Звук и смысл

Слова состоят из звуков — это известно каждому. Определенное сочетание звуков выражает определенный смысл. Такое единство звучания и значения и является словом.

Но давайте задумаемся над тем, почему именно это звукосочетание — например лес, книга, гулять, ребенок, хороший — выражает смысл? Иными словами, есть ли причинная связь между звуковой оболочкой и тем зна­чением, которое в нее вложено? Оказывается, такой связи нет.

обозначающих одно и то же. По-русски лес, а по-немецки Wald, по-русски кни­га, 2l по-английски book; русское гулять совсем не похоже на немецкое spazieren, французское se promener, английское to walk. Нет никакого сходства в русском ребенок, английском child, французском enfant. Ведь если бы между звуковым образом слова и его значением была какая-либо зависимость — например, оп­ределенные сочетания звуков выражали бы строго определенные типы значе­ний или же, напротив, тип значения обусловливал форму словесного знака, — то различий между языками не существовало бы.

А вот еще одно доказательство отсутствия связи между звучанием и смыслом. В ходе исторического развития слова меняют внешний облик, утрачивают одни значения и приобретают другие. Но эти два процесса — изменение формы и изменение содержания — идут как бы независимо друг от друга: слово может принять новый внешний вид, но по значению остаться тем же, что и раньше, и, наоборот, оно часто изменяет свое значение без перемены в звуковом облике. Например, слово сон в старину было двусложным; первым его гласным был не о, а более короткий (редуцированный) ъ, такой же звук произносился и в кон­це: сънъ. Затем первый гласный «прояснился» в о, а второй утратился — стали говорить и писать сон. Но значение этого слова осталось тем же самым.

Противоположный пример: существительное пиво в древности обозначало все, что можно пить (сравните современное питье).

Да и не обращаясь к истории, мы можем обнаружить, что, меняя в слове всего один звук, можно получить совершенно иной смысл: доклад — оклад — клад — лад — ад; с другой стороны, сильные звуковые несходства не сопро­вождаются столь же сильными несходствами в значениях: забастовка — стачка, кровать — койка, главный — основной, жадный — скупой, умереть — скон­чаться и т. п.

Подобных примеров можно привести сотни, но и этих достаточно, чтобы составить себе представление об относительной независимости звуковой обо­лочки слова и его значения.

Но что же значит — форма и смысл слова не связаны? Ведь мы можем опре­делить, что от чего образовано: воспитатель потому так называется, что он воспитывает; игровая комната потому именуется игровой, что в ней дети иг­рают в разные игры; прилагательное детский образовано от слова дети; про­гулка — от прогуливаться) и т. д. Какое же туг разобщение? Прямая связь!

Верно, связь есть, но не звука и смысла, а одного слова с другим, точнее — формы и значения одного слова с формой и значением другого. Сам же вопрос о зависимости звукового облика слова от его смысла (или наоборот) этими при­мерами нисколько не разрешается. И даже если начать выяснять происхожде­

ние слов воспитывать, игра, дети, гулять и сделать это вполне успешно, отыс­кав древние корни и вскрыв закономерности звуковых изменений, — нашего утверждения об отсутствии обусловливающей связи между звуком и смыслом мы все равно не опровергнем. Всегда можно будет задать тот же вопрос: а по­чему именно этот корень, это сочетание звуков выражает данный смысл? Ник­то не объяснит нам этого соответствия, не докажет его логической необходи­мости.

А все оттого, что языковой знак (слово) по самой своей природе условен: люди как бы приняли соглашение, чтобы стол назывался столом, лето — ле­том, соль — солью и т. д. При этом в разных языках, у разных народов это соглашение касается одних и тех же смыслов, но совершенно не похожих друг на друга по форме слов (примеры см.

Удивительно, что даже звукоподражательные слова — т. е. такие, которые обозначают, скажем, крик совы или кукушки, звон разбитого стекла, удар и т. п., — в разных языках звучат по-разному, хотя, казалось бы, и сова кричит, и стекло разбивается во всех странах одинаково. Все дело в различии фонетических (звуковых) систем, «обслуживающих» разные народы; отсюда и национальная специфика относительно наименования, разных естественных, физических звуков. «Русский и француз, — писал по этому поводу известный лингвист Н. В. Юшманов, — привыкли слышать куку [с ударением на втором слоге]; немец и англичанин привыкли к куку [с ударением на первом слоге; по-немецки пишется kuckuck, в английском cuckoo], а кукушка кукует одинаково во всех странах и для всех народов».

Кряканье утки у русских обозначается кря-кря, у французов—can-can, coin-coin, у румын — тас-тас, а в Дании — как rab-rab. Собачий лай, мяуканье кошки, мычанье коров, блеянье овец, крик гусей — все это, оказывается, имеет своеобразное по форме национально-языковое обозначение. Таким образом, даже в выражении столь простых и единообразных «смыслов» требуется пере­вод с одного языка на другие. А что же говорить о словах, называющих более сложные вещи и отношения!

Следует оговориться, что, когда мы ссылаемся на некое «соглашение» о зву­ковом выражении данного смысла, не надо понимать это слишком буквально. Никакого соглашения в явном виде, наподобие договоров, на самом деле нет и никогда не было. Речь идет лишь о национальной языковой традиции — приписывать данному слову данный смысл и употреблять его в речи в соответ­ствии с этой традицией.

Человек рождается в определенном национальном коллективе и усваивает именно те слова и с теми значениями, которые используют его соплеменни­ки — родители, друзья, сверстники. Лишь в детстве ему приходится задумы­ваться над вопросом: почему так называется? Но очень скоро этот вопрос, в

46-п.яо

большинстве случаев не получающий удовлетворительного ответа, перестает быть для ребенка актуальным: он начинает, как и вообще все люди, пользо­ваться языком автоматически, — для того чтобы с его помощью понять мир, людей, вещи.

Большинство людей относится к языку как к необходимому и единственно­му средству общения и мало размышляет над тем, как он устроен — это дело специалистов, филологов. (И во всем так: купив телевизор, я хочу им пользо­ваться — включить вилку в розетку, повернуть рычажок, увидеть изображение на экране, услышать речь или музыку, и для этого мне совсем не обязательно знать, как телевизор устроен, какие в нем лампы, каковы технические парамет­ры кинескопа и т. п.) Из неспециалистов в основном лишь дети и поэты удив­ляются звучанию слова, ищут в этом звучании особый (не видный всем!) смысл, особую выразительность.

Вот поэты-то, обостренно воспринимая оттенки смыслов, подчас находят связь между звучанием слова и его содержанием. «Море настолько чарует че­ловека, — писал в своей книге «Поэзия как волшебство» поэт первой полови­ны XX в. К. Бальмонт, — что, едва заговорив о нем, лишь его назвав, он уже становится поэтом... Разве в русском море, латинском таге, в полинезийском моана, в перепетом разными народами слове океан не слышится весь шум, весь протяжный шум этих водных громад, размерный объем великого гуда, и дымы туманов, и великость морского безмолвия? От немого безмолвия до орган­ного гула прилива и отлива, от безгласной тиши, в себе затаившейся, до пенно­го бега взмыленных коней Посейдона вся полносложная гамма оттенков вклю­чена в три эти магические слова — море, моана, океан».

Не правда ли, как мастерски подобраны слова, характеризующие море: в них так и слышится шум, гул, грохот шторма, шелест прибоя...

Еще более выпуклое «звукоизображение» явлений природы и действий мы найдем в стиховом творчестве, например, В.

Оттоль сорвался раз обвал И с тяжким грохотом упал,

И всю теснину между скал

Загородил, И Терека могущий вал

Остановил...

Или его же:

Шипенье пенистых бокалов И пунша пламень голубой!

Вы видите обвал, слышите его гул, вы живо представляете себе картину дружеской пирушки — и поэт достигает этих эффектов употреблением не только слов с соответствующими значениями, но и, главное, слов, звучанием под­черкивающих необходимые смыслы.

Мы внутренне готовы согласиться с тем, что и море недаром зовется морем, раз в самом его звуке слышится движение волн, и обвал — обвалом. А такие, кажется, и без перевода понятные слова, как колокол, громадный, вдребезги, писк, шуршанье, вздыбиться и др.! Что-то, несомненно, есть в облике, в звуча­нии этих и подобных им слов. Это «что-то» лингвисты называют внутрен­ней формой слова. Точнее: внутренняя форма — это способ соответствия между звучанием слова и его значением. Когда слово прозрачно по структуре, то его внутренняя форма проста: бумажный — сделанный из бумаги, червото­чина — отверстие, «выточенное» червем, отсрочить — передвинуть на дру­гой, более далекий срок и т. п. В этом — и только в этом, словообразователь­ном! — смысле говорят о связи формы и значения. Если же слово просто по строению и в нем трудно или невозможно выделить составные части, которые что-либо значили бы, или же это слово чужого языка, то люди могут (подобно Бальмонту), опираясь на свои ощущения, на свое восприятие формы данного слова, говорить об особой ее выразительности.

Вот два примера.

В «Повести о настоящем человеке» Б. Полевого один из героев радостно удивляется по поводу звучания некоторых немецких слов:

А знаете, хлопцы, как по-немецки цыпленок? Кюхельхен.

И действительно, эти немецкие слова звучат столь выразительно, что мы полностью разделяем мнение литературного персонажа об их внутренней форме.

Труднее согласиться нам с поручиком Ромашовым и Шурочкой, героями повести А. И. Куприна «Поединок»:

В немецком слове унзер Ромашову видится «что-то высокое-высокое, что-то худощавое и с жалом. Вроде как какое-то длинное, тонкое насекомое, и очень злое. — Унзер? — Шурочка подняла голову и, прищурясь, старалась предста­вить себе то, о чем говорил Ромашов. — Нет, погодите: это что-то зеленое, ост­рое. Ну да, ну да, конечно же, — насекомое! Вроде кузнечика, только противнее и злее.

Не останавливаясь сейчас на индивидуальных особенностях восприятия слов, попытаемся понять, как формируются коллективные или групповые пред­ставления о внутренней форме незнакомых или простых (непроизводных) слов. Почему мы согласны с оценкой поэта выразительной силы слов море и океан, с героем Полевого, определенным образом воспринимающим слова кюхельхен и глёклинг?

Прежде всего надо отметить, что ассоциации, связываемые со звучанием незнакомых слов, весьма расплывчаты, неопределенны: что-то нежное, нечто маленькое, какое-то высокое и тонкое.. Это не значение слова — в том интуи­тивном понимании этого термина, которым мы все владеем, — а скорее ощу­щения, неясные образы. Они рождаются не на пустом месте, а на представле­нии об одних звуках и звукосочетаниях родного языка как выражающих нечто светлое, круглое, веселое и т. п., а о других — как о выражающих что-то тем­ное, неприятное, угрожающее. «В российском языке, как кажется, — писал М. В. Ломоносов, — частое повторение письмени (т. е. буквы) а способство­вать может к изображению великолепия, великого пространства, глубины и вышины, также и внезапного страха; учащение письмен е,и,%,ю — к изобра­жению нежности, ласкательства, плачевных или малых вещей; чрез я показать можно приятность, увеселение, нежность и склонность; чрез о, у, ы — страш­ные и сильные вещи: гнев, зависть, боязнь и печаль».

Эти представления также очень неопределенны, размыты, их часто нелегко сформулировать словесно, но они, бесспорно, существуют в языковом созна­нии говорящих. Об этом свидетельствуют многочисленные эксперименты с восприятием звуков языка.

Например, различия в высоте тона, которым сопровождается произнесение гласных звуков, воспринимаются многими людьми как различия... цветовые! Низкий тон «окрашивается» в темный цвет, а высокий — в светлый. Связыва­ют с цветовыми различиями и звучание согласных. Но при этом любопытно, что согласные вызывают менее разнообразные цветовые ассоциации, чем глас­ные, которые могут ассоциироваться и с желтым, и с красным, и с другими цветами спектра. Так, а, самый свободный и широкий из гласных по артикуля­ции, большинством людей (которые участвовали в описываемых опытах) оце­нивался как красный, о — как белый или желтый, у и и — как синие, е — как

желтый или зеленый; согласный п воспринимался как серый или коричневый, т — как коричневый, в — как синий или серый и т. п.

В других опытах ученые задались целью выяснить, не оцениваются ли зву­ки речи и по иным, кроме цвета, признакам — например, по величине, силе, красоте и др. Оказалось, что оцениваются, и весьма любопытно. Звуки в, а, р, о воспринимаются как сильные, в противоположность ю, п'; звук х' оценивается как «плохой», «маленький», «хилый», «пассивный», а звук а, напротив, как «большой», «хороший», «активный»; к, ш, ж, с, ф, щ кажутся говорящим «ше­роховатыми», а о, щ м, л, у — «гладкими». Даже такие свойства, как храбрость, печаль, доброту, обнаруживают люди, владеющие русским языком, в различ­ных звуках родной речи: а и я—«храбрые», а с и х' — «трусливые»; а, р' и я — «радостные», а с', к, т'—«печальные»; д', н', л', м'—«добрые», аж,с,з,ф — «злые»...

Естественно возникает вопрос: а как в других языках? Так ли оценивают, скажем, немцы, англичане и представители других народов звуки своих язы­ков, соответствующие нашим a, о,п,рк т. д.? Если окажется, что восприятие звуков такое же (или во многом сходное), то поневоле придется признать, что языковым звукам, как бы их ни варьировали представители разных народно­стей, присущи изначальные значения. Но это же противоречит основному по­стулату лингвистики: звук не имеет значения, «бессмыслен»!

Эксперименты, проведенные советскими и зарубежными исследователями, показали, что в некоторых случаях возможно «универсальное» восприятие зву­ков представителями разных национальностей: например, высокие звуки вос­принимаются как «слабые» или «светлые», а низкие—как «сильные» или «тем­ные».

По всей вероятности, эти результаты должны быть объяснены некоторыми основными акустическими и артикуляционными свойствами звуков языка (не­зависимо от их национального своеобразия). Так, открытость артикуляции, как в а, о, звонкость, как в д, б, устойчиво связывается с признаками «большой», «многочисленный», «медленный», «массивный», а закрытость и глухость, на­против, с признаками «маленький», «слабый», «топкий». Любопытно, что во многих языках для обозначения чего-либо маленького используются слова, содержащие высокий звук и, а для обозначения чего-то большого — слова, содержащие низкий гласный у. (Есть и противоречащие этой закономерности факты: например, английское слово big, содержащее звук, близкий к русскому и, означает тем не менее 'большой'; сравните также русское великий.)

Значит, следует признать (с некоторыми оговорками) существование фо­нетического значения (этот термин и используется в описанных экспе­риментах) — весьма общего представления о «смысле» данного звука.

Однако так ли уж универсально фонетическое значение, как это видно из проведенных опытов? Не возникает ли оно под влиянием значений тех слов, в которых тот или иной звук чаще всего встречается? Фактам, доказывающим универсальностьзвуковых ассоциаций, можно противопоставить факты, кото­рые заставляют усомниться в правомерности этой гипотезы.

В другой группе экспериментов ученые исходили из предположения, что восприятие звуков национально окрашено, что оценки одного и того же звука неодинаковы у немца и венгра, англичанина и араба, у русского и вьетнамца. Это предположение подтвердилось, но не полностью. Оказалось, что общие оценки представителями разных национальностей одних звуков как «светлых» или «больших», а других — как «темных» или «маленьких» хорошо согласу­ются друг с другом. Причем у носителей близкородственных языков (скажем, русского и польского) это согласие лучше, чем у людей, владеющих, например, такими языками, как русский и вьетнамский. Однако в более конкретных, част­ных оценках наблюдаются значительные расхождения, которые говорят в пользу гипотезы о национальной специфике фонетического значения. Те зву­ки, которые русским кажутся «теплыми», или «сильными», или «веселыми», вьетнамцы воспринимают в связи с совершенно другими признаками, и наобо­рот.

Так кто же из ученых прав? Те ли, которые говорят об изначальности и уни­версальности фонетического значения, или же те, кто склонен видеть в звуко­вом символизме национально обусловленное явление?

Как это нередко бывает в науке, доля истины есть в результатах и той и другой групп экспериментов. Самые общие смысловые ассоциации — с вели­чиной, с цветом — обусловлены общими (для разных языков) артикуляцион­ными и акустическими свойствами звуков. Поэтому представления об одних звуках как о «больших» или «темных», а о других — как о «маленьких» или «светлых» свойственны людям разных национальностей. Более же конкрет­ные «образы», связываемые с различными звуками (например, по признакам «красивый — некрасивый», «жесткий — мягкий», «длинный — короткий» и т. п.), по всей видимости, своеобразны не только для каждого национально-языкового коллектива, но и для различных социальных групп.

Кроме того, на восприятие звука в связи с какими-либо смыслами влияет то, в каких словах он обычно встречается.

Если, по чисто случайным причинам, звук встречается в словах некоторого определенного смысла чаще, чем в других лексических группах, то этот смысл в обобщенном виде как бы проецируется на повторяющийся в словах звук, и этот звук, даже будучи изолированным, может вызывать у говорящих подсо­знательные смысловые ассоциации. Поясним сказанное на примерах. Звуки р ир' часто встречаются в словах со значением «шум»: гром, грохот, греметь,

взрыв, крик, скрежет, треск и т. п. Поэтому и сами звукир ир' связываются (в сознании говорящих по-русски) с общим значением шума К Недаром, оцени­вая звуки языка по специальной шкале качественных признаков, испытуемые часто высший, отрицательный или положительный, балл ставили, среди про­чих, и тому звуку, который встречается в слове, называющем данный признак. Вернувшись к тому месту этой главы, где перечислены звуки с их качествен­ными оценками, вы сами можете в этом убедиться: с признаком «большой» ассоциируется звук б, с синим цветом — звук и, с признаком «хилый» — звукх, с гладкостью —л, с шероховатостью — ш, щ...

Некоторые звукосочетания возможны (в русском языке) не во всех, а только в заимствованных словах: «мю» — мюрид, мюзик-холл, Камю и т. п.; «фё» — Фёдор, Фёкла, Фефёла (эти имена пришли к нам из древнегреческого языка). В первом случае — при восприятии сочетания «мю» — возникают неясные ассо­циации с «чем-то иностранным» (в самом деле, ни одного русского слова с этим сочетанием нет). Во втором случае ассоциации совсем иного рода: на­званные личные имена издавна распространены в среде крестьянства, как го­ворили в дореволюционной России, «простонародья», поэтому и сочетание «фё» связывается с чем-то простонародным, просторечным.

Сознание не отделяет в слове звуковую оболочку от содержания. Слово вос­принимается целостно, как некий «звукосмысл». Именно поэтому определен­ные сочетания звуков (не слова, а их кусочки) запечатлеваются у нас в мозгу как связанные с чем-то хорошим, а другие — как связанные с чем-то плохим.

По-видимому, этой особенностью нашего языкового сознания следует объяс­нить результаты эксперимента, о котором мы сейчас расскажем.

Нескольким испытуемым, хорошо владеющим русским языком, дают спи­сок, который состоит из выдуманных, несуществующих слов, и просят оце­нить каждое из них двумя знаками: «+», если слово вызывает положительные эмоции, или «-», если слово воспринимается как нечто неприятное, отталкива­ющее. Вот некоторые из этих слов; терилья, агабак, чунбих, луцеч, тибеш, гёр-кип, хазбуц, кулдом, кесуфа, яждец, рыдумер, щёшп, басарак, тизлина, чёги-пурт.

Как вы думаете, какие из них были оценены положительно, а какие отрица­тельно? Прежде чем читать следующий абзац, попробуйте сами расставить над словами знаки плюс и минус.

1 О случайности причин, по которым в составе слов со значением «шум» обычно содержитсяр или р', свидетельствуют два рода фактов: во-первых, есть слова с тем же общим значением, но не содержащие ни р, ни р' (шум, свист, вой, вопль и др.); во-вторых, эти звуки не менее часто встречаются и в словах с другим смыслом: сравните, например, рак, рыба, карась, креветка, пескарь, треска', друг, приятель, товарищ, родственник и т. п.

Расставили? А теперь сравните свои результаты с данными эксперимента: знак «+» получили слова терилъя,луцеч, тибеш, тизлина, агабак, гёркип, знак «_» — слова рыдумер, щёшп, кесуфа, яждец, кулдом; слова чунбих, хазбуц, чёшпурт, басарак одни испытуемые оценили знаком плюс, другие — знаком минус, причем тех и других оказалось примерно поровну.

Некоторые из опрошенных людей не только разнесли слова по двум груп­пам (+ и -), но и выразили свои представления о том, что бы могло значить то или иное слово. Эти представления весьма любопытны и на удивление конк­ретны.

Терилья, например, для одного из испытуемых — это «героиня романа, хо­рошенькая молоденькая девушка, очень добрая и отзывчивая»; для другого — «название страны, очень красивой и большой, в которой люди поют чудесные песни»; »для третьего — «музыкальный инструмент, необыкновенно мелодич­ный». Яждец одни воспринимают как ядовитое растение, другие — как имя лживого и хитрого героя романа, третьи — как слово, обозначающее ябеду или скверного старикашку, жадного и эгоистичного. Агабак — это «юноша 20 лет, высокий, красивый, хорошо сложен; очень волевой, сильный, великолепный человек, сама доброта». Басарак — «средневековый город, укрепленный тол­стыми стенами, глубокими рвами», а Кесуфа — «царь Басарака, жестокий, во­инственный, злой», при дворе которого служат Хазбуц — «учитель математи­ки, начитанный, высокообразованный, мягкосердечный, но требовательный», — и его ученик Чёшпурт, «большой лентяй, хотя и одаренный»...

Вот как разыгрывается наша фантазия при виде (и звучании) необыкновен­ных, никогда дотоле не виданных слов! Так что же мы говорим о каких-то об­щих, неясных звуко-смысловых ассоциациях?! Эти-то совсем конкретны! Как же они возникают, чем их объяснить?

Надо прежде всего сказать, что в только что описанном эксперименте мате­риалом испытания служили не отдельные звуки, а их сочетания, имеющие вид слова. Это очень важно помнить: каждый из перечисленных звуковых комплексов построен как слово, очень похож на слово (хотя и незнакомое). Поэтому у людей, участвовавших в эксперименте, «включались» не чисто з в у -ко-смысловые ассоциации, асловесн о-смысловые: подсознательно человек искал подобия этим незнакомым словам среди тех слов русского языка, кото­рые ему хорошо знакомы. И совсем не случайно при этом, что яждец, напри­мер, связывается с ябедой, с жадностью, а очень музыкальное по своему звуча­нию терилъя — с красивой девушкой, прекрасной страной или же с необыкно­венным по мелодичности музыкальным инструментом.

Разумеется, нельзя подобным образом объяснить все «толкования» экспе­риментальных слов — для этого пришлось бы проникнуть в самые тонкие ме­ханизмы психики человека (и не вообще человека, а каждого из тех, кто

принимал участие в опыте). А это пока что не под силу современной (очень могущественной!) науке.

Однако для целей, которые мы поставили в этом разделе книги, достаточно и полученных результатов. Они проливают ясный свет на характер звуко-смыс-ловых ассоциаций, свидетельствуя о существовании по крайней мере трех ти­пов таких ассоциаций.

Во-первых, это ассоциации между отдельным, изолированным зву­ком и некиим абстрактным смыслом — чаще всего это какой-нибудь признак: «большой», «низкий», «красивый» и т. п. Во-вторых, ассоциации между зву­косочетанием, которое часто встречается в словах, однородных по значению, по происхождению или по стилистической окраске, и теми, также достаточно отвлеченными, смыслами, которые выражаются этими словами. В-третьих, наше сознание способно устанавливать связи между звуковыми комплексами, оформленными, как слова, похожими на реальные слова, и некото­рыми значениями, иногда весьма конкретными, которые возникают в нашем мозгу на основе сопоставления, часто подсознательного, данных неизвестных нам слов со словами знакомыми.

Имея в виду только такого рода ассоциации, мы можем говорить о связи звучания и значения слов. Объективно же в языке (а не в сознании говорящих) звуковой облик слова и его содержание причинно не связаны, и в этом состоит условность языкового знака, немотивированность значения слова его звуковой формой.

Однако легко заметить, что до сих пор мы оперировали либо отдельными звуками, либо выдуманными словами, либо словами «простыми», непроизвод­ными (море, океан и т. п.). Но ведь тысячи слов в любом языке связаны друг с другом и по смыслу, и по форме, так как одни образованы от других и сами, в свою очередь, служат материалом для образования третьих.

В этом-то случае мы можем говорить о связи значения и звучания? Или же это связь иного характера? Здесь мы подходим к очень важному вопросу — вопросу о словообразовательной структуре слова, о том, как «укладывается» в эту структуру присущее слову значение.