Краски слова и стили речи

...А она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать.

А. П. Чехов

Для изучения гидродинамики пленочной кон­денсации на вертикальных поверхностях в элект­рическом поле применены фото- и киносъемка с одновременным замером тепловых характеристик процесса конденсации.

Из статьи в научном журнале

Отказать ввиду отсутствия вышеозначенной тары.

Резолюция на заявлении

Посмотрите внимательно на приведенные отрывки. Они специально вы­браны из таких далеких друг от друга жанров, как художественное произведе­ние, научная статья и резолюция. Эти отрывки контрастны — по использо­ванным в них словам, по структуре фраз, по интонации.

Как мы уже говорили, существует стилистическая шкала, на которой можно разместить все средства языка. Она состоит из трех зон: высокий (или стро­гий) стиль, нейтральный и сниженный. Основным является нейтральный. Это своеобразная точка отсчета: не будь нейтрального стиля, нечему было бы про­тивопоставлять, с одной стороны, слова высокие, а с другой — сниженные. Нейтральное наименование у какой-либо вещи или у понятия есть всегда (или почти всегда), а высокие, торжественные и, с другой стороны, сниженные сти­листические соответствия менее регулярны. Михаилу Викторовичу Панову принадлежит формулировка следующей закономерности: «...слова окрашен­ных стилей должны иметь синоним в нейтральном стиле; слово нейтраль­ного стиля может иметь синоним в окрашенном стиле».

И действительно, если изобразить отношения между высоким, нейтраль­ным и сниженным стилями, то они будут выглядеть как таблица с не полнос­тью занятыми клетками:

Помещая то или иное слово в один из трех столбцов, мы основываемся на его эмоциональном значении, или эмоциональной окраске: по­чивать, вкушать, лик, скончаться, грядущий, внимать — это слова с высоким эмоциональным значением; дрыхнуть, жрать, морда, дать дуба, загнуться, кляча, лупить, надуть, объегорить — слова со сниженным эмоциональным значением, а у слов спать, есть, лицо, умереть, лошадь, бить, будущий, слу­шать, обмануть, читать, глобус эмоциональное значение равно нулю (но это не простой нуль, а значимый: ведь он входит в систему эмоционально-стилис­тических противопоставлений).

Эмоциональное значение большинства окрашенных единиц состоит из двух компонентов — смыслового и стилистического. Традиционно ряды слов типа

очи — глаза — гляделки; лоб — чело рассматривались как чисто стилистичес­кие синонимы. Но недавно исследователи языка обратили внимание на то, что стилистические различия этих слов являются производными от различий смыс­ловых: ведь очи — это не всякие глаза, а красивые, а коли так, то гляделками их ни при каких условиях не назовешь; напротив, низкий или прыщавый лоб только в шутку можно назвать челом.

Эмоциональное значение присуще самому слову независимо от конкретных условий его употребления. Больше того, оно, это значение, в известной мере определяет контексты и ситуации, в которых слово может быть употреблено.

Так, слова оболтус, верзила, канючить, норовить содержат такой эмоцио­нальный компонент, который не позволяет использовать их в «положительном» контексте. Никто всерьез не скажет: Посмотрите на этого привлекательного верзилу — какой он красивый и стройный. Или: Симпатичный оболтус норовил первым выполнить контрольную работу, а когда сдавал ее, то на­чинал весело канючить у преподавателя дополнительное задание.

Равным образом слово, в значении которого содержится элемент эмоцио­нальной возвышенности, неуместно в ситуации «приземленной», бытовой, в соседстве со словами, эмоциональная окраска которых контрастирует с эмоци­ональной окраской высокого слова. Только в шутку можно, например, сказать: Здоровенный синячище воссиял на его челе или: На грядущей неделе мне надо бы сходить постричься.

Писатели иногда намеренно совмещают в одном контексте, в одной фразе эмоционально разные слова и тем самым добиваются комического эффекта. Например, высокая лексика нарочно вводится в сниженный текст, соседствует с бытовыми словами.

У М. Е. Салтыкова-Щедрина читаем: Боткин свидетельствует, что у него в клинике один пациент-ревматик через четыре часа встал на ноги, взял одр свой и пошел в дом свой. У А. П. Чехова: Желаю наипаче всего здравство­вать и иметь хлеб насущный в достаточном для такого обжоры, как ты, количестве.

Когда разностильные слова соединяются в предложения не намеренно (го­ворящий или пишущий считают такое соединение вполне нормальным), то возникают стилистические ошибки. В одной газетной заметке, например, сообщалось, что в таком-то колхозе строители досрочно возвели коровник, а другая газета в официальном тексте извещала своих читателей: Вчера скон­чался главарь подпольной террористической организации... Уж если скон­чался, то глава или вождь, а если главарь, то, скорее всего, надо было сказать нейтрально умер.

Эмоциональная окраска слова обусловливает его функционирование в речи: архаичные и поэтому высокие по своей окраске слова, а также сниженная лек­сика неупотребительны в научном сочинении, в деловом документе, офици­альном послании. Если известна эмоциональная окраска слова, то можно с большой вероятностью указать и языковую разновидность, в которой слово обычно употребляется. Но для этого нужно знать, что это за разновидности языка, чем обусловлено их выделение.

Как мы уже знаем, язык используется с разными целями, в различных фун­кциях. Складывающиеся при таком употреблении языка отдельные его разно­видности принято называть функциональными стилями. Каждый из сти­лей характеризуется свойственными только ему стилистическими закономер­ностями в выборе, употреблении и сочетании языковых средств. Как писал выдающийся русский языковед акад. В. В. Виноградов, функциональный стиль —это «общественно осознанная и функционально обусловленная, внут­ренне объединенная совокупность приемов употребления, отбора и сочетания средств речевого общения в сфере того или иного общенародного, общенацио­нального языка, соотносительная с другими такими же способами выражения, которые служат для иных целей, выполняют иные функции в речевой обще­ственной практике данного народа».

Как же выделяются функциональные стили речи? Критерием деления лите­ратурного языка на функциональные области, если говорить упрощенно, слу­жит ответ на вопрос: для чего используется язык, для какой цели? Если мы ответим в данном случае: «Чтобы писать», а в другом — «Чтобы говорить», то получим дифференциацию языка на две большие, главные разновидности: книжно-письменную и устно-разговорную.

Книжный язык — достижение и достояние культуры. Он основной хра­нитель и передатчик культурной информации. Все виды непрямого, не непо­средственного (дистантного) общения осуществляются средствами книжного языка. Научные труды, художественную литературу, дипломатическую пере­писку, законодательство, делопроизводство, газетно-журнальную продукцию и многое другое невозможно себе представить без книжно-литературного язы­ка. Функции его огромны и с развитием цивилизации еще более усложняются. А это настоятельно требует обновления выразительных средств, их шлифовки, все более тонкой их стилистической градации.

Современный русский книжно-литературный язык — это мощное орудие коммуникации, общения. В нем есть все средства, необходимые для разнооб­разных целей общения и прежде всего—для выражения абстрактных понятий и отношений. Сложные связи, прослеживаемые учеными и писателями в мате­риальном и духовном мире, описываются научным языком, который, в сравне­нии с языком бытовым, труден, непонятен читателю-неспециалисту. Устная речевая традиция для этого не годится: невозможно передавать из уст в уста синтаксически громоздкие тексты. На письме же, в книге человек может по­зволить себе и довольно сложные построения: если адресат не поймет напи­санного с первого раза, он может вернуться к началу текста, вчитаться в него еще раз. Это свойство книжно-письменной речи ученые отмечают как одно из самых важных. Главное же ее достоинство в том, что «письмо обеспечивает безупречную сохранность текстов, написанных сто и более лет назад; оно уд­линяет время каждого текста (устная традиция постепенно меняет текст); тем самым оно усиливает способность литературного языка быть связью между поколениями» (М.

Если продолжить два данных выше ответа («чтобы писать» и «чтобы гово­рить») и указать в каждом случае: что и кому писать или говорить, с ка­кой целью ит. д., то мы получим дальнейшее членение книжно-письмен­ной и устно-разговорной разновидностей на функциональные стили.

В современной стилистике выделяются научны ^официально-дело­вой, публицистический стили книжно-письменной речи.

Существенной приметой научного стиля является специальная терминоло­гия, большое количество отвлеченных по своим значениям слов (таких как явление, процесс, качество, совершаться, рассматривать, однородный, раз­нообразие, дифференцировать и под.), сложный синтаксис, в котором преоб­ладают конструкции, обеспечивающие логически безупречное построение тек­ста. Некоторые сочетания слов употребляются здесь особенно часто и потому приобретают свойства оборотов-клише: анализ данных показывает; рассмот­реть проблему; на основании приведенных фактов; из сказанного следует и т. п.

Элементы, из которых строится высказывание в официально-деловом сти­ле, иного рода: вышеупомянутый, вменить в обязанность, принять меры в отношении Иванова, означенный, ввиду наличия затруднений и под. Синтак­сис деловых документов может быть также достаточно сложным, но природа этой сложности иная: ведь и предмет речи, и отношения между объектами здесь качественно иные, чем в области научной. Часто бывает необходимо указать связи и отношения между многочисленными объектами в пределах одного высказывания. Тогда появляются такие, например, длинные и запутанные (но при этом грамматически правильные) конструкции:

На ваше письмо от 14/1 за номером П-467/12, подписанное зам. директора завода тов. ... , сообщаем, что детали ГОСТ 4296-43 машин типа МШ-352, с приложенными к ним экземплярами инструкций по эксплуатации указанных машин, отгружены в ваш адрес... заводом стальконструкций 23/ХП 1971 в двух товарных вагонах № 134000247 и 845 772 024, о чем администрация завода из­вестила руководство вашего предприятия телеграммой от того же числа.

Конструктивная сложность этого отрывка из деловой переписки двух пред­приятий кажется достаточно оправданной в этом жанре (подобная фраза вы­глядела бы уродом, скажем, в газетном очерке, а в повести или критической статье была бы вообще невозможна).

В других видах деловых документов сложность языка не диктуется необхо­димостью. Поэтому, например, в заявлении, справке, записи в трудовой книж­ке преобладают относительно простые конструктивные формы, которые явля­ются устойчивыми клише, нормой для данного вида документа.

Публицистический стиль менее специфичен, чем научный и деловой, по набору стилистических средств, но ярко своеобразен по их организации в тек­сте. Здесь используются главным образом средства общеупотребительного язы­ка, но наряду с ними и научные термины, и конструкции делового стиля, и приемы художественной речи — сравнения, метафоры, эпитеты. Широко упо­требляются эмоционально окрашенные (высокие или сниженные) слова и обо­роты: вояж, безыдейный, свершения, пособник, агрессия, военщина, чудовищ­ные злодеяния, дать отпор, казенщина, головотяпы, охаивать и т. п.

Такое разнообразие используемых средств объясняется функциями публи­цистического стиля: не только сообщать или логически доказывать нечто, но и призывать, побуждать к активности, вообще эмоционально воздействовать на людей. Поэтому сочетание в одном высказывании стилистически разных ком­понентов превращается здесь в важную задачу, от удачного решения которой зависит действенность публицистического текста.

Вот образец агитационной публицистики, т. е. публицистики, использующей в качестве стилистических приемов прямое обращение к читателю, ритори­ческие вопросы и восклицания, ритмические повторы слов и конструкций и т. п. Этот образец взят из статьи И. Эренбурга о Франции 1944 г., борющейся с оккупантами, о роли французских писателей в этой борьбе:

Пора вспомнить о долге писателя, французский народ ждет горячих слов. Нужно поддержать партизан. Нужно поддержать сопротивляющихся. Не рас­суждениями, а человеческим дыханием. Слов великой ненависти ждет народ... Пришло время непримиримости. Франция истекает кровью в неравной борьбе. Пусть зазвенит рог Роланда! Велик французский народ, и бессмертны его музы. Когда падут стены темницы, мы услышим изумительные голоса новых писате­

лей, и они нам скажут про все, что пережил французский народ в эти неповтори­мые годы горя и славы.

Такие факторы, как тема сообщения, его цель, адресат, обусловливают не­однородность каждого функционального стиля. Эти факторы служат причи­ной дифференциации стилей на разные жанры.

В самом деле, пишет ли ученый для узкого круга специалистов, знакомит ли со своим исследованием представителей смежных наук, выступает на ту же тему в научно-популярном журнале или перед школьниками; описывает ли он проведенный им эксперимент или спорит с оппонентами, дает отзыв о чужом труде или показывает преимущества одних методов перед другими, подкреп­ляя аргументацию собственными оценками, — во всех этих случаях автор пользуется научным стилем, в большей или меньшей степени примешивая к нему элементы стилей других, например делового, публицистического, исполь­зуя в разных пропорциях средства книжного языка и разговорного.

Ярким примером могут быть отрывки из работ известного русского кораб­лестроителя академика Алексея Николаевича Крылова. Эти отрывки взяты: а) из научной статьи, написанной для людей общей с ним специальности, б) из доклада о механике корабля Русскому физико-химическому обществу, в) из со­общения на заседании комитета обороны (где были не только ученые), г) из статьи «Рассказ о моей жизни», напечатанной в газете «Красный флот», д) из мемуаров «Мои воспоминания», адресованных самым широким кругам чита­телей, но также содержащих элементы научного стиля.

а) Чтобы подобрать требуемое сечение балки по данному наибольшему мо- менту изгибающих сил, надо задать допускаемое предельное напряжение в наи- более удаленном от нейтральной оси слое и разделить изгибающий момент на это напряжение; получится момент инерции сечения. Иными словами, надо из- гибающий момент разделить на отношение момента инерции к расстоянию наи- более удаленного от нейтральной оси слоя («Строительная механика корабля»).

б) Чтобы корабль не был валок или, говоря морским языком, был бы остой- чив, выгодно его делать пошире, а чтобы он был «ходок», очевидно, что его надо делать подлиннее и поуже — требования противоположные. Мерою остойчиво- сти корабля служит его метацентрическая высота, т. е. возвышение метацентра над центром тяжести корабля. Чем это возвышение больше, тем корабль остой- чивее («Физика в морском деле». Доклад Русскому физико-химическому обще- ству 14 января 1914 г.).

в) Установка муфт Дженни повышает точность наводки, но это не все, надо еще систему «совмещения стрелок», чтобы наводчику у орудия не вводить по- стоянно поправок на изменение видимого расстояния, поправок целика и пр., а просто совмещать стрелки: одну прикрепленную к орудию, а другую — автома- тически управляемую счетными приборами из центрального поста. Этим мет- кость огня значительно повышается, а корабль для того и строится, чтобы, стре-

ляя, попадать в противника, а не в воду и небо (Выступление на заседании комитета обороны).

г) Мне предложили разработать вопрос о килевой качке корабля и устано- вить, насколько корабль качается носом и кормой и какой нужно учесть запас глубины под килем, чтобы обеспечить безопасность прохода [корабля] в любую погоду («Рассказ о моей жизни», газета «Красный флот», 16 марта 1939 г.).

д) (Рассказывая о подводной лодке): Лодка эта была совершенно дурацкая: профиль вроде этакого автомобиля («Мои воспоминания»).

Сопоставьте эти отрывки и внимательно проанализируйте лексические и стилистические особенности. Анализ покажет, как варьируются языковые сред­ства в зависимости от адресата (читателя или слушателя).

Жанрово-речевое варьирование делового стиля определяется в меньшей степени адресатом, а в большей — сферой канцелярско-деловой деятельности. Сравните разные виды отношений: между государственной властью и населе­нием (законы, указы, постановления; жалобы, предложения и т. п.), между на­чальством и подчиненными (директивы, приказы, выговоры, благодарности, с одной стороны, и заявления, отчеты, объяснительные записки — с другой), между предприятиями и ведомствами (все виды деловой переписки, договоры, обязательства), наконец, деловое общение отдельных людей.

Как видим, в разных функциональных стилях и речевых жанрах высокая, нейтральная и сниженная лексика представлена неодинаково. Больше того, пропорция, соотношение разных эмоциональных средств и приемы их сочета­ния друг с другом — важнейшая отличительная черта каждого функциональ­ного стиля, каждого жанра.

Разговорный язык не делится столь четко, как книжно-письменный, на функциональные стили. И это понятно: книжный язык специально разраба­тывается, культивируется, поскольку сфера его «обслуживания» чрезвычайно широка, а функции невероятно многообразны. Постоянно осуществляется ра­бота по нормированию книжно-письменного языка, усилиями многих милли­онов пишущих он сознательно совершенствуется.

А разговорный язык, на первый взгляд — неуправляемая стихия: каждый говорит, как ему вздумается, что хочет, с кем хочет и т. д. Но в действительно­сти и здесь есть нормы. Они не устанавливаются сознательно, специально ни­кем не регулируются, а только обусловлены традицией и обычаем.

Разговорным языком мы называем устную форму литературного языка, а не вообще все то, что произносится, говорится (не пишется). А раз так, то естественно, что носители литературного языка и при устном общении друг с другом придерживаются определенных правил речи. Существуют нор­мы произношения, ударения, употребления слов, свойственные русскому раз­говорному литературному языку.

Больше того, есть и «неписаные» нормы громкости, тона, ритма устно-литературной речи. Почему мы оборачиваемся в автобусе или в трамвае на слишком громко разговаривающих подруг? Отчего кажется странной речь не­которых нервных больных — монотонная, почти не различающая вопросов, утверждений и восклицаний или же захлебывающаяся, комкающая слова и фразы?

Несомненно, все это происходит оттого, что в нашем мозгу, в механизме владения языком заложены некие образцы интонационной и темповой струк­туры речи, ее громкости и ритма, которые мы не осознаем, но которые сразу же обнаруживаются, как только возникает отклонение от привычных способов речи.

Подобно собственно языковым — словоупотребительным, произноситель­ным и т. п. — эти нормы функционально разграничены: в разных условиях общения используются различные типы интонации, ритма, тембра, неодина­ковый уровень громкости. Сравните выступление на собрании и разговор у ночного костра с друзьями, ответ ученика на уроке и его речевое поведение в игре, беседу с учителем и разговор с родителями и т. д.

У разговорного языка есть одно очень важное, даже, можно сказать, глав­ное отличие от книжно-письменного и от других форм устного общения: его средства, его нормы реализуются в не подготовленной заранее, свободно лью­щейся речи. Лингвисты называют такую речь спонтанной.

Если вы напишете текст, вызубрите его и в нужный момент начнете произ­носить, это не будет, как мы отмечали ранее, разговорный язык, несмотря на то что форма его — устная: ведь вы подготовились, заранее создали речь по нор­мам книжно-литературного языка, а потом просто воспроизвели ее, как плас­тинка или магнитофон.

Разговорной считается непроизвольная речь, рождающаяся в момент ее про­изнесения. Потребность именно в таком непроизвольном, естественном гово­рении возникает на каждом шагу: в семье, в общении с друзьями, в обмене репликами с продавцом, врачом, кондуктором, гардеробщиком... Во всех этих случаях разговорный язык, как это вполне очевидно, бытует преимущественно в диалогической форме. Конечно, легко себе представить и спонтанный монолог: например, выступление (не подготовленное заранее!) на рабочем со­вещании, где обстановка деловая и дружеская; рассказ о летнем отдыхе и т. п. Но это менее типично для разговорного языка, в отличие от книжного, где пре­обладающей формой является монолог. В чистом виде разговорный монолог осуществляется редко: природа устного, визуального общения такова, что слу­шатели естественно перебивают рассказчика замечаниями, репликами, воскли­цаниями, реагируют на его слова мимикой и жестами (сочувствия, недоверия, изумления и пр.). Не то в книжном языке: вы, конечно, можете ахать, возму­

щаться или радоваться при чтении монологического текста — скажем, статьи, очерка, книги. Но это ведь не прервет авторского монолога, не нарушит его течения, потому что он уже дан, уже написан.

Это свойство устно-разговорного языка — постоянную ориентацию гово­рящего на реакцию слушателя, постоянную корректировку речи в зависимости от этой реакции — иногда называют обратной связью (термином, заим­ствованным лингвистами из теории информации).

Область применения разговорного языка уже, чем книжно-письменного: это в основном дружеские и нейтральные отношения между людьми при их не­посредственном общении друг с другом. Чисто деловые отношения и в осо­бенности официальная обстановка «противопоказаны» разговорному языку — в этих случаях используется книжно-письменный язык.

Рассмотрим, чем еще различаются эти две языковые сферы.

Во-первых, в разговорном языке менее жесткие, чем в книжном, нормы. В частности, допускаются дублеты, т. е. не разграниченные функционально сло­ва и обороты. По этому признаку разговорная норма стоит как бы между книж­но-письменной и диалектной.

Во-вторых, разговорному языку свойственны некоторые черты, которые от­сутствуют в других языковых разновидностях. Вы можете часто услышать (и сами сказать): Дам чем писать (т. е. ручку, карандаш); У вас есть чем накрыть­ся? (т. е. одеяло) ит. п. Такое расчлененное, описательное наименование объекта по его функции широко представлено в разговорной речи.

Называние вещи по ее предназначению вообще характерно для устного не­принужденного общения: незнакомый с «официальным» обозначением пред­мета, но, зная, для чего этот предмет нужен, говорящий «с ходу» производит, например, такие слова: открывалка, выбивалка, цедилка и т. п.

Другое свойство — стремление к сжатию речи. Отсюда конструкции, в ко­торых нет союзов, более того — сами слова как бы сополагаются друг другу, а не соединяются синтаксической связью: Молоко развозит — еще не приходила (В книжной речи мы написали бы или сказали: та, котораямолокоразвозит...); Со мной вместе работает — вчера уехал в отпуск (тот, кто со мной работа­ет...); Щетка ботинки чистить в нижнем ящике лежит (щетка, которой чистят ботинки...) и т. п.

Некоторые грамматические формы почти не употребляются в разговорном языке, например причастия и деепричастия. Обычно говорят Он надел пальто и вышел из дому, а не Надев пальто, он вышел из дому К Если и встречаются

1 Гениальный Пушкин писал задолго до наблюдений современных лингвистов: «Не одни местоимения сей и оный, но и причастия вообще и множество слов необходимых обыкновенно избегаются в разговоре. Мы не говорим: карета, скачущая по мосту,

слова, по форме похожие на деепричастия, то они представляют собой наре­чия, качественно определяющие действие: сидит съежившись, читает лежа и т. п.

Напротив, роль других частей речи (глагола, указательных местоимений) особенно велика.

Своеобразие разговорной речи ярко и вместе с тем неощущаемо самими носителями языка. Попробуйте точно записать за приятелем то, что он вам го­ворит, а потом покажите ему эту запись: в девяти случаях из десяти он не пове­рит вам, усомнится в том, что именно так он выразился. А все оттого, что речь-то непринужденная, почти не контролируемая сознанием. Как только включа­ется сознание, так порождается другая, не разговорная, а книжная речь, с пра­вильностью, присущей ей и чуждой устно-разговорному языку.

При непосредственном общении людей коммуникативное значение имеют не только слова, но и интонация, мимика, жесты, пространственное положение собеседников друг относительно друга. Все эти элементы дополняют значе­ния, передаваемые чисто языковыми средствами, сплавлены с этими средства­ми в одно целое. Поэтому, если искусственно разъять такое целое и выделить только слова да еще записать их (хотя бы и со скрупулезной точностью), неиз­бежно возникнет впечатление языковой странности, «неправильности». Это впечатление никак нельзя считать мерилом нормативности, ибо то, что пра­вильно для книжного языка, неприменимо в языке разговорном, и наоборот: разговорные обороты и конструкции противоречат книжно-литературной норме2.

«Немыслимы канцелярские обороты за обеденным столом, — писал вели­колепный знаток русского языка и его стилистики Г. О. Винокур, — но "на­чальство" со своей точки зрения вполне резонно находит иной раз неуместны­ми обиходные выражения в казенном отношении. Когда судья пользуется фор­мулой: "Суд признал, что иск Иванова к Петрову подлежит удовлетворению", то два глагольных слова (подлежит ^удовлетворение. —Л. К.) возникли здесь не потому, что люди "стыдятся говорить просто", а только потому, что такова традиция, черпающая свои силы в некоторых основных законах всякой соци­

альной жизни, каждая сфера которой создает для себя особые и специфичес­кие средства выражения. В предложении "До сих пор правительство не счита­ло необходимым преследовать Кука" редактор поправил: "не считало необхо­димым возбудить преследование против Кука", — и поступил, на мой взгляд, совершенно правильно. В первом варианте исчезал полицейско-судебный ню­анс, который с точки зрения задания этой фразы необходимо было сохранить. Точно так же незаменимы на своем месте все эти расхожие штампы вроде прий­ти к соглашению, прийти к убеждению, во избежание, налагать взыскание и т. п. Все дело лишь в том, чтобы эти штампы действительно стояли там, где нужно, чтобы приятельская беседа не велась в штампах терминологических, а в научном сочинении — не фигурировали штампы застольной болтовни».

Человек, действительно владеющий литературным языком, его стилями и речевыми жанрами, «многоязычен». В различных условиях общения он исполь­зует средства разных стилей литературного языка, выбирая те из них, которые наиболее соответствуют целям речевого акта. Этим стиль отличается от диа­лекта: разными диалектами владеют разные говорящие, — нет людей, которые владели бы, скажем, и вологодским оканьем, и калужским аканьем. А разными стилями владеют одни и те же говорящие. Некоторые-исследователи видят в этом главное различие диалектов и стилей и кладут указанный признак в осно­ву определения этих понятий: диалект — это различия, соответствующие раз­личию «и с п о л ь з о в ат е л е й», носителей языка, а стиль — это различия, со­ответствующие различиям в его использовании говорящими.

Конечно, овладеть всеми разновидностями литературного языка — дело непростое. Редко кто с равным мастерством сочиняет научные статьи, деловые бумаги, газетные фельетоны и судебные протоколы, одинаково свободно рас­сказывает друзьям анекдот и произносит речь перед многотысячной аудитори­ей. Палитра функциональных стилей и речевых жанров, как мы видели, широ­ка и разнообразна, и человек использует лишь те ее краски, которые лучше других знакомы ему и которые наиболее необходимы ему в трудовой деятель­ности и в общении с окружающими.

Однако бесспорно, что каждый носитель литературного языка употребляет обе его разновидности — книжную и разговорную, пусть не во всех функцио­нальных проявлениях. «Одноязычные», т. е. те, кто владеет только книжным или только разговорным языком, — редкое исключение, скорее даже анома­лия. Правда, есть даже такие люди, которые владеют только одним стилем, например официально-деловым. И в отношениях с близкими, с друзьями они используют штампы канцелярского жаргона: перед женой ставят вопрос о недожаренном мясе, обсуждая с приятелем футбольный матч, заявляют, что в части игры вратаря они довольны и т. д. Но ведь такого человека и не назо­вешь носителем литературного языка. 39-шо

А как обстоит дело с художественной речью, с языком художественных про­изведений? Что это — тоже функциональный стиль литературного языка? Одно время так и считали. Но постепенно, по мере того как разрабатывались, с од­ной стороны, теория художественной речи (в трудах Л. В. Щербы, В. В. Ви­ноградова, М. М. Бахтина и других ученых), а с другой — понятие литератур­ного языка, становилось очевидным, что художественное слово невозможно уложить в жесткие рамки литературной нормы. Да. и не нужно этого делать.

Литературный язык составляет основу словесной ткани художественно­го произведения. А на эту основу писатель волен наносить какой угодно языко­вой узор.

Для тех целей, которые ставит перед собой автор произведения, он берет наиболее подходящие языковые средства, широко используя и диалектную речь, и просторечие, и профессионализмы, и другие известные ему элементы обще­национального языка. Да и как может быть иначе? Если, описывая жизнь рабо­чих, прозаик заставит их говорить книжным языком, он погрешит против прав­ды: ведь на самом деле рабочие так не говорят.

То, насколько органично сливаются разные языковые струи в художествен­ной речи, зависит от таланта писателя, от его стилистического мастерства, от тех эстетических задач, которые он хочет решить в своем сочинении. Словес­ная ткань некоторых произведений состоит почти сплошь из нелитературного языкового материала — как, скажем, у Михаила Зощенко. Это художественно оправданный прием, и только: разоблачая мещанство, писатель заставляет го­ворить самого мещанина. Нелепо требовать от автора, чтобы он в своем твор­честве неукоснительно следовал нормативному словарю, но столь же нелепо объявлять всякое слово, встретившееся в художественном тексте, бесспорно литературным.

«Ейный», «пущай», «цельный день», «польт не напасешься», «завсегда» — эти и подобные выражения так и мелькают в рассказах и повестях Зощенко. Это органические элементы его писательского языка, его творческой манеры, так говорят действующие лица его произведений, от имени которых, через вос­приятие которых ведется повествование. Но совершенно очевидно, что эти слова и обороты нелитературны.

Но не только для речевой характеристики персонажа использует писатель нелитературные средства. Часто просторечное или диалектное слово можно встретить и в авторской речи. Это диктуется или содержанием произведения, его темой (как это свойственно, например, современной «деревенской» про­зе — повестям Ф. Абрамова, В. Белова и других), или художественно-эстети­ческими целями (а нередко тем и другим вместе).

Писатель или поэт свободен в выборе языковых средств, но это именно сво­бода, а не анархия: и слова, и конструкции, и интонацию своего произведения

он подчиняет той внутренней идее, которую хочет художественно воплотить. Взаимодействие языковых элементов, часто контрастных стилистически, дол­жно создавать цельную эстетическую картину. Именно поэтому диалектизмы и просторечия, скажем, в поэмах русской поэтессы XX в. Марины Ивановны Цветаевой мы воспринимаем как необходимую точность, как единственно уме­стные языковые элементы:

Сидел, сидел царь наш — инда устал! Ручкой-ножкой себе путь распростал.

(М Цветаева. Царь-Девица)

И ладит, и сладит Долг девичий плотит, Ресницами в самые веки ще котит.

(М. Цветаева. Царь-Девица)

То же — в поэме А. Т. Твардовского «Василий Теркин», которая вся насы­щена просторечной лексикой, разговорным синтаксисом:

Немец стукнул так, что челюсть Будто вправо подалась. И тогда боец, не целясь, Хряснул немца промеж глаз.

Бьются двое в клубах пара, Об ином уже не речь,— Ладит Теркин от удара Хоть бы зубы заберечь.

Художественная речь — явление индивидуально-стилистическое. Поэтому здесь может быть употреблена даже явная ошибка, «неправильность».

Но и используя ошибку, «неправильность», писатель делает это сознатель­но, с определенной целью, как употребляет он и все другие языковые средства. В этом проявляется стремление к отбору выразительных элементов, а не безразличное их использование. Границы этого отбора неизмеримо шире, чем в нормативно-литературном языке, но они есть: не всякое слово, услышанное на деревенской улице или в заводском цеху, может быть безусловно впле­тено в ткань произведения, не всякий оборот речи, «простонародный» по про­исхождению, годится для художественного изображения крестьянина или ра­бочего.

Таким образом, язык художественной литературы — очень своеобразное явление. Основу его составляют средства литературной речи, но вместе с тем

39*

он вбирает в себя самые разнообразные элементы национального языка, слож­ное сочетание которых в художественном тексте диктуется внутренним его содержанием и эстетическими целями.

Художественная речь только внешне — книжная: она реализуется в книгах, в художественных произведениях. Но по сути она и книжная — и разговорная, и литературная (в основном) — и диалектно-просторечная (в частности), и письменная — и устная (сравните устные рассказы Ираклия Андроникова, ко­торые по художественной силе не уступают иным написанным).

Подведем краткий итог.

Представляя собой национальное единство, принадлежа определенной на­ции или народности, каждый язык в то же время невероятно многолик, разно­образен. Он существует в местных диалектах, профессиональных «языках», социальных арго, а главной, в социальном и коммуникативном отношениях, формой его является литературный язык. Продукт развития культуры и циви­лизации, литературный язык, в отличие от говоров и социальных жаргонов, общепонятен для всех говорящих на данном национальном языке. Его нормы представляют собой сложную систему средств, детально дифференцирован­ных в зависимости от целей и условий речи. Эти нормы едины и общеобяза­тельны для всех владеющих литературным языком, они специально разраба­тываются, их пропагандируют среди говорящих с помощью учебников, слова­рей, лекций, радиопередач...

Но и при всех этих условиях нормированный, литературный язык обнару­живает колебания, которые вызваны сосуществованием старых и новых форм выражения, постоянно происходящей функционально-стилистической диффе­ренциацией языковых средств.

Все это еще раз подтверждает мысль о диалектичности языкового единства: единый и общепонятный, каждый язык существует в поистине неисчислимом многообразии речевых форм. А это многообразие — величина производная: она определяется многообразием и сложностью коммуникативных задач, кото­рые характерны для данного общества.

Как же реально употребляется язык в человеческих коллективах? Каковы те факторы, которые влияют на выбор средств и их использование? Как происхо­дит усвоение правил выбора и употребления? Что заставляет человека менять свою речь по форме, тону, окраске? Какими дополнительными средствами, кроме словесных, пользуются люди при общении друг с другом?

Выяснению этих вопросов мы посвятим следующие главы.