Норма

Нормой признается то, что было, и отчасти то, что есть, но отнюдь не то, что будет.

А. М. Пешковский

Норма определяет, что правильно и что неправильно, она реко­мендует одни языковые средства и способы выражения как «законные» и отвергает другие как противоречащие языковому обычаю, традиции.

Языковые нормы не придуманы кем-то (скажем, лингвистами), а объектив­но сложились в результате многовековой речевой практики людей. Нормы ис­торически изменчивы, но меняются они чрезвычайно медленно. В развитых литературных языках норма остается неизменной на протяжении сравнитель­но больших отрезков времени.

Литературные языки складываются на основе народной речи во всем ее многообразии. Они отбирают из языка народа наиболее ценный и выразитель­ный материал: слова, конструкции, отдельные обороты. Роль такого отбора, творческой переработки фактов повседневной речи хорошо понимал еще В. И. Даль, который был горячим поборником живого народного слова. В ста­тье, которую Владимир Иванович предпослал изданию своего словаря, замеча­тельный собиратель слов писал: «...вовсе не утверждаю, будто вся народная речь, ни даже все слова речи этой должны быть внесены в образованный рус-

3g-m(i

ский язык; я утверждаю только, что мы должны изучить простую и прямую русскую речь народа и усвоить ее себе, как все живое усвояет себе добрую пишу и претворяет ее в кровь и плоть».

Уже сформировавшись и представляя собой целостную, самостоятельную систему, литературный язык продолжает черпать выразительные средства из диалектов, просторечия, профессиональных языков. Норма играет в этом про­цессе роль фильтра: она пропускает в литературное употребление все ценное, что есть в живой речи, и задерживает все случайное и временное.

В разные эпохи языковая норма неодинакова. В пушкинские времена гово­рили дбмы, корпусы, теперь — дома, корпуса; тогда была музыка, сейчас — музыка.

Такая временная разность нормы — явление естественное: язык развивает­ся, а вместе с ним развивается и норма. Но изменение литературной нормы происходит медленнее, чем изменение всего языка в целом: ведь она, как мы говорили, не берет все подряд из языкового потока, а отбирает только нужное и выразительное—с тем чтобы, обогащая литературный язык новыми средства­ми, не помешать его общепонятности, не разрушить его единство.

Связанный с диалектами и просторечием, литературный язык в то же время не равен им, не растворяет их в себе, а лишь питается их соками, вбирая в себя все живое и прекрасное, что в них есть. Упраздните нормы, снимите ограниче­ния — и вы лишите литературный язык его основной функции, культурной; потоки разнородного речевого материала немедленно хлынут в него.

Представьте себе невозможное: газеты начинают печататься не на едином русском языке, а на разных диалектах: в Вологде — с особенностями северно­го говора, в Краснодаре — на кубанском диалекте, во Владикавказе — с черта­ми, обусловленными соседством осетинского языка. Эфир (радио и телевиде­ние) также наполнен разнодиалектной речью. Книги пишутся по-псковски, по-рязански... Это, конечно, фантастическая картина, но она ярко показывает роль литературного языка в жизни общества, значение нормы в литературном языке.

Но не только в охранении целостности литературного языка, не только в тщательном отборе новых языковых средств заключены функции нормы. Это, так сказать, внешняя ее задача.

Лингвисты справедливо подчеркивают, что литературный язык — орга­низованная система: все средства в нем разграничены в соответствии с потребностями общения. Норма и служит регулятором этой дифференциации. Она не допускает в литературное употребление полностью дублетных единиц, т. е. таких, которые не различаются ничем, кроме формы. Если в литературном языке встречаются такие дублеты, то они — следствие развития языка: в них отражается сосуществование традиционной, старой — и новой, зарождающейся норм. Например, старые москвичи еще иногда говорят горький, тихый, смеял-са, шыги, жыра, а большинство носителей литературного языка предпочита­ют новые формы произношения: горький, тихий, смеялся, шаги, жара. Разли­чаются по стажу употребления в литературном языке и такие пары, как про­жекторы и прожектора, тракторы и трактора, гаснул и гас, каплет и капа­ет, в Быкове и в Быково и т. п.: все левые члены этих пар отражают традицион­ную норму, все правые появились позднее.

Норма, как сказано выше, стремится избавиться от таких дублетных средств: одни из подобных пар начинают различаться по смыслу или стилистически (мы говорим учителя школы, но великие учители человечества, рупо­ры радио и рупора радио, но только рупоры идей и пр.); в других более употребительной становится одна форма, а вторая уходит на периферию язы­ка: все сейчас говорят и пишут дотрагиваться, приспосабливать, а глаголы дотрогиватъся, приспособливать можно встретить лишь в литературе XVIII— XIX вв.

Тенденция к функциональному разграничению средств действует в литера­турном языке постоянно — и постоянно в нем есть еще не разграниченные, дублетные единицы, только состав их меняется: то, что было новым и вытес­няло традиционные формы речи одно-два столетия назад, теперь в свою оче­редь отражает традицию и вытесняется новым. В этом — свойственное языку диалектическое противоречие: норма стремится закрепить что-то одно, сде­лать средства выражения стабильными, а живая речь, без которой развитие нормального языка просто невозможно, все время «поставляет» новые и новые ресурсы.

Конкуренция старых и новых форм речи, традиционного и свежего проте­кает подчас очень остро, и не только в самом языке, но и среди говорящих: одни горячо отстаивают привычные, всеми употребляемые слова и возмуща­ются нелепыми (как им кажется) новшествами, другие обосновывают естествен­

ность и неизбежность обновления языка, защищают наиболее удачные, благо­звучные (также с их точки зрения) неологизмы.

Одна из особенностей литературной нормы (в отличие, например, от нормы диалектной) — ее гибкость, ее зависимость от условий, в которых осуществля­ется речь. Лингвисты называют это свойство нормы коммуникативной целесообразностью.

Коротко это свойство можно охарактеризовать следующим образом. Норма не делит средства языка на хорошие и плохие, не предписывает: первые надле­жит употреблять всегда, а вторые — не употреблять никогда. Само деление на «правильное» и «неправильное» в языке условно: «...объективных критериев для суждения о том, что "правильно" и что "неправильно", нет... в языке "все течет", так что то, что вчера было "правильным", сегодня может оказаться "не­правильным" и наоборот», — писал в первой четверти XX в. А. М. Пешков­ский; «...сами понятия аномального, правильного или неясного весьма услов­ны. Для любого явно аномального выражения можно придумать ситуацию, которая превратит его во вполне нормальное», — отмечает полвека спустя В. А. Звегинцев.

В речи литературно говорящих людей возможны сознательные отступ­ления от принятой нормы, «языковая игра». Этим человек обращает внима­ние на предмет речи, или передает свое отношение к нему, или обнаруживает перед слушателем свое эмоциональное состояние и т.

В «Отцах и детях» И. С. Тургенева Базаров в споре с Павлом Петровичем Кирсановым спрашивает:

— ...Но что вы этим хотите доказать?

И слышит ответ:

—Я эфтим хочу доказать, милостивый государь (Павел Петрович, когда сер­дился, с намерением говорил: эфтим и эфто, хотя очень хорошо знал, что по­добных слов грамматика не допускает. В этой причуде сказывался остаток пре­даний александровского времени. Тогдашние тузы, в редких случаях, когда го­ворили на родном языке, употребляли одни — эфто, другие — эхто, мы, мол, коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется пренеб­речь школьными правилами), я эфтим хочу доказать, что без чувства собствен­ного достоинства, без уважения к самому себе... нет никакого прочного основа­ния общественному зданию.

Литературная норма разграничивает средства языка, грубо говоря, на под­ходящие для данной цели и неподходящие. Потребности общения настолько сложны и многообразны, что для каждой из них нужны свои слова и конструк­ции, которые лучше других выполняют данную функцию. Поэтому литератур­ный язык — это не просто набор хороших, правильных, годных для любого случая средств, а сложнейшая система словесных и конструктивных единиц, которые градуированы по различным шкалам: смысловой, стилистической, ситуативной.

Смысловая шкала предусматривает все виды отношений между зна­чениями слов — от омонимии, когда два слова не имеют ничего общего, кроме формы (косить косой — и заплетать косу, засаливать огурцы — и засаливать рукава), до синонимии, когда у слов, напротив, тождественны значения, а фор­ма различна (встречать враждебно — встречать в штыки; фундамент тео­рии — основание теории).

Стилистическая шкала содержит указание на окраску слова в зави­симости, во-первых, от его стилистических свойств (высокое, нейтральное, сниженное) и, во-вторых, от сферы его употребления: научный термин, кан­целярский оборот, техническое выражение и т.

Загляните в одну из таких книг, например в словарь. Вы увидите там поме­ты: разг., высок., техн., проф. и под., которые стоят возле многих слов. Так, слова гуртом, норовить, насмарку, нытик, мастак, миндальничать, миловать­ся, куражиться, встряска, огорошить, глазастый снабжены пометой «разг.» — т. е. разговорное. Слова хаять, обалдеть, рожа, хиляк, хватить (стулом об пол), распатронить, лохмы, канючить, трудяга, шмякнуться — пометой «прост», т. е. просторечное.

С другой стороны, слова година, грядущий, карать, свершиться, воссиять, восславить, встарь характеризуются как торжественные, высокие (помета «вы­сок.»), воспрянуть, глупец, камарилья, коллега, комфорт, компонент, диффе­ренцировать, единовластие — как книжные.

Некоторые воспринимают словарные пометы как запретительные, считают их «дурным лексикографическим обычаем». Но это не так. Ведь пометы не придуманы лингвистами-лексикографами — они соответствуют реальному статусу слов в языке, их употреблению в речи. Никакого запрета, никакой хулы ни в словарных пометах «разг.» или «прост.», ни в каких-либо других не содер­жится: они лишь отражают объективно существующие в языке стилистичес­кие различия. Они помогают правильно использовать слово, согласуя его ок­раску с целями речи: высокое слово неуместно в бытовом разговоре, но вполне может подойти в торжественной речи. В научной статье как-то неудобно, ссы­

лаясь на работы NN, называть его мастаком или трудягой, который норовит распатронить своих оппонентов за их болтовню, но мы нисколько не удивим­ся, услышав те же самые слова в диалоге двух друзей.

«Языковым мусором кажутся слова, — говорит писатель Владимир Солоу­хин, — забредшие из одной языковой сферы в другую. Один химик остроумно заметил, что грязь — это химические вещества не на своем месте». Словарные пометы, пишет в связи с этим видный отечественный лингвист М. В. Панов, «указывают: где такое-то слово не "грязь", в какой речи оно жданный и проше­ный гость, а в какой непрошенный. Если пометы нет — слово всюду, во всех видах литературного языка, прошеный гость».

Контекст и ситуация также подсказывают говорящему, какие слова выбирать. И хотя пока не создано ничего вроде «ситуативной грамматики», которая содержала бы правила выбора языковых средств в зависимости от типа ситуации, — в литературном языке и в сознании его носителей средства раз­граничены на «более подходящие» и «менее подходящие» к тем или иным ус­ловиям общения. В беседе друзей уместны и не режут слух фамильярные, гру­боватые обороты речи, но никому и в голову не придет использовать подобные обороты в официальном разговоре, в объяснениях по телефону с малознако­мым человеком (подробнее см. об этом в главе «Смотря по обстоятельствам»).