена самая суть того, что представляет собой работа, которую мы делаем не ради заработка, а ради чего-то более высокого. Вот первое из них: «Сегодня вечером я сжег огромное дерево, а зачем? На днях я расплатился за него с м-ром Тарбеллом, но это был не окончательный расчет. Он-то взял с меня недорого. Когда-нибудь меня спросят: «А сколько дров вы сожгли?» Страшно подумать, что следующим вопросом будет такой: „А что вы делали, пока грелись перед огнем?"» Даже после того как мы расквитаемся с Адметом в лице м-ра Тарбелла, возникает, как видите, вторая проблема. Заработать на жизнь — это еще не все. Либо работа наша должна быть полезна обществу, либо должно обнаружиться какое-то другое следствие ее. Жить—довольно трудное дело, но сам факт существования на этой земле еще не делает вам чести. У нас должно быть оправдание перед собственной совестью за то, что мы продолжаем существовать в этом перенаселенном мире. Если бы Торо просто жил в своем домике на Уолдене, любовался деревьями, изучал повадки птиц и рыб, наслаждался чистым воздухом, собственной добродетелью и читал мудрые книги — этакий эгоистический бездельник, занятый лишь собственным совершенствованием,—ему удалось бы перехитрить Адмета. Но, если быть верным метафоре, в конце концов его душой завладел бы дьявол. Те, кто способен вообще обходиться без труда и жить в Аркадии благодаря «собственным средствам», и даже те, кто, отказываясь от излишеств, доводит количество необходимой работы до полутора месяцев в году и обеспечивает себе таким образом больше свободы, обязаны выполнять высокий моральный долг — служить обществу.

Второй отрывок таков: «Существует более глубокое и согревающее гепло, которого обычно не замечают. Оно возникает до того, как вы растопите печь. Я имею в виду тепло, создаваемое работой,— настоящий фимиам. Заготавливая дрова, я так согрелся и душой и телом, что, когда работа была закончена, я чуть было не продал дрова мусорщику, поскольку уже извлек из них все тепло». Разумный труд сам по себе приятен и полезен, и, если он приносит вам удовольствие, можете считать, что, как говорил Торо, «вы не просто заработали деньги», но заработали средства на жизнь, радость, здоровье и моральное удовлетворение, все разом. В другом месте он замечает: «Мы должны на небольшой площади нашего бытия произвести огромный объем работы». И затем восклицает: «Как это удивительно устроено, что художник совершенствуется, посвящая себя искусству!» Мы можем уклониться от неприятной работы, но лишь в том случае, если делаем ту, которая нам нравится. Даже Аполлон осмелился бы уклониться от службы у Адмета лишь ради каких-то более высоких дел. Мы все должны трудиться ради самого труда, или, говоря словами Торо, «делать дело, которое нас захватывает целиком, неважно какое, лишь бы оно было честным». Самой плодотворной работой является та, которая соединяет в процессе ее совершения наибольшее количество душевных и физиче-ских сил человека, такая работа, которой он отдается со рвением и которую оставляет с сожалением, работа, которая приносит усталость от труда, а не от пресыщения, которая всегда будет новой, возбуждающей фантазию. Такая работа помогает человеку сохранить целостность, укрепляет его нервы; она не дает ем) уснуть или сбиться с пути, обостряет его самосознание и в то же время поднимает над прозаическими заботами; она дает ему вознаграждение за труд и удовольствие от приятного занятия. Вот в чем должно заключаться искусство для подлинного художника, искусство, которого почти лишены другие, менее личные виды деятельности. Другие профессии стоят далеко в стороне от основного дела жизни. Искусство же находится в центре всего того, что делает и чувствует художник, оно имеет непосредственное отношение к его жизненному опыту, руководит им и в счастье и в несчастье, становится как бы частью его биографии. По словам Гёте,

То, что раньше звучало, вернется опять;

Радость с бедой в единой сливаются песне.

Для Торо искусством стала литература. Именно с ней были связаны его самые смелые помыслы. Он любил хорошие книги и верил в них. По его удачному выражению, «ни с какой публичной трибуны жизнь не видна в таком истинном, неприкрашенном свете, как через литературу». Но литературу он любил героическую. «Книги — не те, которые доставляют нам низменное удовольствие, но те, в которых каждая мысль смела, которые непонятны праздному и неинтересны робкому, которые делают нас опасными для существующих институтов,— такие книги называю я хорошими». Он не считал, что их легко читать. «Язык, на котором написаны героические книги, в наше время всеобщего упадка всегда будет языком мертвым, хотя книги эти и печатаются по-английски. Мы должны с большим трудом искать значение каждого слова, каждой строчки, а в таких понятиях, как мудрость, доблесть, великодушие, угадывать более глубокий смысл, чем при-нято в них вкладывать». Он не считал также, что эти книги легко писать. «Высокая проза, столь же возвышенная, как и высокая поэзия, вызывает у нас даже больше уважения,— пишет Торо,— поскольку она более надежно держит эту высоту, а ее жизнь гораздо больше одушевлена величием мысли. Если поэт чаще всего лишь совершает вылазку, подобно парфянам, и вновь отступает, отстреливаясь на ходу, то писатель-прозаик, напротив, воюет, как римлянин: он одержал множество побед и основал много колоний». Мы можем спросить себя почти со страхом, действительно ли такая проза есть или она существует лишь в нашем воображении? Обычно большая часть самых лучших книг представляет собой балласт, а те книги, в которых смелость мысли соединяется с изяществом стиля, можно сосчитать на пальцах. Я задумался, какая же книга на английском языке может удовлетворить требования Торо о том, чтобы стиль был под стать поэзии, а смысл — и оригинальным и героическим... Мне пришел в голову только один пример — мильтоновская «Ареопагитика». Никакой другой книги я пока не припомню. Ясно по крайней мере одно: если вы не желаете читать ничего банального, вам незачем обзаводиться большой библиотекой, а если вы хотите и писать в таком же духе, то обнаружите, что словно созданы для этого.

Торо, вероятно, сочинял во время прогулок. Во всяком случае, ходьба и сочинение были для него взаимосвязаны. Так, он сообщает нам, что «чем больше он прошел, тем больше написал». В одном месте он называл «простоту и энергичность украшениями стиля». Это утверждение слишком парадоксально, чтобы быть абсолютно верным. В другом месте он замечает: «Что касается стиля — если, конечно, вам есть что сказать,— то он столь же естественно выходит из-под вашего пера, как вода вытекает из трубы». Мы можем вложить очень широкий смысл во фразу «если вам есть что сказать». Когда истина без кажущегося усилия выходит из-под пера, облаченная в соответствующую форму, это происходит именно потому, что работа была практически завершена ценой многих усилий еще до того, как вы сели за письменный стол. Фразы обретают совершенство выражения и ложатся на бумагу с той же легкостью, с какой падает на землю спелый плод, благодаря интенсивной работе мысли. И если Торо писал не задумываясь за письменным столом, это происходило именно потому, что он хорошо все обдумывал во время прогулки. Ясность, сжатость и красота слога приходят только после глубокого и длительного знакомства с предметом. Те, кому писательский труд дается легко, обычно, подобно Вальтеру Скотту, удовлетворяются меньшей степенью совершенства, чем та, которой они могли бы достигнуть. Говорят о чистых рукописях Шекспира. Но сам стиль поэта и тот факт, что существуют различные варианты «Гамлета», доказывают, что господа Хемминг и Конделл заблуждаются. Они просто незнакомы с такой простой вещью, как чистовой вариант... Тому, кто возобновляет трагедию с новым составом исполнителей, приходится тщательно продумывать все детали заранее. Сам Торо, несмотря на опровержения, служит примером поиска в одном направлении, доведенного до крайности. О том, что он стремился найти героический стиль, свидетельствуют не только отдельные блестящие пассажи, но умышленная парадоксальность стиля. «Вы, должно быть, понимаете, что я парадоксалист и всеми силами пытаюсь создать необычный эффект»,— пишет он. И далее, как бы поясняя свою мысль: «Кто, услышав однажды музыкальную мелодию, не станет бояться говорить слишком цветисто?» В эссе о Карлейле он замечал по этому поводу соверщенно недвусмысленно: «Никогда еще истина не была изложена с такой выразительностью, что казалось—лучше сказать невозможно». Итак, Торо любил иносказательность, не обычность стиля не потому, что он увлекался литературой Востока, но потому, что считал:. люди должны понимать и хорошо представлять себе, о чем он пишет. Он был прав в самом широком смысле, но что касается метода письма, здесь, мне кажется, он брел наугад. Литература не менее традиционное искусство, чем живопись или скульптура, но она не так впечатляет, как они, поскольку является искусством наиболее всеобъемлющим из всех трех. Слушая музыкальную мелодию, глядя на красивую женщину, реку, большой город или звездную ночь, испытываешь отчаяние из-за невозможности передать их красоту посредством языка. Для того чтобы достигнуть подобной выразительности, которая кажется невозможной из-за самой специфики литературы, писатель должен прибегать к отбору, что является по существу негативной эмфазой. Торо подошел к признанию права художника отбрасывать все то, что не соответствует его замыслу. Таким путем мы добываем чистое золото; подобным же образом хорошо написанная биография высокого духом человека благодаря самому методу отбора фактов производит на читателя гораздо большее впечатление. Но пойти дальше и, подобно Торо, прибегнуть к прямому преувеличению значило бы отойти от более сдержанной классической традиции и насторожить читателя. Когда вы представляете половину как целое, нельзя сказать, что вы выражаете свою мысль более энергично, вы лишь выражаете иную мысль, которая принадлежит не вам.

Настоящей темой Торо было самосовершенствование и суровая критика общественной жизни. Именно здесь лучше всего проявляется свежесть и удивительная резкость его ума. Именно здесь его стиль становится простым и энергичным и, по его собственному определению, «орнаментальным». Но такой стиль не был для него обязательным. Он, между прочим, прибегал к нему в книгах совершенно иного содержания. «Уолден, или Жизнь в лесу», «Неделя на Конкорде и Мерримаке», «Мейнские леса» — вот какие заглавия ему нравятся. Его тонкое критическое чутье, возможно, подсказывало ему, что настоящей задачей литературы является повествование. В повествовании, и только в нем одном, литература выявляет все свои возможности и меньше всего проигрывает от своих несовершенств. Поскольку сухое морализаторство и абстрактные рассуждения требуют для воспри- ятия отхода от конкретных фактов, они никогда, не смогут произвести на читателя полного и совершенно верного впечатления. Истина, даже в литературе, должна быть облечена в плоть и кровь, иначе она ничего не скажет людям. Понятно отсюда воздействие анекдота на неразвитые умы, понятно и то, что хорошие биографии и создания вдохновенного искусства не только гораздо занимательней, но дают читателю гораздо больше, чем книги по теории или собрания правил. Сам Торо не мог придавать своим идеям художественный облик, его талант был иного свойства. Но он пытался достигнуть того же эффекта и воздействовать на читателя таким же образом, соединяя размышления с собственным опытом естественной жизни.

Как я уже отмечал, Торо любил природу. То свойство, которое в картине мы называем загадочностью и которое характеризует, в частности, внешний облик мира и его воздействие на наши чувства, Торо всегда пытался воспроизвести в своих книгах. Значение природных явлений, их неизменная новизна для наших чувств, волнующий отклик, который они рождают в душе человека, продолжали удивлять и вдохновлять его. Я думаю, ему казалось, что, если бы мы описывали факты более или менее точно и в то же время не в спокойной манере, а со страстью влюбленного, Мы бы смогли запечатлеть на страницах книг великолепие предмета изображения. И если бы это произошло, между мыслями человека и явлениями природы могла бы возникнуть иная и очень поучительная связь. Эту цель он преследовал всю жизнь, подобно тому, как ребенок с сачком для бабочек охотится за крупной птицей. Он писал другу: «Вот что я предложу тебе: сформулируй для себя точно и полно, что тебе дала та прогулка в горы, возвращайся к этому описанию вновь и вновь, пока не увидишь, что основной смысл твоего опыта запечатлен в нем, и не испытаешь удовлетворения. Не думай, что тебе удастся сделать это хорошо с первого же раза или хотя бы с десятого, но не отступай. Когда после долгого перерыва тебе покажется, что ты схватил самую суть, удвой свои старания и объясни самому себе, что значит для тебя эта гора. Совсем не обязательно, чтобы очерк был длинным, но для того, чтобы сделать его коротким, тебе придется потрудиться». Таков его метод, не совсем обычный для человека, который считал, что фразы должны «ложиться на бумагу так же легко, как вода вытекает из трубы». Лучшим, что Торо удалось сделать в этом плане, были, мне кажется, описания рыб в «Неделе». Они поражают яркостью и правдивостью изображения и счастливым соответствием художественной формы, которую ему редко удавалось превзойти.

Что бы Торо ни описывал, он делал это с помощью честной и добротной прозы, состоящей из крепко сбитых предложений, при этом он не прибегал к помощи не свойственного прозе ритма. Кроме того, в его работе заметен переход — не скажу, чтобы к лучшему,— ко все более прозаическому стилю, пока он в конце концов не погрузился полностью в стихию прозаического. Эмерсон пишет, что он однажды сказал Торо: «Кто не хотел бы написать произведение, которое могли бы читать все, что-нибудь вроде «Робинзона Крузо»? И кто не испытывает сожаления от того, что в его книге мало ярких «материалистических» описаний, которые так нравятся всем?» Замечу мимоходом, что в «Робинзоне» нас восхищают не «материалистические» описания, но романтиче-ский и философский смысл книги. Подобные описания производят прямо противоположный эффект, когда в «Полковнике Джеке» мы читаем об управлении плантацией. Подозреваю, что на Торо повлияло это высказывание Эмерсона или сходное с ним по смыслу. Отличительной чертой его стиля становились все более и более детальные «материалистические» описания. Он брался за дело с упорством составителя путеводителей: тщательно записывал в дневник не только все важное в своей жизни, но все то, что могло быть важным в жизни других; не только то, что оказывало хоть какое-то влияние на него, но все, что он слышал и видел. Его страсть поубавилась, может быть, потому, что описывать эмоции, которые владели им, было несовместимо с «материалистическим» подходом. И как бы завершая долгую эволюцию, он из моральных соображений предпочел очистить последние свои работы от спасительного юмора. Он не был одним из тех авторов, которые научились, по его словам, «избавляться от собственной скуки». Он обрушивает ее на читателя полной мерой в таких книгах, как «Мыс Код» или «Янки в Канаде». Он говорил о последней, что ему не удалось выразить в ней себя. Бог свидетель, это так. Можно думать, что ему не удалось отразить в ней и Канаду. «Ничто не может вывести из себя мужественного человека, кроме скуки»,— записал он однажды. Поистине, немногие книги представляют собой чтение более скучное, чем «Янки в Канаде».

Только три его книги всегда будут доставлять радость читателям: «Неделя», «Уолден» и собрание писем. Что касается его поэзии, то ее сущность выражена в точных и образных словах Эмерсона: «Тимьян и майоран — еще не мед». В поэзии, как и в прозе, он в большой степени полагался на доброжелательность читателя и писал во всех отношениях честно. Нужно было очень верить в читателя, чтобы надеяться, что смысл его лучших произведений поймут многие, а скучнейшие описания в его худших произведениях взволнуют хоть кого-нибудь. «Но боги,— говорил он,— не слышат грубых или диссонирующих звуков, о чем свидетельствует эхо. Я знаю, что природа, которой я посылаю эти звуки, настолько богата, что она чудесным образом исправит и воссоздаст заново мою самую неумелую мелодию».

IV

«Что означает тот факт,— восклицает Торо,— что душа, которая потеряла всякую веру в себя, может вызвать в другой душе бесконечное доверие, даже если она исполнена отчаяния?» Этот вопрос — иллюстрация только что приведенных слов. Он является ключом к его пониманию дружбы. Больше никто, насколько я знаю, не говорил так возвышенно и правдиво о дружеских отношениях. Я не думаю, что ценность этого урока уменьшится, если он преподан нам человеком, который во многих отношениях не слишком годится для роли наставника в этой области. Холодный эгоизм в его отношениях с людьми помог ему яснее увидеть интеллектуальную основу той взаимной терпимости и теплоты, которую МЬ1 называем дружбой. Признание ее важности обретает особую силу, если оно исходит от человека неуживчивого и замкнутого, о котором его друг заметил столь же остроумно, сколь и верно: «Я люблю Генри, но не могу сказать, чтобы он мне нравился».

Он научился дышать таким разреженным и бодрящим воздухом на горных вершинах размышлений, что его нельзя было убедить в том, что есть разница между любовью и дружбой. Он, конечно, был слишком глубоким наблюдателем, чтобы не заметить, что «в отношениях между мужчинами и женщинами существует естественная свобода и широта взглядов». В то же время он считал, что «для дружбы пол не имеет значения». Возможно, в каком-то отношении его слова и верны, но они были сказаны в неведении. Мы, возможно, будем гораздо ближе к истине, если назовем любовь фундаментом для более глубокой и свободной дружбы, чем та, которая не зиждется на любви. В отношениях между двумя людьми существуют и всегда существовали чувства, которые переходят в конце концов в любовь.

Чтобы дружба была настоящей, считает Торо, у обоих должны быть сходные характеры и положение. «Мы не те, кто мы есть,— пишет он,— и уважаем друг друга не за то, что мы есть, но за то, чем можем быть». «Друг — это человек, который делает нам честь, ожидая от нас проявления всех добродетелей, человек, способный оценить их». «Друг ничего не требует от нас, кроме того, чтобы мы приняли, бережно хранили и не предали его благоговения перед нами». «Достоинство дружбы, делающее ее прочной, состоит в том, что она существует на более высоком уровне, чем участники дружеского союза дают основания предполагать». Иначе говоря, Торо возносит дружбу на пьедестал. В этих высказываниях заключена суть дружбы, а последнее предложение, в частности, подобно лучу света в темноте, проясняет многие тайны. Мы бываем разными с разными друзьями. Но если приглядеться получше, можно увидеть, что каждая такая связь покоится на некоем обожествлении человека. С каждым другом мы должны поддерживать по крайней мере одно определенное представление о себе, хоть мы не смогли бы выразить в словах, какое именно. Так, когда нам плохо, мы идем к другу или женщине, которую любим, не с тем, чтобы услышать, что мы лучше, чем о нас думают, но чтобы быть лучше на самом деле. Мы ищем этого общества, чтобы поздравить себя с собственным хорошим поведением. Поэтому любая фальшь в отношениях, любое недопонимание или неверно понятые слова могут испортить всякую радость от таких визитов. Торо говорит: «Только люди любящие знают цену истины». И еще: «Они требуют слов и дел, когда подлинные отношения выражаются в словах и

делах».

Но поскольку все мы хуже, чем о нас думают друзья, и все мы честно играем роль, которая выше наших возможностей, такие отношения перестают удовлетворять обе стороны. «Мы скорее уйдем, чем упрекнем друга,— пишет Торо,— ибо наше недовольство слишком обоснованно, чтобы его можно было высказать вслух». «Мы не имеем права ненавидеть никого так, как друга».

Ослабить ненависти Очищающий огонь— Значит предать любовь И на душу взять грех.

Любовь не слепа, она не прощает. «Ах, поверь мне,— поется в песне,— у Любви есть глаза». Чем теснее наши отношения, тем острее мы чувствуем недостатки тех, кого любим. Именно потому что мы любим друга и готовы завтра умереть за него, мы не прощаем и никогда не простим ему его пороков. Если хотите узнать о недостатках человека, обратитесь к его друзьям. Они не скажут, но они знают. В том-то и заключается великодушие и мужество любви, что она выносит это знание и не меняется.

Нужен был такой хладнокровный и сдержанный человек, как Торо, чтобы признать и высказать эту истину. Любовь менее рассудочная считает долгом скрыть те недостатки, которые ей лучше всего видны. Но он лишен сентиментальности и смотрит на любовь с высоты. У него нет иллюзий. Он в равной мере искренен и в любви и в ненависти и относится к ним бережно, как к драгоценным камням. Редко встречается такой художник, который, если можно так выразиться, не стремится прикрыть лысину на портрете жизни. Он эгоист, он не помнит или не считает нужным сказать о том, что в наших отношени-ях с друзьями мы разочаровываемся в самих себе в девяносто девять раз чаще, чем в друге, что именно мы больше всего оказываемся недостойными той любви, которая связывает нас, что поступки друга являются для нас упреком и в то же время вдохновляют нас на новые дела. Торо—человек сухой, ограниченный и эгоистичный. В дружбе он ищет выгоды, моральной выгоды, конечно, но все же выгоды для себя. Если вы — тот тип человека, которого я хотел бы иметь своим другом, наивно замечает он, «мое образование не позволяет мне пренебречь вашим обществом». Его образование! Как будто друг—словарь! И при этом ни единого слова о радостях, смехе, поцелуях, о чем-либо, напоминающем нам о плоти и крови. Поистине, нет ничего странного в том, что он так хорошо понимал рыб. Можно понять слова его друга, которого мы уже цитировали: «Когда я беру его за руку, мне кажется, что я пожимаю руку вязу».

По сути дела, он не находил удовлетворения в дружбе. Он признавался, будто бы ему не раз казалось, что он нашел наконец свой идеал, но всякий раз что-то нарушало почти установившиеся отношения. А на что еще он мог рассчитывать, если, по удачному выражению Карлейля, «не хотел притереться» к другу? Так будет всегда, если вы к своим друзьям заходите лишь мимоходом, как если бы вы шли посмотреть на игру в крикет, да и то не для получения удовольствия, а для самообразования или для того только, чтобы делать ставки. Он считал, что мы встречаемся слишком часто, не успев обрести друг для друга новизны, когда нам еще нечего сказать. Но ведь дружба—нечто большее, чем «общество взаимного совершенствования». Такой она должна быть, но это вовсе не основная ее цель, она не должна даже четко осознаваться. Если бы Торо был больше похож на человека, чем на вяз, он бы почувствовал, что видит своих друзей слишком редко; он бы получил от простых и длительных общений с ними ту радость, о которой в его философии нет ни слова... Можно было бы напомнить ему его же собственные слова о любви: «Мы не должны сдерживаться, но отдаваться ей целиком. Однако у людей обычно не хватает воображения, чтобы относиться к человеку так, как они относятся к работе. Другое дело, если надо смастерить бочонок». Да, или читать восточных философов! Нашим отношениям мешает не то, чем мы занимаемся, но то, ^jtq мы позволяем этим занятиям отвлекать нас от друзей. Ничто не дается даром в этом мире. Настоящей любви не бывает без преданности. Преданность—это практика любви, которой она живет. Если вы. будете щедрее, если уплатите за любовь достаточным «количеством того, что называется жизнью», тогда, безусловно, ваши отношения—с женой или дру-гом— будут легкими, естественными, приятными и в то же время способствующими вашему совершенствованию настолько, что время — месяцы и годы — покажется мгновением, а доброта — наслаждением.

Секрет его одиночества заключается не в мизантропии, которой он не грешил, но отчасти в его всепоглоща-ющей страсти к самосовершенствованию, а отчасти в реальном несовершенстве общественных отношений. Нельзя сказать, чтобы он плохо относился к своим собратьям, но он не выносил самих форм общественной жизни. Он мог полюбить человека за какие-то реальные достоинства, как явствует из его замечательного описания канадского лесоруба в «Уолдене». Но он не соглашался «брести по трясине глупости и общественных предрассудков». В его глазах общество было, мне кажется, прямой противоположностью дружбе, поскольку общение в нем происходит на более низком уровне, чем его участники дают нам основание предполагать. Светский разговор даже с самым блестящим человеком обычно дает неизменно меньше, чем разговор с ним, как выражаются французы, в «комитете из двух». А Торо хотел сердечности, ему было недостаточно поверхностного общения даже вдвоем. Он не мог ворваться в гостиную и — говоря на матросском жаргоне — «отрезать от берега» кого-то, бросившего якорь в этом унылом порту. Даже мысли об этом у него не возникало. Думаю, он любил книги и природу столь же сильно и почти столь же глубоко, как он любил людей — со всеми их слабостями и недостатками.

«Что касается спора о достоинствах одиночества и общества,— заключает он,— любые сравнения здесь неуместны. Спорить об этом — все равно что прохлаждаться на лужайке у подножия горы вместо того, чтобы упорно взбираться на ее вершину. Вы, разумеется, будете рады любой компании, чтобы совершить восхождение вместе, разве не так? Как поется в песне, согласны ли вы вместе со мной пойти на смерть? Дело не в том, что мы предпочитаем одиночество, а в том, что стремимся ввысь. При этом, чем выше мы поднимаемся, тем быстрее редеет наша компания, пока рядом не останется никого. Так что мы стоим перед выборНет ничего необычного или чрезмерного в утверждении, что давать—лучше, чем брать, а служить—лучше, чем пользоваться услугами наших друзей, но главное, если нет речи о служении ни с той, ни с другой стороны,— что мы, подобно естественному человеку, полу-чаем удовольствие от общения с ними. Странно и в каких-то отношениях даже огорчительно, что писателя всегда легче всего оспорить, обратившись к его же собственным произведениям. Приведем в заключение слова Торо, как будто адресованные ему самому: «Не будьте слишком нравственны, иначе вы лишите себя многих жизненных благ... Во всякой басне есть мораль, но людям невинным нравится сама фабула».

V

«Единственная обязанность, которую я имею право брать на себя, заключается в том, чтобы в каждый данный момент делать то, что я считаю справедливым». «Зачем ехать за границу или даже идти на соседнюю улицу, чтобы получить совет у соседа?» «У нас есть самый ближайший сосед, который живет в нашей душе и все время говорит нам, как нужно поступать. Но мы ждем, пока наш сосед по улице даст нам неверный, но более простой совет. Большую часть из того, что мои соседи называют добром, я в душе своей считаю злом». Быть самим собой, стать тем, чем ты способен стать,— вот единственная цель жизни. Только тогда, когда мы «не выполняем своего предназначения», дело для нас «становится долгом, за невыполнение которого нас осуждают». «Я люблю дикую природу не меньше, чем добро»,— пишет Торо. И далее: «Жизнь добродетельного человека сделает мир не намного лучше, чем жизнь разбойника, ибо вечные законы проявляются так же неизбежно и в нарушении и в соблюдении их, а наши жизни— обратите внимание на эти слова—поддерживает почти равный расход какой-то одной добродетели». Если Торо и был человеком ограниченным, все же следует признать, что он умел формулировать необычные доктрины. «Что касается делания добра,— пишет он,— то это одна из профессий, желающих заниматься которой хоть отбавляй. Я тоже отдал ей дань, но как это ни странно, она не пришлась мне по вкусу, чему я очень рад. Возможно, мне не следует добросовестно и упорно пренебрегать своим истинным призванием ради того, чтобы делать добрые дела, которых ждет от меня общество и которые спасут мир от уничтожения. Я верю, что подобная, но неизмеримо большая твердость, проявленная в чем-то другом, есть именно то, что сейчас сохраняет мир. Если вам когда-нибудь случится заниматься подобной филантропией, пусть ваша левая рука не знает, что делает правая, ибо и знать этого не стоит». В другом месте Торо возвращается к этой теме и поясняет свою мысль следующим образом: «Если я когда-либо и сделал кому-либо добро в том смысле, который люди вкладывают в это понятие, это было нечто необычное, но незначительное по сравнению с тем добром или злом, которое я постоянно творю, оставаясь самим собой».

В этой неколебимой вере в себя, в равнодушии к чаяниям, думам и страданиям других есть какое-то грубое благородство, нечто варварское и в то же время царственное. Нигде в его работах я не нахожу и следа сострадания. Отчасти это следствие его теории, в соответствии с которой мир слишком таинствен, чтобы критиковать его. Он с полной убежденностью вопрошает: «Какое право я имею печалиться, если я не перестаю удивляться?» Но это его качество явилось в гораздо большей степени результатом равнодушия и чувства превосходства, заложенных в его характере. Он вырос здоровым, уравновешенным и. нечувствительным к ужасам жизни, подобно тому как на поле битвы вырастает зеленый лавр. Именно благодаря этим качествам он не смог по справедливости оценить учение Христа. Хотя он понимал отдельные заповеди лучше, чем христиане, в жизни он все же стремился к совершенно иным целям. Действительность вызывала в нем столь противоположные чувства, что смысл христианской доктрины в целом, видимо, либо ускользнул от него, либо оставил его равнодушным. Он был способен понять идеализм христианства, но сам был лишен столь многих свойственных человеку качеств, что не признавал гуманистическую сущность этого учения. Он говорил, что Христос не дал нам правила, которое годилось бы для этого мира, ибо не понял сути заповедей Христа. Те идеи, которые кажутся нам неприемлемыми, как бы вовсе и не существуют для ума. Лучше понять этот недостаток Торо нам, возможно, помогут достоинства Уитмена, который, я уверен, является учеником Торо. То, что Торо произносил шепотом, Уитмен провозглашал во весь голос. Это та же доктрина, но как различны ее воплощения! Тот же аргумент, но он приводит к совершенно иному выводу!- Торо обладал большим запасом юмора до того, как отучил себя от него, отказавшись, таким образом, от лучшего качества, которое человек разумный получает по праву рождения. Уитмен появился на свет, не обремененный юмором и не стыдящийся этого. И все же сухой, абстрактной, ограниченной оказалась именно теория Торо. Из двух философий, столь схожих по существу, одна преследует Самосовершенствование (и чем-то похожа на злую собаку), вторая — философия человека, обладающего прекрасным здоровьем, который рано встает по утрам и отправляется на поиски нимфы Счастье, пышногрудой, веселой, жизнерадостной. Счастье, по крайней мере, не одиноко. Оно испытывает радость от общения, любит других, поскольку его существование зависит от них. Оно утверждает радости жизни, в которых нет ничего предосудительного, и поощряет стремление к ним. Счастливый человек, доживи он хоть до тысячи лет, никогда не станет выбрасывать из текста предложения, окрашенные юмором. Тот, кто стремится к самосовершенствованию, постепенно превращается в педанта; если он к тому же не отличается хорошим здоровьем, то может стать уродом, подобным Оберману. А человек счастливый исполнен добродушия, и самый вид его помогает нам жить.

Та страсть к теоретизированию, какая была свойственна Торо, требует какого-то выхода в сфере действия. После всех его деклараций независимости построить домик на берегу Уолдена—не слишком ли этого мало? Он написал несколько книг, но это еще не является воплощением его доктрин на практике, ибо то же самое делали и в пригородных виллах. Он был счастлив — для него этого, может быть, и достаточно, но читатели не удовлетворены.

Мы, возможно, несправедливы к нему, но когда человек презирает и торговлю и филантропию, а его взгляды на добро настолько возвышенны, что он должен покинуть общество, чтобы культивировать их в одиночестве,— только какой-нибудь необычный шаг примирит нас с ним. Торо не принял мученическую смерть, но в том не его вина. Если бы представилась такая возможность, он бы повел себя героически. Однажды он таки пытался повлиять на ход истории. Он стал действующим лицом драмы, и его необычное поведение было странным образом характерно для этого эксцентричного и благородного человека.

Радикальные взгляды на необходимость отмены рабства вынудили его выступить против этого института. «Проголосовать за правое дело,— говорил он,— не значит еще сделать что-либо для него. Это значит лишь робко высказать свое желание, чтобы оно победило». Что касается его самого, то он ни на миг «не признал бы своим правительством ту политическую организацию, которая является также правительством рабов». «Я без колебаний заявляю,— продолжает он,— что те люди, которые называют себя аболиционистами, должны немедленно отказать в моральной и материальной поддержке правительству Массачусетса». Именно так он и сделал. В 1843 году он перестал платить подушный налог, но продолжал платить налог на ремонт дорог, поскольку, по его словам, хотел быть хорошим соседом, хотя и плохим подданным. Он больше не платил подушного налога правительству Массачусетса. С тех пор Торо отделился от государства, образовав свое собственное. Как он удачно выразился, «по сути дела, я объявил тихую войну государству на свой собственный манер. Правда, я буду брать от него все что можно, но это только естественно в таких случаях». Его посадили в тюрьму, но он был готов к этому. «При правительстве, которое несправедливо заключает своих граждан в тюрьму, самое подходящее место для справедливого человека — тюрьма. Я хорошо знаю, что если бы тысяча, или сто, или десять человек,

_ о

которых я мог бы назвать,— или даже один ЧЕСТНЫЙ человек в штате Массачусетс — отказались владеть робами, вышли бы из этого сообщества и были бы за это посажены в тюрьму, это означало бы уничтожение рабства в Америке. Неважно, если начало скромное: что однажды сделано хорошо, то сделано навечно». Такова была его теория гражданского неповиновения.

А что из этого получилось? Неизвестный доброжелатель заплатил за него налог и продолжал платить его год за годом, так что Торо мог бродить по лесу без помех. Он потерпел неудачу, но она мне не кажется таковой. Его необычный пример гражданского мужества при виде чудовищной несправедливости невольно производил впечатление даже на тех, кто смеялся над ним в те дни. Можно считать, что результаты его заключения в тюрьме в течение одной ночи перевесили полсотни голосов на следующих выборах. Если бы Торо обладал той же силой убеждения, как, скажем, Фальстаф, если бы он мог рассчитывать на группу единомышленников, как бы мала она ни была, если бы его примеру последовали сто или тридцать человек, я верю, это значительно приблизило бы царство свободы и справедливости. Мы относимся к преступлениям, чинимым нашим правительством, довольно спокойно, так как не являемся свидетелями тех страданий, которые они причиняют. Когда же мы видим, что они вызывают ужас в наших соотечественниках, видим, что наш сосед предпочитает сесть в тюрьму, чем быть пассивным соучастником этих преступлений, тогда даже самые бесчувственные из нас начинают осознавать их чудовищность.

Почти двадцать лет тому назад, когда капитан Джон Браун был схвачен в Харперс-Ферри, Торо первым выступил в его защиту. Аболиционисты говорили ему, что действия его преждевременны. «Я не спрашиваю вашего совета,— заявил он,— я посылал сказать вам, что собираюсь выступить с речью». Я употребил слово «защита», но Торо, по сути дела, говорил не с тем, чтобы защитить его; он даже заявил, что для блага дела было бы лучше, если бы Браун умер. Но он одобрил его восстание в таких словах, которые, мне кажется, Браун был бы рад услышать.

Так этот удивительный человек, в котором эксцентричность и независимый ум сочетались с характером сильным, цельным и чистым, шел по своему собственному пути усовершенствования в течение почти полувека. Гимнософист и лесной отшельник, он дважды вошел в политическую историю своей страны, хотя и не в роли главной фигуры

1882

1 Многие факты в этом эссе, среди них эпизод с белкой, взяты из книги «Торо: его жизнь и цели» Дж. А. Пейджа (псевдоним д-ра Джеппа).— Прим. авт.