История исследований

встречающиеся утрирования отдельных высказываний Ляпушкина. Так, он никогда не писал «о культурно-историческом запустении» на Левобережье в V—VII вв., с отрицанием которого выступила В. И. Ильинская, оспаривая тем самым мысли, которые никто, кроме нее самой, не высказывал. К тому же, пытаясь доказать, что хиатуса не было, она привлекла памятники разного времени, как V—VII вв., так и более ранние (см. с. 54, 108).

Литература, посвященная изучению культуры пеньковского типа, пока остается противоречивой и не дает ясных ответов на ряд важнейших вопросов, таких как хронология пеньковских древностей, их происхождение, этническая атрибуция, отношение к достоверно славянской культуре VIII—X вв. Д. Т. Березовцом, первым выделившим новый пласт древностей, было высказано мнение о том, что он оставлен славянами, а некоторые его отличия, особенно заметные в керамике, от раннеславянской (корчак- ской) культуры являются локальными. Вывод о славянской атрибуции пеньковской культуры получил признание в печати. Он был поддержан многими украинскими археологами-славистами, а также П. H Третьяковым, В. В. Седовым, Э. А. Сымоновичем и др. Правда, полного единства мнений не было достигнуто^если Березовец связывал эту культуру с уличами, то Седов — с антами, Третьяков — с антами и полянами. Между тем дело обстоит не так просто, как это представлялось исследователям.

Согласно Д. Т. Березовцу, биконическая керамика является признаком славянской атрибуции, поскольку встречается в слоях бесспорно славянских поселений. Этот вывод, однако, не был им обоснован. К числу пеньковских Березовец отнес все те селища, на которых была встречена биконическая керамика, независимо оттого, обнаружена она in situ или в переотложенном, нарушенном пахотой слое, содержащем разновременные отложения.

показывает, что на этом поселении представлены два разновременных комплекса. Подавляющее большинство жилищ Луга I содержит в основном лепную и раннегончарную керамику VIII—X вв., отдельные же жилища (2, 10, 12, 19, 20) — только чисто пеньковскую из биконических и округлобоких горшков, сосудов-зерновиков с валиком под краем венчика. Первый и второй комплексы обособлены друг от друга и в «горизонтальной стратиграфии».^{[143] [144] [145] [146] [147] [148] [149]}

Версия Д. Т. Березовца о тясминских памятниках как ряде переходных ступеней к культуре типа Луки-Райковецкой была воспринята в литературе по-разному, но для некоторых этногенетических концепций она стала одним из важнейших звеньев. Так, П. Н. Третьяков, принимая славянство пеньковской культуры за безусловное, видел в близости к ней синхронных древностей Подесенья одно из свидетельств славянской атрибуции последних, а также и зарубинецкой культуры, к которой, по его мнению, они восходят. Связующими элементами деснинской (кояочин- ской) и пеньковской культур, как он считал, являются керамика, форма жилищ, погребальный обряд.

В. В. Седов, как и П. Н. Третьяков, полагает, что пеньковская культура оставлена славянами. Однако если, по Третьякову, ее генетическую основу составили деснинские памятники предшествующей поры, постза- рубинецкие, то Седов решает этот вопрос иначе. Согласно ему, пеньковская культура складывается на основе одного из вариантов черняховской культуры, понимаемой им в качестве полиэтничной, связанной кроме антов с готами и сарматами. Такой вывод, как он считает, оправдан, во-первых, тем, что в Черняховских древностях имеются элементы, близкие представленным в культуре последующего времени; во-вторых, известным сообщением Иордана о столкновении антов с готами в середине IV в. Памятники пеньковского типа, по его мнению, составляют одну из трех локальных славянских групп середины I тыс., для каждой из которых характерны определенные жилища и керамика. Другую такую группу образуют памятники с керамикой пражского типа; третью — памятники северной прапольской культуры. Эти три группы соответствуют трем славянским общностям, известным Иордану: пеньковская — антам; пражская — скла- винам; прапольская, на севере Польши, — венедам. Лесостепные клады

VI— VII вв., по Седову, не могут считаться антскими, так как сосредоточены в основном на левом берегу Днепра, т. е. «вне территории, отводимой антам Иорданом, и содержат преимущественно вещи кочевников». Отсутствие преемственности между пеньковской и последующей славянской культурами он объясняет разгромом антов аварами в начале VII в.

С некоторыми из выдвинутых В. В. Седовым положений нельзя безоговорочно согласиться. Это касается прежде всего отождествления пеньковских племен с антами. Дело в том, что все достоверные сведения об антах в письменных источниках относятся главным образом к VI в., тогда как деньковские памятники в своей массе несомненно доживают до конца

VII— начала VIII в., т. е. до того времени, когда антского союза племен, очевидно, уже не существовало. Отсутствие хорошо выраженной связи между указанными памятниками и достоверно славянскими VIII—X вв. никак нельзя объяснить, как это делает Седов, разгромом антов аварами в начале VII в. В сообщении Феофилакта Симокатты, из которого исходит Седов, речь идет лишь о намерениях аварского кагана расправиться с антами. Было ли совершено нападение на антов войском Апсиха, а если и было, то какие последствия имело, можно лишь догадываться, ибо ни Феофилакт Симокатта, ни другие византийские историки об этом ничего не говорят. Кроме того, ни на одном поселении, относимом Седовым к пеньковской или антской культуре, не. обнаружено следов погрома, которые могут быть приписаны аварам. Да и верхней границей пеньковской культуры, как уже говорилось, не может считаться начало VII в. Скорее всего не прав Седов и в утверждении, что лесостепные клады не имеют отношения к пеньковской культуре. «Древности антов» получили распространение в пеньковском ареале и отвечают времени этой культуры. Украшения «антских» типов встречены на многих поселениях,т ак или иначе связанных с пеньковской культурой: Ханска II, Селиште в Молдавии, Семенки, Гайворон, Скибинцы на Южном Буге, Хитцы, Миклашевский на левом берегу Днепра и, др.

И. П. Русановой одной из первых были рассмотрены пеньковские памятники в качестве самостоятельного явления. В основу деления культур Верхнего и Среднего Поднепровья ею положена типология керамики, при этом для культуры пеньковского типа характерными названы горшки двух видов: биконические и округлобокие. Русанова склоняется к мнению о Черняховском происхождении данных форм. Оно подкрепляется тем ^[150]

аргументом, что биконическая керамика известна в черняховской культуре. Однако черняховские комплексы с керамикой, близкой пеньковской, сравнительно редки. Отдельные указанные Русановой аналогии (Бовшив, Рипнев и др.) ведут на Волынь, где, как известно, в древностях третьей четверти I тыс. ее практически нет. Кроме того, как отмечает и Русанова, биконические формы вовсе не преобладают в лепной керамике черняховской культуры и «никогда не бывают представленными в чистом виде». Очевидно и то, что если между пеньковской и предшествующей ей культурой существовали какие-то связи, то они должны обнаружиться не только в керамике, но и в других компонентах.

Помимо И. И. Ляпушкина против версии о раннем расселении славян на Среднем Днепре выступили Г. Ф. Корзухина и М. И. Артамонов. Корзухина, ранее не соглашавшаяся с тем, что клады принадлежали кочевникам, в конце 60-х гг. присоединилась в данном вопросе к Ляпушкину. Кочевниками, оставившими убор, она считала алано-болгар. Исходные положения, выдвинутые ею, заключаются в следующем: убор VI—начала VIII в. по происхождению связан с искусством Крыма и Северного Кавказа; отсутствие в лесостепном Левобережье массовых памятников VI — начала VIII в. означает, что здесь в это время не было оседлости. Согласно Артамонову, пеньковские древности и синхронные им клады лесостепи являются ингредиентами одной культуры — «пастырской», принадлежавшей болгарам-кутригурам. Как и Корзухина, Артамонов исходил из того, что в лесостепном Поднепровье в послегуннское время не было оседлости и отождествлял при этом поселения пеньковского типа со становищами кочевников. Однако по топографии и стратиграфии названные поселения ничем не отличаются от достоверно славянских VI—VII вв., располагавшихся к западу от Днепра. Они могут быть сопоставлены и с более северными, колочинскими, у которых, как справедливо отмечал П. Н. Третьяков, в целом тот же характер. То, что эти поселения оставлены земледельческим населением, видно из сравнения их с действительными стойбищами, исследованными в Придонье С. А. Плетневой, начисто лишенными культурного слоя, с характерными жилищами-юртами.

Памятники, отнесенные М. И. Артамоновым к «пастырской» культуре,— разнородные. Здесь и поселение Луг I, главный слой которого принадлежит к культуре типа Луки-Райковецкой и датируется VIII—X вв., и ряд селищ из числа открытых на Левобережье В. А. Ильинской и А. И. Тереножкиным, — Курган-Азак и др., в основном колочинского типа.

К сказанному можно добавить, что ареал пеньковской культуры совершенно не отвечает имеющимся сведениям о расселении в VI—VII вв. болгар-кутригуров, которые локализуются в степной полосе к востоку от Днепра вплоть до Дона, там, где древности, аналогичные лесостепным, ^{[151] [152] [153] [154] [155] неизвестны. В то же время письменные источники говорят о расселении славян от Дуная до Днепра. Прокопий же помещает антов еще далее на восток, «к северу от утигуров» — восточных болгар. Как бы ни относиться к данному свидетельству, из него со всей очевидностью следует, что славяне-анты являлись соседями болгар в Поднепровье. По М. И. Артамонову же получается, что славян-антов здесь в VI—VII вв. вообще не было и они граничили с болгарами где-то на Южном Буге или южных притоках Припяти, но это более чем сомнительно.}

Итак, с открытием пеньковской культуры стало очевидно, что разработка проблемы заселения славянами Среднего Поднепровья и этнической атрибуции кладов уже не может основываться исключительно на анализе предметов убора. Многое в изучении этой культуры уже сделано, но по ряду вопросов пока приходится довольствоваться спорными решениями.