Как живет слово в языке

Название этой главы (и всей книги) в известном смысле — метафора. Ведь в подлинном, логическом понимании никакой ж и з н и у слова быть не может!

Во-первых, каждому ясно, что это предмет не живой.

Если пристально вглядеться в течение нашей речи, присмотреться к тому, как ведет себя слово в ее потоке, если, наконец, проследить путь того или ино­го слова «во времени и в пространстве», то, пожалуй, сама собой придет на ум аналогия с живой жизнью: и в речи, и в истории слово живет, движется, рожда­ется, играет красками и звучанием, брызжет радостью или сверкает гневом, в нем бьется человеческая мысль и чувство. А многочисленные свидетельства о том, что слово бывает неподвластно человеку? Что оно «вырывается само по себе», оказывается «не к месту» или что, напротив, никак не дается в руки, не отыскивается в памяти, ускользает? «Нет на свете мук сильнее муки слова!» — воскликнул поэт, и, хотя, как все поэты, он немного преувеличивал, к воскли­цанию его нельзя не прислушаться.

Поневоле начинаешь думать о некоей «магии» слова, о тайнах словесного воздействия, о непростоте языка и сложных переливах в оттенках значения каждого слова, в его употреблении и еще о многом, что уместно назвать ем­ким, давним русским существительным «жизнь».

Язык — одно из древнейших явлений социальной действительности: чело­век говорит уже в течение многих сотен веков, а несколько тысячелетий тому назад он научился писать. Очевидно, что многие слова в языке уходят корнями в глубокую древность, и для того чтобы проследить их путь, необхо­димы тщательные, требующие многих знаний исследования.

Конечно, не каждый подготовлен настолько, чтобы читать специальные лингвистические работы. Однако есть и популярные книги, в которых просто, доступным языком и, главное, увлекательно рассказывается об истории слов. Это такие, например, книги, как «В мире слов» Б. В. Казанского, «Слово о сло­вах» Л. В. Успенского, «Из жизни слов» Эд. Вартаняна и др. Здесь можно най­ти интересные сведения об одной из двух названных выше сторон жизни сло­ва — временной, исторической, сведения о пути слова из глубокой древности до наших дней.

Так, например, наиболее древними являются слова самые обыденные: вода, идти, белый, гора, хорошо... Но они и самые трудные для истории языка: ведь для того чтобы докопаться до их первоистоков, надо заглянуть во времена, о которых осталось очень мало свидетельств! Первоначальная судьба этих слов, их «детство» до сих пор неизвестны нам доподлинно — существуют лишь бо­лее или менее вероятные догадки ученых о происхождении слова или указания на родство его с другими словами.

Так, оказывается, что слово вода — родня не только русским выдра ('живу­щая в воде') и ведро ('то, в чем вода'), так мало на него похожим, но и соответ­ствующим словам в литовском, древнеиндийском, латинском, а также во всех славянских языках. То же самое можно сказать и о глаголе идти, настолько древнем, что корни его отыскиваются в давно вымерших, исчезнувших с лица земли языках. Прилагательное белый, также очень старое, родственно древне­индийскому глаголу бхати 'светит, сияет*, древнеисландскому боль 'огонь' и литовскому бала 'болото'. Некоторые слова, происшедшие из одного корня, разошлись друг от друга настолько далеко, что сейчас не имеют ничего общего ни в строении, ни в смысле.

Слово дети, например, связано по происхождению с древнейшим корнем, обозначавшим 'кормить грудью, сосать'. Буквально дитя — тот, кто вскормлен молоком матери.

ществительного: ясли, как известно, это кормушка для скота. Но во втором зна­чении эта связь отсутствует (ясли — детское учреждение для самых малень­ких), и только внимательный исследователь и здесь уловит родство: место, где едят, питаются, — и место, где воспитывают (сравните такое же родство меж­ду значениями глаголов питать и воспитывать).

Более простым делом для этимолога (так называют ученого, занятого ис­следованием истории слов) является выяснение судьбы слов, родившихся два, три, даже пять веков назад: ведь в этом случае он может опираться на много­численные письменные источники—летописи, памятники религиозной и свет­ской литературы (а для XVII—XIX вв. и на художественную литературу в на­шем понимании этого термина), частную переписку и т. п., прослеживая тем самым особенности первоначального употребления слова. Однако и здесь дол­жно быть начеку, не обольщаться видимой простотой исследовательской зада­чи. Дело в том, что и за сравнительно короткий отрезок времени (одно-два столетия для языка срок небольшой) слово может претерпеть такие измене­ния, которые затемнят его происхождение, разорвут связи с его истоками.

Например, слово щепетильный в XVIII и начале XIX в. означало совсем не то, что сейчас. Мы говорим: Уж очень он щепетилен!^ — имея в виду педан­тичную строгость, исключительную корректность того, о ком идет речь, в от­ношениях с людьми, в обращении, в выполнении обязанностей и т. п. В старое же время существовали щепетильные лавки, где торговали щепетильным то­варом — то есть мелким, разным по ассортименту (мы бы сейчас назвали этот товар галантереей и парфюмерией).

В строках Пушкина: «Все, чем для прихоти обильной Торгует Лондон ще­петильный» — присутствует именно это, старинное значение, а не современ­ное (Лондон щепетильный — то есть речь идет о Лондоне и лондонцах, торгу­ющих галантереей и парфюмерией). Уже в пушкинские времена появилось и переносное (но еще не наше, не современное) значение прилагательного щепе­тильный. Говорили: щепетильно одетый господин, молодой человек — значит модный, франтоватый. Лишь к концу XIX столетия это слово начинает упо­требляться в том смысле, который привычен для нас.

Слово обыденный лет полтораста назад значило 'построенный или совер­шенный за один день': обыденный дом, обыденный путь (то есть путь, прой­денный за день). Когда с середины XIX века это слово начало менять свое зна­чение и стало употребляться в смысле 'обычный, обиходный' (этот смысл уже близок к современному употреблению слова: сейчас оно значит 'обыкновен­ный, заурядный'), некоторые поборники правильности русской речи горячо возражали против такого, как им казалось, искажения.

Писатель и автор знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даль сетовал: «В последнее время многие с чьей-то легкой руки

стали писать обыденный вместо обиходный, искаженье крайне ошибочное... Два русских профессора озаглавили книгу свою: Обыденная жизнь вместо обиходная; обыденная значит: суточная, однодневная».

В наше время слово обыденный в старом значении (на котором Даль наста­ивал как на единственном) сохранилось лишь в некоторых диалектах.

Любопытна история слова разношерстный. Мы привыкли употреблять его в таких сочетаниях, как разношерстная компания, разношерстная публика, — т. е. состоящая из разных, ни в чем не похожих друг на друга людей. В рассказе В. Г. Короленко «Марусина заимка» читаем: «...Население слободы было са­мое разношерстное. Тут были и киргизы, и ачинские татары из азиатской сте­пи, и старинные поселенцы Иркутской губернии». Но еще полтора века тому назад это определение применялось только по отношению к животным: разно­шерстные значит 'имеющие разную по окраске шерсть'.

Поднялся собачий лай, но разношерстная стая скоро побежала, помахивая хвостами, назад, увидевши, что это было знакомое лицо (Н. В. Гоголь);

Двор был полон всякой домашней птицы, разношерстных собак (И. А. Гон­чаров).

Сейчас буквальное значение этого прилагательного вспоминают редко, хотя в произведениях и писателей XX в. на него можно наткнуться:

На общественные базы двое суток гнали и тянули разношерстных овец и коз (М. А. Шолохов).

Изучение истории слов открывает такие стороны в их прошлой жизни, о которых почти невозможно догадаться. Так, например, слово интеллигенция, по внешнему облику воспринимаемое нами как иностранное, в действитель­ности создалось в русском языке, в России середины XIX в. Конечно, основа его иноязычная (от французского intelligence 'ум, разум'), но образовано оно на русской языковой почве, а затем было заимствовано другими языками.

Фамилией в старину называли семью (так используется это слово и в дру­гих языках, например в немецком и французском, откуда оно пришло к нам): говорили отец фамилии, большая фамилия. Профессором в XVIII в. считался любой учитель, и это соответствовало буквальному значению латинского су­ществительного professor 'тот, кто преподает, преподаватель'.

Слово олимпиада, которое может показаться новейшим заимствованием, на самом деле сравнительно давнее: русским оно известно с XVIII столетия. Но употреблялось оно совсем не в том смысле, который вкладываем мы в него сейчас: олимпиадой называли период в четыре года, четырехлетие (таков бук­вальный смысл этого слова в древнегреческом языке, откуда оно попало в со­временные европейские).

С другой стороны, слова, настолько привычные для нашего слуха и глаза, что думаешь о них как об употребляющихся испокон веку, — оказываются не столь уж древними. Например, еще в первой половине XIX в. образованный русский человек не знал таких слов, как неудачник, нудный, несуразный, измы­ваться, завсегдатай, самодур, шуршать и мн.

Иное слово «живет» в глухом углу, вдали от цивилизации. Но приходит вре­мя, и вездесущий журналист или чуткий к деревенскому говору писатель из­влекает слово из глуши, из безвестности, выталкивает его на всеобщее обозре­ние, как бы говоря: смотрите, какая прелесть, какая сила и волшебство вырази­тельности заключены в этом простом слове! Как ярко оно, как резко отличает­ся от своих литературных собратьев!..

Вот только один пример, взятый из повести Виктора Астафьева «Последний поклон»:

Мы проходили середину реки, самую стремнину. Называют ее стрежнем, селезнем, зерлом, стрелой, струной и еще как-то — не вспомню, но слова-то, слова все какие — одно другого звучней!

И бывает, дело не ограничивается одними восторгами — слово вовлекается в общий речевой оборот, делается литературным. Многие диалектные слова ввели в литературный язык Н. В. Гоголь, И. А. Гончаров, В. И. Даль, И. С. Тур­генев, Л. Н. Толстой, И. А. Бунин и другие русские писатели. (Это также одна из форм жизни слова — перемещение его из одной сферы употребления в другую, расширение поля его «деятельности».)

Так, слово неудачник впервые употребил И. А. Гончаров в романе «Обрыв». Яркое и образное головотяп ввел в употребление М. Е. Салтыков-Щедрин, нашедший это существительное в народных присловьях. Слова самодур, само­дурство, также диалектного происхождения, стали известны благодаря пье­сам А. Н. Островского и статье Н. А. Добролюбова «Темное царство». Из ор­ловских говоров позаимствовал И. С. Тургенев глагол шуршать; в его рассказе «Бежин луг», который хорошо знают наши читатели, находим такую фразу: Камыши, раздвигаясь, «шуршали», как говорится у нас [то есть на Орловщи-не]. С легкой руки писателя это выразительное словечко вошло в литератур­ный язык и прижилось в нем.

Некоторые слова, в отличие от тех, о которых речь шла выше, имеют инди­видуальных «родителей», т. е. нам известно, кто создал такое-то слово и когда.

Так, Н. М. Карамзин в 1791 г. в «Письмах русского путешественника» упо­требил слово промышленность, до той поры не существовавшее. И хотя, как и

во многих других случаях, то значение слова, которое живо сейчас (промыш­ленность 'отрасль народного хозяйства: предприятия, перерабатывающие сы­рье или разрабатывающие недра'), сформировалось не сразу и уже без помощи Карамзина, заслуга этого знаменитого русского писателя в «изобретении» сло­ва промышленность несомненна. Сейчас даже и представить себе трудно, как бы мы обходились без этого существительного. Пришлось бы употреблять толь­ко иностранное индустрия.

Слово народность, такое привычное в современной литературной критике, литературоведении, философии, родилось под пером русского писателя П. А. Вяземского. В 1819 г. в одной из своих статей Вяземский именно этим существительным перевел французское nationalite. Известны авторы таких слов, как злопыхательство (Салтыков-Щедрин), хлыщ и приживалка (оба ввел в употребление литератор Иван Панаев, современник и друг Некрасова) и др.

Не всякое найденное в народной речи или придуманное писателем слово прививается литературному языку. Одни, такие, как промышленность или на­родность, прочно укрепились в русском языке. Другие оказались менее долго­вечными и не смогли войти в общий речевой обиход, а остались приметами индивидуальной языковой манеры писателя или поэта. Это, например, многие из поэтических неологизмов В. Маяковского; таковы же в большинстве своем слова, изобретенные и употреблявшиеся популярным в начале XX в. поэтом Игорем Северянином, хотя некоторые из выдуманных им слов, особенно удач­ные по выразительности, прижились в общелитературном языке, как, напри­мер, слово бездарь.

Как мы видим, возраст слов неодинаков: кое-каким из них уже не по одной тысяче лет, а другие сравнительно молоды. Есть и слова-подростки, и слова-младенцы, только появившиеся на свет, но уже заявившие о себе как о полно­правных членах языковой семьи.

Судьба таких новых слов (или неологизмов) в жизни языка неодинакова. Одни вскоре после своего рождения или заимствования (из народных гово­ров или из других языков) используются очень широко и разносторонне: в русском языке XX в. это такие слова, как учеба, глухомань, косовица, непо­ладки, нехватка, напарник, комбайн, конвейер, такси,радио, кино и др. Жизнь иных подобна короткой вспышке: явившись яркими приметами определенно­го времени или этапа в развитии общества, они затем выходят из употребле­ния. Таковы, например, слова, связанные с революционными и послереволю­ционными годами: нэп, соглашатель, фабзаяц, отсталый элемент, смычка города и деревни и т. п. Третьи, едва родившись, тихо «умирают», не вызвав этим ни в ком особого сожаления: им не хватило точности, или выразитель­ности, или каких-либо других качеств, обеспечивающих слову его жизнестой­кость.

В отличие от живых организмов, слово может «воскресать», возвращаться к жизни после того, как оно, казалось бы, навсегда ушло из языка, умерло, после долгих лет забвения. Воскресая, оно начинает новую жизнь, которая часто мало напоминает жизнь первую.

Для комсомольца двадцатых годов, например, слово династия было накрепко связано со свергнутым строем. В его голове это слово могло соединяться с такими прилагательными, как царская, монархическая, и уж никак не со сло­вом рабочая. Но вот журналисты 50—60-х гг. XX в. решились именно на такое невозможное сочетание, тем самым переведя слово династия из разряда забы­тых, отринутых революцией в разряд почетных и современных. Рабочая дина­стия, шахтерская династия, династия сталеваров — эти сочетания можно было встретить на газетной полосе при описании семей с «наследуемой» про­фессией, в которых и отец, и дети, и их дети — рабочие (шахтеры, стале­вары).

Вельможей в старину называли знатного и богатого сановника {вельможа происходит от двух слов: велий, то есть великий, большой, имогу; буквально: это тот, кто многое может). Существительное не содержало в себе никакой от­рицательной оценки. После же революции оно эту оценку приобрело и сдела­лось словом-характеристикой: вельможа говорят о человеке, барственно-пре­небрежительно относящемся к окружающим.

Нередко устаревшие слова употребляют в шутку, чтобы придать своей речи иронический оттенок. — Кто сей отрок?— спрашивает отец у сына, кото­рый впервые привел в дом своего нового товарища. Подобное воскрешение слов и употребление их для создания комического эффекта в особенности ха­рактерно для литературной практики писателей-сатириков, фельетонистов; нередко оно и в газетной публицистике.

Вторая сторона жизни слова, как мы сказали вначале, — это его взаимоот­ношения с соседями, со словами, которые сосуществуют с ним в языке в дан­ное время. Если в первом случае, при выяснении истоков слова, обстоятельств его рождения и употребления, мы обращаемся к истории языка, то здесь глав­ную роль играет знание законов использования слова в речи.

— Какие еще законы?! — изумится иной скептически настроенный чита­тель. — Никаких законов в языке, в речи нет — это вам не физика. Говори, как хочешь, и всё, лишь бы тебя понимали. Просто лингвисты выдумывают какие-то законы, чтобы необходимостью изучать эти мнимые законы оправ­дать свое существование...

Тем не менее и в выборе слов (в процессе речи), и в сочетании их друг с другом, и в конструировании фраз и более сложных речевых «кусков» проявля­ются закономерности, возможно менее жесткие, чем в физике или в хи­мии, но все же достаточно определенные.

На это указывает хотя бы такой простой факт: мы не можем говорить «как хотим», а должны руководствоваться тем, как принято говорить в дан­ном обществе. А это значит, что, сами того не замечая, мы придерживаемся законов, правил, требований, запретов, которыми богаты грамматика и словарь любого языка. Постоянная и, подчеркиваю, не контролируемая сознанием ори­ентировка на общественно принятую, нормальную манеру речи создает иллю­зию, что говорим мы именно «как хотим».

Самые общеизвестные законы языка или, точнее, правила — это правила грамматического согласования слов в предложении. Нельзя по-русски говорить спелая яблоко, много бумагов, молодых людям и т. п. Необходимо, чтобы со­единяемые друг с другом слова были в «согласии» (отсюда и грамматический термин «согласование») по своим характеристикам — падежу, роду, числу и др.

Знание грамматических правил составляет необходимую часть школьного образования. Но употребление слова в речи регулируется не только этого рода правилами. Есть и другие, не менее обязательные, о которых, однако, знает далеко не каждый.

Как, например, соединяются в предложении существительное и его опреде­ление, подлежащее и сказуемое? Чего проще, скажет читатель, это известно любому пятикласснику! И будет прав только отчасти: пятикласснику известно о грамматическом согласовании слов в предложении, но он ничего не знает о так называемом согласовании смыслов.

Возьмем в качестве иллюстрации слово мальчик. Его значение содержит такие элементы, или «кусочки», смысла: 'человек' (сравните названия детены­шей животных: щенок, утенок и т. п.), 'мужской пол' (сравните: девочка — в этом слове соответствующий кусочек смысла другой — 'женский пол'), 'не­взрослость' (сравните: мужчина).

Слова, которые сочетаются в речи со словом мальчик, должны иметь в сво­их значениях такие элементы, которые легко соединялись бы, «сцеплялись» с элементами значения слова мальчик. Например, мы говорим: Мальчик чита­ет. В значении глагола читать есть элемент, указывающий, что выполнять действие, обозначаемое этим глаголом, может только человек* (вернитесь на несколько строк назад, и вы увидите этот элемент в значении слова маль­чик). В сочетаниях избалованный мальчик, капризный мальчик согласование происходит сразу по двум элементам: 'человек' и 'невзрослость' — ведь балу­ют чаще всего детей.

Если какое-либо слово не содержит в своем значении ни одного из перечис­ленных элементов, характеризующих значение слова .мальчик, то, строя сочета­ние или фразу, мы получим нечто необычное. Например: ^бодливый мальчик. Так сказать нельзя: в значении слова бодливый отсутствует элемент 'человек', зато есть элемент 'рогатое животное'. Если же кто-то все же хочет охарактери­зовать некоего мальчика именно этим прилагательным, то он тем самым срав­нивает человека с животным и, таким образом, как бы вводит в значение слова мальчик компонент 'рогатое животное' (я говорю «как бы вводит», подчерки­вая условность этого действия: на самом деле значение слова существует объек­тивно, и ничего прибавить к нему, так же как и отнять от него, нельзя).

По этой же причине невозможно сочетать слово мальчик и со многими дру­гими прилагательными, существительными и глаголами, значения которых не содержат указанных выше элементов. Очевидно, что нельзя сказать: ^мальчик буксует (ср.: колеса буксуют, паровоз буксует), *шестиламповыймальчик (ср.: шестиламповыйрадиоприемник), *дверь в мальчика (ср.: дверь в дом, в комна­ту) и т. п. Невозможно соединять его и с такими словами, в значениях которых есть элементы, противоречащие соответствующим элементам значения слова мальчик. Так, странно звучит сочетание ^старый мальчик, потому что в значе­нии прилагательного старый (применительно к человеку) содержится элемент 'взрослость' (ведь человек сначала достигает определенного возраста, стано­вится взрослым, а уж только потом старится).

Очень причудливы, а для иностранца, изучающего русский язык, подчас просто непостижимы правила употребления глаголов разных видов — совер­шенного и несовершенного. Подробнее вы прочтете об этом в главе «Загадки глагольного вида», здесь же мы ограничимся одним-двумя примерами.

Сочетаясь друг с другом в речи, глаголы совершенного и несовершенного вида ведут себя неодинаково. И это зависит не только от того, каков вид данно­го глагола, но и от его лексического значения, от его смысла. Одни глаголы как будто безразличны к тому, какой вид имеет соединяемая с ними глагольная форма — совершенный или несовершенный: можно сказать хотел делать уро-ки,хотел сделать уроки, захотел делать уроки, захотел сделать уроки. Смысл у этих высказываний, конечно, разный — эта разница обусловлена видовыми различиями глагольных форм: хотел — захотел, делать — сделать, — но все они правильны.

Но вот в газете я читаю начало такой фразы: «Тот, кто осмеливается воспро­тивиться законным требованиям...» Глаз невольно останавливается на оборо­те осмеливается воспротивиться — он неправилен, ненормален. Надо сказать либо осмеливается противиться, либо осмелился (осмелится) воспротивить­ся, т. е. у обоих глаголов должен быть либо несовершенный вид, либо совер­шенный.

Еще более прихотливы сочетания глаголов разных видов и разного (про­шедшего — настоящего — будущего) времени с обстоятельствами — со слова­ми и оборотами, которые указывают, в каких условиях, когда, где, с какой дли­тельностью и т. п. протекает действие. Сравните сочетания: никогда не писал, никогда не напишу — *никогда не написал; При встрече с ним они всегда раз­бегаются — *При встрече с ним они всегда разбежались; часто встречал — * часто встретил и т. п.

Вопросительное местоимение зачем не уживается рядом с глаголом совер­шенного вида, если этот глагол в неопределенной форме или в форме будущего времени. Ни один человек, владеющий русским языком, не скажет: *зачем ты спросишь? или *зачем написать?, а только: зачем спрашивать, зачем спраши­ваешь, зачем пишешь. Если же глагол в прошедшем времени, то таких ограни­чений нет: Зачем ты написал эту формулу?; Зачем сказали ему об этом?

На этих и других примерах мы подробно остановимся в дальнейших главах нашей книги, имея целью показать, что в языке действуют определенные зако­номерности, которым подчиняется употребление слова в речи. Эти закономер­ности касаются согласования не только внешних характеристик слов (грамма­тических), но и их внутренних свойств, их значений. Такое согласование назы­вается смысловым, и регулирующие его законы — одни из основных в языке.

Мы владеем этими законами интуитивно, т. е. не задумываемся над ними и даже не подозреваем об их существовании, а говорим и пишем так, как приня­то говорить и писать по-русски. Действие же закона проявляется при его нару­шении, тогда, когда человек в своей речи допускает ошибку. Изучая эти нару­шения и ошибки, лингвисты обнаруживают и в явном виде формулируют уп­равляющие нашей речью правила и запреты. Такие исследования показывают, что жизнь слова в языке, при поверхностном взгляде не представляющая со­бой какой-либо загадки и даже интереса, в действительности глубоко разнооб­разна и причудлива.