Смотря по обстоятельствам

X и гги н с. Что ж, по-вашему, я разговариваю не так, как принято в обществе?

Миссис X и г г и н с. Нет, милый, отчего же; это смотря в каком обществе. На грузовой приста­ни, вероятно, так именно и принято, но на званом обеде в Челси обычно разговаривают иначе.

Б, Шоу. Пигмалион

В романе Ф. М. Достоевского «Подросток» есть такая сцена. Герой романа, от лица которого ведется повествование, читает записку, оставленную само­убийцей, и обсуждает эту записку с другими действующими лицами романа, Васиным и Версиловым. Вот эта сцена:

«Маменька, милая, простите меня за то, что я прекратила мой жизненный дебют. Огорчавшая вас Оля».

(...) — Какая странная записка! — воскликнул я в удивлении.

— Чем странная?— спросил Васин.

— Разве можно в такую минуту писать юмористическими выражениями? Васин глядел вопросительно.

— Да и юмор странный, — продолжал я, — гимназический условный язык между товарищами... Ну, кто может в такую минуту и в такой записке к несчаст­ной матери, — а мать она ведь, оказывается, любила же, — написать: «прекрати­ла мой жизненный дебют»!

— Почему же нельзя написать?— все еще не понимал Васин.

— Тут ровно никакого и нет юмора, — заметил, наконец, Версилов, — вы­ражение, конечно, неподходящее, совсем не того тона, и действительно могло зародиться в гимназическом или там каком-нибудь условно-товарищеском, как ты сказал, языке али из фельетонов каких-нибудь, но покойница, употребляя его, наверно, и не заметила, что оно не в тоне, и поверь, употребила его в этой ужас­ной записке совершенно простодушно и серьезно.

— Этого быть не может, она кончила курс и вышла с серебряной медалью.

— Серебряная медаль тут ничего не значит. Нынче многие так кончают курс (. М. Достоевский. Подросток).

Как оценивать ту языковую особенность, которая характерна для предсмерт­ной записки Оли? Является ли она стилистической ошибкой? Бесспорно, да.

ативно: слишком трагическая минута, чтобы употреблять такие слова. Эти слова как-то не вяжутся и с тем, в качестве кого выступает в данном случае Оля, — с ее «ролью» дочери, которая обращается с прощальной запиской к матери.

На то, что употребление слова зависит от ситуации, знатоки и исследовате­ли языка обратили внимание давно. Хорошо понимал и чувствовал ситуатив­ную обусловленность речи еще А. С. Пушкин. В одной из своих статей он пи­сал: «В [светском] обществе вы локтем задели соседа вашего, вы извиняетесь — очень хорошо. Но, гуляя в толпе под качелями, толкнули лавочника — вы не скажете ему: mille pardons. Вы зовете извозчика — и говорите ему: пошел в Коломну, а не — сделайте одолжение, потрудитесь свезти в Коломну».

Но до сравнительно недавнего времени подобные наблюдения были слу­чайными. К сожалению, не делалось попыток как-то обобщить их и теорети­чески объяснить. В конце XIX в. учитель М. А. Караулов исследовал говор гре-бенских казаков и отметил при этом: «Лет шесть-семь назад школьники лишь в школе употребляли слово здесь, а дома говорили только тут, рискуя в против­ном случае подвергнуться насмешкам: до такой степени прочна была тради­ция». Подобное явление наблюдается и сейчас. Перед нами пример четкого разделения ситуаций — семейной и учебной.

Современная лингвистика накопила огромное количество таких наблюде­ний, с неоспоримостью указывающих на то, что одним из решающих факторов в использовании языка является ситуация, в которой происходит речевое общение.

Так, изучая взаимодействие языков в одном обществе, ученые установили, что одни и те же люди могут владеть двумя или несколькими языками, распро­страненными в данном обществе. Но владеют они ими не «безразлично»: хочу — говорю на одном языке, хочу — на другом, — а в сильной зависимости от вида общения, от обстановки, от типа отношений с партнером и т.

Новосибирские языковеды и этнографы в течение нескольких лет исследо­вали двуязычие у народов Сибири и Севера. Оказалось, что большой процент таких народностей, как эвенки, якуты, чукчи, алеуты, орочи и другие, состав­ляют люди, владеющие и родным языком, и русским. Но пользуются они тем и другим в зависимости от условий. В семье, в бытовых разговорах с соплемен­никами преобладает родной язык; в производственной и служебной обстанов­ке и вообще при официально-деловых отношениях они употребляют русский язык как средство межнационального общения.

Сходная картина наблюдается и в других дву- и многоязычных обществах. Например, во многих странах Африки идет процесс консолидации, объедине­ния в рамках одного государства разных наций и народностей, каждая из кото­рых имеет свой язык или диалект. Важной задачей в этом процессе является

выработка или установление языка-посредника, с помощью которого осу­ществлялось бы общение между представителями разных национальностей. Таким языком в некоторых африканских странах стал суахили, на котором го­ворит около 50 миллионов человек.

При установлении языка-посредника другие языки и диалекты, естествен­но, продолжают существовать. Но происходит функциональное распределе­ние сосуществующих языков. Язык-посредник используется во всех сферах, связанных с образованием, производством, официальными, служебными от­ношениями, и постепенно расширяет поле своего применения. А другие, мес­тные языки употребляются обычно в повседневном общении.

Двуязычие может возникать не только в условиях многонационального го­сударства, но и, например, при обучении человека, владеющего одним языком (родным), в учебных заведениях другой страны. И в этих случаях использова­ние родного и нового языков функционально разграничивается. Так, иност­ранные студенты, обучающиеся в Университете дружбы народов в Москве, между собой общаются на родном языке (немцы — на немецком, арабы — на арабском и т.

Итак, разные языки в пределах одного общества, в речевой практике одних и тех же людей (языковеды называют таких людей билингвами, или дву­язычными) функционально различаются: употребление того или другого язы­ка обусловлено ситуацией общения. Принципиально то же самое наблю­дается и в одноязычном обществе.

Вспомните то, что мы говорили о функциональных разновидностях языка: каждая из них применяется в соответствии с целями общения. В некотором смысле — не со стороны их качественной лингвистической характеристики, а исключительно по их роли в речевой коммуникации, — функциональные раз­новидности языка представляют собой аналог разных языков в многоязычном обществе. Подобно тому как житель какого-нибудь африканского государства выбирает и использует язык в зависимости от ситуации, коренной москвич или лондонец, варшавянин или житель Рима выбирает и использует те функцио­нальные разновидности русского, английского, польского или итальянского языков, которые больше всего соответствуют ситуации. Ситуативная обуслов­ленность определяет использование как разных языков, которыми владеют одни и те же говорящие, так и функциональных разновидностей одного националь­ного языка.

Так как в этой книге в качестве иллюстраций берется главным образом рус­ский языковой материал, то и влияние ситуации мы рассмотрим на примерах, взятых из современной русской речевой практики и из русской художествен­ной литературы.

Ситуация, понимаемая нами в значении «конкретные условия речевого об­щения», состоит из таких формирующих ее компонентов: I) говорящий (или пишущий); 2) слушающий (читающий); 3) отношения между говорящим (пи­шущим) и слушающим (читающим); 4) средство связи (язык, диалект, стиль); 5) способ связи (контактный или дистантный — например, разговаривают ли двое за обеденным столом или по телефону, — устный или письменный); 6) мес­то; 7) цель; 8) тема общения.

Число ситуаций очень велико — хотя бы потому, что, изменяясь, каждый из перечисленных компонентов принимает множество значений: говорящий (и слушающий) может быть молодым, стариком, рабочим, крестьянином, слово­охотливым, молчаливым, давним жителем такого-то города, приезжим и т. д., отношения между участниками общения варьируют от официальных до ин­тимно-дружеских; средствами связи могут служить многочисленные стили и диалекты языка, которыми говорящие пользуются либо устно, либо письмен­но; не поддаются учету все места, где может вестись общение, цели и темы.

Как же обычный носитель языка ориентируется в этом море ситуаций, чем он руководствуется при выборе и употреблении языковых средств? Он учиты­вает существенные различия между речевыми ситуациями.

Как и во многих других случаях, например, при изучении звукового состава языка или смысловых отношений между словами, при анализе разнообразных форм материального мира, исследовании психики человек': и т. п., в результате наблюдений над ситуациями можно выделить существенные и несуще­ственные признаки. Существенны такие признаки, которые отличают одну ситуацию от другой, причем так, что это сказывается на особенностях речево­го общения. Если, например, А и Б разговаривают друг с другом (1) в служеб­ных условиях и (2) на дружеской вечеринке, то речевое поведение их различ­но, и компонент «место» оказывается, таким образом, существенным. Если же они беседуют на тротуаре или во дворе дома, то это никак не отражается на их речи; компонент «место» в этих случаях не существен для речевой ситуации и не изменяет ее.

Представление о существенности тех или иных факторов, влияющих на из­менение ситуации, есть у каждого взрослого говорящего. Оно составляет важ­ный аспект умения правильно использовать язык. Лингвистика пытается лишь описать это представление, вскрыв механизм взаимодействия собственно язы­ковых и ситуативных, «обстановочных» элементов человеческого общения.

Одним из самых существенных психологических факторов, влияющих на речевое поведение человека, является установка.

Для объяснения сути того, что такое установка, расскажем об одном экспе­рименте, проведенном учеными-психологами. Испытуемым давали в каждую руку по шару равного веса, но разного объема — один большой, другой по­

меньше. И так несколько раз. Затем им дали два одинаковых шара и попросили охарактеризовать их объем. Одни испытуемые признавали большим шар в той руке, в которую раньше вкладывали шар меньшего объема; другим же (их ока­залось гораздо меньше) большим казался шар в руке, в которой перед этим были шары большего объема. И никто не заметил, что шары равного объема. Это произошло потому, что в результате серии предварительных испытаний, когда человеку последовательно предлагали шары неодинакового объема, у него возникла установка на различие объема. Эта установка продолжала действовать у одних по контрасту: по сравнению с маленькими шарами шар контрольного опыта казался даже большим, чем его пара, у других — по асси­миляции: большим считался шар в той руке, в которую и раньше вкладывали шары большего объема.

В другом эксперименте испытуемого, который знаком с латынью, попроси­ли вслух прочитать текст на латинском языке. В этот текст на значительном расстоянии от его начала были вкраплены русские слова. Когда человек «вчи­тывался» в текст, привыкал к нему, то и русские слова он читал по-латински (т. е., например, слово вор читал как «боп», чепуха как «реникса») и лишь неко­торое время спустя спохватывался, замечая свою ошибку. И здесь действует установка на определенный язык, которая вызывает активизацию навыка чте­ния именно на этом языке, а не на другом.

Установка — это психологическое состояние человека, в которое он прихо­дит для какого-либо целесообразного действия, для восприятия событий, для общения с другими людьми и т. п.

В речевом поведении установка проявляется в ориентации не только на оп­ределенный язык, как в описанном выше опыте, но и на те переменные, кото­рые составляют акт общения: на контекст, на ситуацию, на социальное поло­жение собеседников, их число (одно дело говорить с кем-нибудь с глазу на глаз и совсем другое — выступать в большой аудитории), на то, видит ли партнера говорящий или, скажем, обращается к нему по радио и т. п.

Установка в речевом поведении (так же как и в других видах человеческого поведения) основана на прошлом опыте: человек заранее знает, что в офи­циальной ситуации надо говорить так, а в неофициальной иначе, что деловой разговор в учреждении отличается от приятельской беседы и т. д.

Об установочной роли контекста и ситуации свидетельствуют, например, случаи различного «достраивания» недостающих частей высказывания или отдельного слова.

Так, в юридическом тексте слово с первой частью противо- с большой ве­роятностью будет угадано как противозаконный или противоправный, а в во­енном — как противопехотный, противотанковый, противовоздушный и т. п. Полупогасшее световое название «б...ная» над магазином, в витринах которого

видны батоны, крендели, сдобы, будет прочтено как булочная, а в других ситу­ациях расшифровка окажется иной: например, Бронная—название улицы,убо­рочная — в тексте газетного заголовка и т. п.

На знании ситуации, точнее — на владении ею основан механизм подсказки в разговоре: говорящий затрудняется в выборе подходящего слова, слушатель подсказывает, исходя из предыдущего контекста, ориентируясь на речевую манеру говорящего, выражение его лица, жестикуляцию, на его действия во время разговора и многое другое, что в совокупности составляет атмосферу конкретного речевого акта.

Установка на контекст, на ситуацию проявляется очень рано. Ребенок, вос­питываемый двуязычно, — как это заметил психолог Д. Н. Узнадзе, впервые систематически исследовавший явление установки, — уже на втором году жизни пытается с матерью говорить на одном языке, а с няней, которая говорит на другом языке, — на этом другом. При этом он редко путает слова, принадлежа­щие разным языкам.

Ситуативная установка важна не только для говорящего, но и для слушате­ля, для того, кто воспринимает речь. Правильная «настройка» на высказыва­ние помогает быстрому и лучшему его пониманию. Так, например, в военных условиях обычным является кодирование речи: оно необходимо, чтобы дей­ствия войск скрыть от противника. Поэтому слушатель свободно расшифро­вывает «эзопов язык» командирских распоряжений:

...командир полка уже вырвал трубку:— Кто на проводе? Андреев? Давай хозяина (т. е. командира). Ну, как двигаешь (= наступаешь)? Ага! Что? левый бочок болит (=на левом фланге не все в порядке)? Мы туда «т а -нюшу» (танк) двинем. Так. Младший брат (= подчиненный говорящему командир артдивизиона) собачек (= орудия) выдвинет. Все?Продолжай сме­лее. За левый бок не опасайся. Действуй (Ю. Нагибин. Связист Васи­льев).

В другой, не боевой обстановке подобная речь вызвала бы у слушателя не­доумение, так как он не был бы подготовлен к ней ситуацией.

Речевая установка меняется и в зависимости от социальных характеристик собеседника, от отношений между говорящими. Например, существенны со­циальный статус, образование, профессия, пол, возраст участников акта рече­вого общения: мужчина с женщиной или молодой человек со стариком разго­варивают обычно более почтительно, чем мужчина с мужчиной или юноша со своими сверстниками. Беседа лиц, занимающих разное социальное положение (например, директора и подчиненного), имеет особенности, которые отличают ее от разговора лиц равного социального статуса (например, двух рабочих; по­дробнее об этом — в следующей главе).

Смена речевой установки осуществляется тем легче, чем свободнее владеет человек различными функциональными подсистемами языка и прежде всего — стилями литературной речи. Человеку, говорящему только на диалекте или толь­ко на просторечии, сложнее перестраивать свою речь с одной установки на другую, как того требуют условия общения, — для этого ему не всегда хватает языковых средств, той гибкости, которая характеризует речевую практику но­сителей литературного языка. Сама способность к ситуативному переключе­нию с одних языковых средств на другие может служить критерием при отне­сении говорящих к той или иной социальной общности.

Некоторые языковые средства бывают так прочно привязаны к ситуациям определенной тональности, определенной окраски, что сами по себе способ­ствуют созданию речевой установки: употребление такого-то слова или оборо­та окрашивает акт общения в шутливый, иронический или, напротив, офици­ально-серьезный, деловой «цвет». В связи с этим интересно замечание акаде­мика В. В. Виноградова о подобной роли расхожих литературных цитат (вроде Карету мне, карету!, И жить торопится и чувствовать спешит и др.). В книге «О языке художественной литературы» он писал: «...состав цитаты, ее экспрессия влияет на ее литературное использование, иногда даже предопре­деляет ситуацию и стилистические оттенки ее употребления. Так, ходячая ци­тата из рассказа Чехова "Брак по расчету": Позвольте вам выйти вон — уже в силу галантно-комической вульгарности своего построения может вместиться лишь в стиль фамильярно-шутливого или иронического изображения».

Перечисляя факторы, которые обусловливают особенности разнообразных речевых ситуаций, никак нельзя упускать из виду и то, как, каким способом общаются между собой люди: видят ли они при этом друг друга или беседуют по телефону, переписываются по почте или же один читает произведения дру­гого, никак не ставя его в известность о своей реакции (ситуация «книга — читатель») и т. д.

Устное речевое общение, в особенности контактное, т. е. такое, при котором говорящие вступают друг с другом в визуальный контакт (сравните беседу за столом и разговор по телефону), сильно отличается от письменного. То, что в случае письменного общения должно обязательно выражаться с помощью слов, в разговоре бывает ясно из обстановки и не требует словесного обозначения. Устная речь, по справедливому замечанию В. А. Звегинцева, это не просто ори­ентированный на ситуацию язык. Ситуация есть «обязательный компонент са­мой речи...».

Из-за того, что элементы ситуации при устном общении могут нести ту же информацию, что и слова в письменной речи, в разговорных конструкциях так часты и даже обычны пропуски того, что неважно для понимания, что и так ясно из обстановки.

Главные причины сокращений и пропусков — во-первых, частая повторя­емость ситуации, ее привычность для говорящих и, во-вторых, непринужден­ные или нейтральные отношения между участниками общения. Эти стимулы действуют как в совокупности, так и отдельно. Если ситуация привычна, то это само по себе уже хорошее условие для сжатия речи. Если к тому же и отноше­ния между партнерами дружеские, то сжатие может быть максимальным. При не очень частой и потому менее привычной для говорящих ситуации второй стимул — непринужденность отношений — может оказаться единственным условием для сокращения речи.

Рассмотрим, какие элементы высказывания говорящий чаще всего опуска­ет как необязательные.

Особенно легко опускается название самого предмета, о котором идет речь: называются его признаки, действия, с ним связанные, но не он сам. Это и по­нятно: предмет речи известен обоим собеседникам, а то и просто виден им и поэтому не нуждается в назывании.— Идет! — произносит один из стоящих на автобусной остановке. И всем сразу ясно: идет автобус. В другой ситуа­ции тот же самый глагол будет понятен иначе: ученик, после звонка вбегающий в класс, где все уже сидят на своих местах, восклицает: — Идет!, имея в виду идущего в класс учителя. Третья ситуация: несколько прохожих укрылось от дождя под крышей подъезда. Дождь постепенно слабеет, превращается в мел­кий, едва различимый на глаз. Один из стоящих вытягивает руку ладонью кверху и сообщает остальным: — Идет...

—Дайте мне вот эти коричневые, — говорит продавцу обувного магазина молодая женщина и показывает на коричневые туфли. Хотя слово туфли не произнесено, но по самой ситуации и по жесту ясно, что имеет в виду покупа­тельница. Ее речь была бы крайне неестественна, если б она сказала: —Дайте мне коричневые туфли 35-горазмера на среднем каблуке, которые стоят тре­тьими справа на второй полке...

Иногда для взаимного понимания не нужно вообще никаких слов. Если в вагоне пригородной электрички контролер протягивает к вам руку с зажатым в ней компостером, то это означает требование (не выражаемое словесно!) предъ­явить билет или какой-либо иной проездной документ.

Сравнивая визуальное общение людей и их внутреннюю речь, выдающийся психолог Л. С. Выготский писал: «...в устной речи возникают элизии и сокра­щения тогда, когда подлежащее высказываемого суждения наперед известно обоим собеседникам. Но такое положение вещей является абсолютным и по­стоянным законом для внутренней речи. Мы всегда в курсе нашей внутренней ситуации. Тема нашего внутреннего диалога всегда известна нам. Мы знаем, о чем мы думаем. Подлежащее нашего внутреннего суждения всегда наличествует в наших мыслях». Поэтому тенденция называть только действия, но не сам

предмет, относительно которого они совершаются, характеризует внутреннюю речь всегда, устную речь — часто, письменную — крайне редко.

Отсюда можно сделать вывод: чем интимнее, неформальнее отношения между собеседниками, тем благоприятнее условия для свертывания высказы­ваний (понимание «с полуслова»); и, напротив, — чем формальнее отношения, тем больше приближается устная речь к письменной по развертываемости выс­казываний.

В каждом языковом обществе существует определенный набор ежедневно повторяющихся ситуаций. Особенно характерно это для условий общения в современном городе. В троллейбусе, магазине, парикмахерской, поликлинике люди находятся в постоянно одних и тех же стереотипных ситуациях: едут, покупают, стригутся, лечатся. И словесные, и синтаксические средства, кото­рые при этом используются, тоже стереотипны, т. е. наблюдается, как писал еще в начале 20-х гг. XX в. Л. П. Якубинский, «обрастание шаблонных быто­вых взаимодействий шаблонными речевыми взаимодействиями».

Группа московских языковедов, изучавшая русскую разговорную речь, про­вела в 60—70-х гт. XX в. массовое обследование наиболее типичных город­ских ситуаций. Оказалось, что число словесных и синтаксических единиц, ис­пользуемых в них, сравнительно невелико, но они обладают очень большой повторяемостью. Например:

У кассы кинотеатра:

— Один на девять.

—Два на пять, ряд восъмой-девятый, пожалуйста. —Два на семнадцать тридцать, подальше.

У ларька с мороженым: —Два по одиннадцать.

— За двадцать восемь одно.

— Мне эскимо, пожалуйста.

В продовольственном магазине:

— Полкило докторской.

— Двести российского. —Два двадцать в мясной.

—Два молока (= два пакета молока). —Две кефира (= две бутылки кефира).

У железнодорожной кассы:

— Один до Клина.

— Взрослый и детский до Куровской.

— Кратово — обратно, два.

Эти стереотипные фразы произносят все независимо от возраста, социаль­ного положения, пола, характера и т. п. признаков — настолько велика власть ситуативного шаблона.

В подобных фразах опускаются обычно неинформативные элементы, те, которые не отличают один предмет от другого, и, напротив, сохраняются ин­формативные. Ведь если сказать, подавая чек продавцу молочного отдела: —Два пакета, — он неизбежно задаст вам уточняющий вопрос: — Чего? — потому что в пакетах продается и молоко, и кефир, и сливки.

Точно так же при покупке газет опускается само слово газета, а у двуслов-ных наименований сохраняется только одно слово — именно то, которым на­звание этой газеты отличается от других: «Новая» (вместо «Новая газета»), «Вечерняя» или «Вечорка» (вместо «Вечерняя Москва»).

В некоторых ситуациях употребляются только строго определенные сред­ства. Возможности варьировать их или минимальны, или равны нулю. Поэто­му информативность произносимого знака практически также нулевая: всегда одно и то же употребляется в одних и тех же условиях. Слушатели заранее знают, что будет произнесено. При таком положении замена традиционно упо­требляемого знака другим не воспринимается (по крайней мере первоначаль­но) слушающими: им слышится то же, что всегда, т. е. действует обычная для этой ситуации установка.

В связи с этим интересен такой пример. В троллейбус входит молодой чело­век и деловым, будничным тоном произносит:

— Без билета.

В точно такой же ситуации, тем же тоном обычно произносят:

— Проездной.

Ситуация настолько привычна и не значаща для пассажиров, что никто не обращает внимания на замену слов, хотя многие слышали реплику (слышали, но не вслушивались).

С явлением пропуска, эллипсиса, в разговорных конструкциях связан и тот факт, характерный для некоторых стереотипных ситуаций, что в слове актуа-лизуется, усиливается какая-то сторона его значения. Употребление его оказы­вается обусловленным конкретной обстановкой, а вне ее высказывание может быть понято неправильно.

Примером может служить такой диалог у книжного киоска.

Продавец обращается к юноше, который смотрит на витрину: — Что вас интересует? Тот: — Ничего (отходит).

И вопрос и ответ правильно можно понять только о учетом условий речи: Что вас интересует из книг, которые здесь есть; и ответ Ничего относится также к книгам. Он, конечно же, не равен утверждению «Меня вообще ничего не интересует».

В Сбербанке служащий говорит клиенту, который подал ему заполненный бланк ордера на получение денег:

— Вы плохо расписались, — и возвращает ордер клиенту с просьбой рас­писаться еще раз.

Клиент (расписавшись): — Теперь хорошо?

— Теперь хорошо.

В этом диалоге слова плохо и хорошо употреблены не в «абсолютных», не в словарных своих значениях, а в относительных, ситуативных: плохо и хорошо относительно того образца подписи, который имеется на регистрационной кар­точке и с которым служащий сопоставляет свежую подпись клиента. Это об­стоятельство известно им обоим, оно и обеспечивает ситуативное понимание названных слов. В действительности образец подписи может быть ужасным: неразборчивым, корявым и т. д., т. е. плохим, но в другом, «эстетическом» смысле, а «плохая», с точки зрения служащего, свежая подпись может казаться красивой, четкой и т. д., т. е. быть хорошей каллиграфически.

Среди стереотипных ситуаций выделяются такие, которые связаны с отправ­лением какого-либо обряда, освящены устойчивой традицией, ритуалом, «сан­кционированы» обществом. В этих устойчивых ситуациях речь представляет собой сочетание готовых формул, а состав и порядок подобных формул доста­точно строг и почти не допускает колебаний и вариантов. Таковы, например, ситуации приведения солдат к воинской присяге, свадебные и некоторые дру­гие обряды. Речевое поведение непосредственных участников этих ситуаций (солдата, приносящего присягу, жениха и невесты) жестко регламентировано.

С другой стороны, есть «свободные» ситуации, допускающие значитель­ную речевую вариативность. Как правило, между участниками таких ситуаций существуют непринужденные отношения, а условия общения должны исклю­чать какую бы то ни было официальность. Этим требованиям отвечают, напри­мер, ситуации совместной игры детей, подростков, все виды внешкольного общения одноклассников, дружеские вечеринки. В отличие от часто повторя­ющихся городских ситуаций, о которых мы говорили выше, здесь стереотип­ность речи нежелательна — она допускается лишь в приветствиях и прощани­ях и в игровых формулах (считалках, устойчивых названиях действий, фаз дет­ской игры и пр.). Во всем же остальном шкала речевых средств, используемых в подобных ситуациях, велика и разнообразна.

Гораздо большее значение, чем сами слова и фразы, несущие определенную информацию или же вовсе «пустые», имеют в свободных ситуациях тон речи, громкость голоса, положение собеседников друг относитель­но друга, их взаимная установка на речевой контакт, т. е. все то, что может быть названо психологическим климатом общения.

Поведение, дисгармонирующее с климатом общения, обычно вызывает осуж­дение у другого или других участников ситуации. Оно выражается, в частно­сти, в замечаниях: Перемени тон; Почему ты на меня не смотришь?; Повер­нулся спиной; Надул губы; Не командуй и т. п.

Значительная часть речевых ситуаций в современном цивилизованном об­ществе приходится на разного рода официальные и полуофициальные отно­шения людей друг с другом. Это не только те городские ситуации, о которых мы говорили, но и такие, которые менее стереотипны и потому требуют боль­шего развертывания речи.

В ситуациях «урок в школе», «судебное разбирательство», «прием посети­телей в исполкоме», «конференция», «экзамен», «заседание ученого совета в научном институте» и под., где преобладают официальные отношения между участниками общения, диалогические формы речи заметно подавляются мо­нологическими. Сравните объяснение урока, речь адвоката или обвинителя, изложение просьбы посетителем в исполкоме, выступление докладчиков и т. п. А монологическая речь очень часто использует выразительные средства книж­но-письменного языка, если не словесные, то синтаксические: когда говоря­щего никто не прерывает (а такое прерывание — обычное дело в непринуж­денной обстановке), то ничто не мешает ему завершить фразу, построить ее «по всем правилам».

Конечно, и в официальной обстановке человек ориентируется на реакцию собеседника или аудитории, перебивает себя и повторяет мысль в более ясных, с его точки зрения, словах. Можно наблюдать и другие черты, свойственные всякому устному общению, но проявляются эти черты слабее. Это объясняется тем, что официальность отношений между сторонами общения, осознаваемая говорящим важность ситуации не позволяют особенно «вольничать» словом, сокращать высказывание, считать что-то само собой разумеющимся и т. д. Да и, кроме того, сам предмет разговора в подобных ситуациях не всегда оче­виден для участников: одно дело, когда свидетель в суде может жестом ука­зать на сидящего тут же подсудимого, и совсем другое, когда он по требова­нию судьи излагает обстоятельства совершённого при нем преступления: он видел, как все произошло, и в его задачу входит максимально полно расска­зать сидящим в зале, что же он видел. Ясно, что в его сообщении должно быть мало общего с манерой его речевого поведения, скажем, у табачного киоска или в столовой.

Примеры, приведенные в этой главе, показывают, что речевые ситуации чрезвычайно разнообразны, а речевое поведение человека многогранно и за­висит от большого числа переменных величин.

Можно ли это разнообразие свести к некоторым типам речи, т. е. создать типологию речевого поведения? Бесспорно, можно. В интересной статье, ко­торая так и называется — «О типологии речи»3, профессор А. А. Холодович перечислил пять основных факторов, формирующих разные типы речи:

1) средство выражения: звук, письменный знак, жест. В устном обще­нии люди используют звуковой язык и жесты; если же нужно написать книгу, статью или просто записку приятелю, то пользуются письменными знаками — буквами, точками, кавычками, чертежами, схемами и т. п.;

2) наличие/отсутствие партнера: в большинстве видов речи собе­седник есть или подразумевается, но иногда пишут для себя, не предполагая, что кто-то другой прочтет написанное, — сравните жанры дневника или запис­ных книжек;

3) ориентированность речевого акта: высказывание или даже це­лый документ может иметь одно направление — от пишущего (говорящего) к читающему (слушающему); таковы, например, жанры устава, закона, рекла­мы, устного и письменного объявления. Другие же виды речевой деятельности двунаправленны, например диалогическая речь: ведущие беседу люди произ­носят реплики, вопросы, получают на них ответы, сами в свою очередь выслу­шивают то, что говорит им собеседник, и т. д.;

4) число воспринимающих речь: для лингвистических характерис­тик речи, оказывается, важно, адресовано ли ваше высказывание одному слу­шателю (скажем, вашему другу) или же многим (сравните ситуации «лектор — аудитория», «писатель — читатели»);

5) контактность речевого акта (выше мы уже говорили о беседе за столом и разговоре по телефону).

Комбинация этих факторов дает 25 = 32 типа речи.

Некоторые лингвисты, исследующие языковое общение, отмечают, что не все перечисленные факторы влияют на лингвистические признаки речи. С дру­гой стороны, если рассматривать речевую ситуацию и речевой акт как сочета­ние собственно языковых и неязыковых компонентов, то можно говорить об отсутствии в этом перечне некоторых необходимых переменных.

Наблюдения над разными формами устной и письменной речи с очевидно­стью показывают, что для речевого общения людей важны социальные отно­

шения между ними, а если говорить более точно — их социальные роли. Рас­смотрим этот фактор подробнее-Как в театре

Весь мир — театр.

В нем женщины, мужчины — все актеры. У них свои есть выходы, уходы, И каждый не одну играет роль.

В. Шекспир

Мы привыкли употреблять слово роль по отношению к актерам. Играть, исполнять чью-то роль — значит не быть самим собой, а на время принимать образ другого человека, вести себя, подражая ему. Тарасова в роли Анны Каре­ниной, Юрий Яковлев в роли Мышкина, роль Гамлета в исполнении Смокту­новского...

Но оказывается, что роли исполняют не только в театре, но и в жизни.

В1лядитесь в поведение людей, и вы увидите, что даже в течение одного дня человек выступает в разных ипостасях. В семье он сын, или отец, или муж, на службе — подчиненный, начальник или сотрудник, в магазине — покупатель, в парикмахерской или в ресторане—клиент, на улице—прохожий, в аудито­рии —слушатель а на трибуне — оратор или лектор. В чужом доме он гость, а в своем — хозяин, на приеме у врача — пациент, на суде — свидетель, по­терпевший или подсудимый и т. д. Один во множестве лиц, совсем как в изве­стном детском стихотворении:

— Кто по улице идет?

— Необычный пешеход. У него пятьсот имен: На заводе мастер он,

В яслях он — родитель, В кинотеатре — Зритель.

А пришел на стадион — И уже болельщик он, Он кому-то сын и внук, Для кого-то Близкий друг.

(Роман Сеф. Необычный пешеход)

Социальная психология (т. е. наука о поведении человека в социальной сре­де) называет разные формы общественного поведения человека его ролями, тем самым расширяя и углубляя обыденное понимание этого слова.

Мы не осознаем разность своих ролей. Обратитесь к человеку, стоящему в очереди за газетой, с вопросом: «Какую роль вы сейчас исполняете?» Он про­сто не поймет, о чем его спрашивают. «Большинство людей осознает роли, ко­торые они играют, только в необычных обстоятельствах, — пишет известный американский психолог Т. Шибутани. — Если знакомый намеренно уклонился от приветствия, человек возмущается нанесенным ему оскорблением. Мать начинает осознавать свои прерогативы, когда ребенок отказывается ей повино­ваться и таким образом бросает вызов ее авторитету»4.

Исполнение различных ролей естественно для поведения человека потому, что оно обусловлено удовлетворением жизненных потребностей. Ведь это толь­ко ученые связывают формы общественного поведения с разнообразными ро­лями, а человек просто работает, лечится, воспитывает детей, покупает, стри­жется, обедает в столовой, встречается с друзьями, смотрит театральный спек­такль. Он живет. Но так как жизнь эта сложна и многопланова и общается человек с разными людьми, каждый из которых индивидуален — по характеру, привычкам, социальному положению, возрасту, полу и т. п., то повседневное поведение его представляет собой сложное сочетание форм, способов, при­емов общения.

Человек вне общества никаких ролей не играет. Робинзон Крузо, герой всем известного произведения Д. Дефо, на необитаемом острове долгое время оставался наедине с собой, строил ли он жилище, долбил лодку или охотился. И только с появлением Пятницы он начинает играть роли — спасителя, а затем господина, воспитателя, учителя и друга, которого Пятница боготворит и бес­прекословно слушается. Роль потому и называется социальной, что она мыс­лима только в обществе людей, в социальном коллективе. Все виды общественного взаимодействия подчинены определенным социальным нор­мам, в большинстве случаев неписаным, но достаточно строгим и общеобяза­тельным.

Если вам вздумается на уроке насвистывать или потягиваться, громко зевая, т. е. делать то, что вы, может быть, делаете у себя дома, когда никого нет, ваше поведение тут же будет расценено присутствующими как ненормальное, а учи­тель обоснованно сделает вам замечание. Непочтительный, грубый разговор со старшими, громкие реплики и возня в общественных местах (в троллейбу­се, магазине, библиотеке) привлекают к себе внимание, встречают порицание, осуждение.

Если начальник разговаривает с подчиненным в служебной обстановке про­сительным, заискивающим тоном, — он отклоняется от нормы своего ролею-го поведения; если же он в своем кабинете начинает кричать на посетителя и

стучать кулаком по столу, то это тоже отклонение, но в другую сторону: из начальника, должностного лица он превращается в самодура. В разгаре весе­лой пирушки странное впечатление производит человек, углубившийся в чте­ние газеты, но, с другой стороны, если в тишине читального зала он стал бы отплясывать шейк, то выглядел бы еще более странно.

Все это разные случаи нарушения норм общественного поведения. Неда­ром к людям, которые ведут себя не так, как принято, в просторечии часто применяют словечко ненормальный — не такой, как все, действующий не так, как надо, как ожидают члены данного коллектива. На ожидании от челове­ка определенных действий в определенной ситуации и на соответствии его дей­ствий этим ожиданиям и строится роль. Это тонко подметил еще Л. Толстой. Описывая жизненный уклад и поведение Анны Павловны Шерер (в романе «Война и мир»), он замечает: «Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже этого не хотелось, она, чтобы не обма­нуть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой».

На ожиданиях и соответствиях ожиданиям основано всякое че­ловеческое общение: от ребенка ждут послушания, от взрослого мужчины — инициативы, а к старику обращаются за советом, потому что ожидают почерп­нуть необходимое в его жизненном опыте. От руководителя ждут не столько логически аргументированного, сколько авторитетного мнения, но если то же самое высказывает кто-либо другой, то ожидание меняется: мнение должно быть в первую очередь обоснованным.

Рассказывая, как слушали крестьяне речи Чапаева, как восторженно взды­хали после его выступлений, Дм. Фурманов пишет, что дело было не в том, что он говорил, а в том, что это говорил он, Чапаев. При этом Фурманов делится с читателями следующим наблюдением: «Это очень удивительное свойство че­ловеческое, но уж всегда так: случайному и подчас чужому слову известного и славного человека всегда придается больше весу, чем бесспорно умному заме­чанию какого-нибудь бледненького, незаметного "середняка"».

Описывая поведение человека в терминах социальных ролей, ученые осо­бое внимание обращают на то, что в процессе общения, более того — во вся­ком организованном действии роли находятся в обязательном взаимоотноше­нии друг с Другом, подобно тому как в спектакле любая роль имеет смысл только тогда, когда она связана с поведением других действующих лиц.

Следовательно, роли можно понимать как определенные шаблоны взаим­ных прав и обязанностей. Приходя в гости, я о б я з ан поздороваться и я и м е ю право на внимание ко мне со стороны хозяев. Учитель по своей профессио­нальной роли о б я з а н передавать Знания ученикам и вправе требовать от них внимания и прилежания (это их обязанность).

В ролевом взаимодействии то, что составляет право для одного партнера, является обязанностью для другого. Права и обязанности тесно связаны с ожи­даниями, о которых мы говорили чуть выше. Я имею право на что-то, значит, я ожидаю от других некоторых действий и поступков, которые соответствуют их роли, входят в структуру этих ролей как обязанности. Вполне естественно, что эти ожидания меняются от одной роли к другой: от учителя, скажем, ждут со­всем не того, чего ждут от шофера такси.

Каждая роль состоит из специфического набора прав и обязанностей. Свое­образна также система ожиданий, которые предъявляются людьми к конкрет­ной роли. Почти каждая роль имеет специальное обозначение в языке: покупа­тель, клиент, пассажир, посетитель, отец, одноклассник и т. д. Все мы более или менее хорошо знаем, чего ожидать от поведения человека в этих ролях, так что даже простое произнесение наименования роли обычно вызывает пред­ставление о комплексе свойственных этой роли прав и обязанностей.

Однако сама по себе социальная роль, взятая отвлеченно от личности, еще не определяет поведения: надо, чтобы она была усвоена личностью (или, как выражаются социологи, интернализована — от латинского internus 'внут­ренний'). Это усвоение состоит в том, что человек внутренне оценивает свою социальную позицию и вытекающие из нее обязанности. В процессе деятель­ности каждый из нас занимает обычно множество позиций, так как общается с разными социальными группами людей: сын — семейная позиция, ученик — школьная и т. д. Занимая ту или иную позицию, человек и исполняет опреде­ленную роль.

Сама роль независима от индивидуальных черт личности, но понимание роли и, следовательно, ее усвоение и исполнение — индивидуальны. Это проявляется и в речи. Играя, например, роль председателя собрания, один счи­тает нужным насыщать свою речь штампованными оборотами и конструкция­ми, соответствующими в его понимании данной роли; другой продолжает пользоваться «человеческим» языком и лишь в необходимых (опять-таки с его точки зрения) случаях прибегать к формулировкам, положенным по этой роли (слово предоставляется, подвести черту, принять за основу и т. д.).

Социологи и лингвисты обычно отвлекаются от конкретного исполнения какой-либо роли Ивановым или Сидоровым — для них важно описать ти­пичное проявление роли, а это невозможно сделать, если не обобщить инди­видуальные особенности ролевого поведения.

Проанализируем для примера роль пациента. Какие права и обязанности ей свойственны, чего мы ожидаем от этой роли?

Обязательный признак этой роли — необходимость обратиться к врачу. Это может быть ощущение недомогания, боли или желание посоветоваться с вра­чом относительно своего здоровья, пройти профилактический осмотр и т. п.

Этим признаком, выступающим в качестве условия роли пациента, определя­ются основные формы дальнейшего поведения: жалобы (на боли, недомога­ние и т. п.), просьбы и, с другой стороны, подчинение требованиям врача, дей­ствия в строгом соответствии с его указаниями {разденьтесь, лягте на спину, вдохните, задержите дыхание, покажите язык, наклонитесь и под.).

Свойства поведения обусловливают некоторые речевые особенности: есте­ственно, что жалобы и просьбы должны выражаться соответствующими лек­сическими и синтаксическими средствами. Кроме того, в отношениях врача и пациента инициатива принадлежит врачу: он расспрашивает пациента, выяс­няя картину болезни, слушает, заставляет его производить необходимые дви­жения и т. д. А это обстоятельство — асимметрия ролей (более подробно мы поговорим об асимметрии ниже) — оказывает влияние на структуру диалога: врач в любой момент может прервать рассказ пациента о болезни — и это не будет выглядеть невежливым, — попросить его уточнить некоторые детали или замолчать, когда это необходимо (например, во время выслушивания с по­мощью стетоскопа).

Отсюда преобладание в речи пациента повествовательной и ответной форм, причем часты незаконченные, «рваные» фразы, короткие предложения — от­веты на конкретные вопросы врача, нередко состоящие из одного-двух слов: Хорошо (на вопрос: — Как спите?), В прошлом году (на вопрос: — Когда про­ходили диспансеризацию?) и даже До или После (на вопрос: — Когда вы ощу­щаете боли — до еды или после?).

Признаки, формирующие социальную роль, могут характеризовать не толь­ко поведение, но и одежду, внешний облик человека. Простейшие примеры: военная или школьная форма, судейская мантия (в некоторых странах).

Выступая в роли школьника, мальчик или девочка во многих странах мира надевают специальную форму: так положено по этой социальной роли. А дома, переставая играть роль школьника, они снимают форму, переодеваясь в более непринужденную одежду То же и у военных: в семейной обстановке, вне слу­жебной своей роли, лейтенант или генерал вправе расхаживать в ковбойке или в тренировочном костюме, но невозможно представить себе военного, кото­рый появился бы перед строем солдат в пижаме.

Да и другие социальные роли требуют для своего исполнения особой одеж­ды: сравните роли рабочего у станка или у доменной печи, шахтера, спортсме­на, космонавта, балерины — каждой из них свойственны специальные требо­вания к одежде. Как правило, это такие роли, которые связаны с профессией человека, они наиболее важны для него, и их исполнение занимает большую, существенную часть его жизни. Подобные роли повторяются изо дня в день, и потому все, что связано с их исполнением: одежда, поведение, речь (даже кон­

кретные вопросы и реплики: Приступаем к уроку; Кто сегодня дежурный?; Откройте тетради и т. п.), — привычны до мелочей.

Если же человек исполняет какую-либо роль в течение длительного време­ни и сама роль для него существенна, то она оказывает влияние на его свойства как личности: на его поведение, мировоззрение, мотивы его деятельности, на его отношение к другим людям, даже на внешний облик.

Представления о ролевых свойствах и формируют ожидания, которые специфичны для каждой роли. Диссонанс между ожиданиями и реальным осу­ществлением роли может быть различным по характеру.

Можно привести в качестве примера случай, который произошел со Львом Николаевичем Толстым.

В тульском дворянском собрании любители из местной аристократии ста­вили пьесу Л. Н. Толстого «Плоды просвещения». На одну из репетиций жда­ли автора. На улице у подъезда томился городовой, которому режиссер пору­чил встретить графа Толстого — сочинителя комедии. Городовой вглядывался в подъезжавших господ, силясь узнать в ком-либо из них графа. Вдруг перед ним появился старик в нагольном полушубке.

Замшелый старичишка — и прет на подъезд.

— Куда? — рявкнул городовой.— Проходи мимо.

— А ежели мне сюда нужно? — ехидно ответил старичишка и еще улыб­нулся.

— Проходи, проходи... Живо!

— Я же тебе говорю, что мне нужно... Прийти просили.

— Кто еще просил? Проходи, говорю!

Но старичишка упрямо лез напролом. Городовой разозлился окончательно.

— Тебе что сказано?! — он схватил его левой рукой за шиворот; повернул, встряхнул и оттолкнул прочь.

Но старичишка оказался жилистым и стойким. Не упал, не побежал, а только переступил шага два и обернулся к городовому.

— А все-таки мне туда надо. Там разучивают комедию, и прокурор Давыдов просил зайти помочь, потому что эту комедию написал я — Толстой (Л. Зилов. Новеллы о Толстом).

Городовой не пускал Толстого потому, что тот не соответствовал его пред­ставлению о внешности и манере поведения графа.

Это пример расхождения между стереотипом и реальностью. Стерео­типы составляют неотъемлемую часть ролевого поведения. В сознании членов общества формируется определенное представление о том, каким должно быть исполнение той или иной роли. Это представление складывается на ос­нове опыта, частой повторяемости ролевых признаков, характеризующих по­ведение, манеру говорить, двигаться, одеваться.

Различия в языке, обусловленные различиями социальных ролей, часто осоз­наются людьми. Представление о том, как должен говорить и обыкновенно говорит человек такой-то профессии, такого-то положения, занимающий та­кую-то должность и т. д., также имеет форму стереотипа. Недаром в языке су­ществуют обороты: Оставь свой прокурорский тон;Кричит, как базар­ная баба; Говорит, как учитель; командирским голосом; тоном про­винившегося школьника т. п.

Исполняя ту или иную конкретную роль, человек сознательно или неосоз­нанно придерживается определенной манеры говорить, которая «предписана» ролевыми ожиданиями и ощущается им самим как наиболее соответствующая данной роли. Сознательное подчеркивание своей роли выражается в особен­ностях речевого поведения. Сравните примеры:

Кирсанов [батальонный командир] заметил меня, юнкера, и потому, чтобы дать почувствовать мне свое значение, как будто не слушая ответа Волхова и глядя на барабан, спросил [у Волхова]:

— Что, устали, Николай Федорыч?

— Нет, ведь мы... — начал было Волхов.

Но опять, должно быть, достоинство батальонного командира требовало пе­ребить и сделать новый вопрос:

— А ведь славное дело было нынче? (Л. Толстой. Рубка леса);

Он [лакей Петр] совсем окоченел от глупости и важности произносит все е как ю: тюпюрь, обюспючюн (И. С. Тургенев. Отцы и дети).

Характерно, что, даже выходя из роли, говорящий иногда продолжает пользо­ваться теми же речевыми средствами, которые он употребляет при исполнении этой роли.

Таков, например, Макар Девушкин в известной повести Ф. М. Достоевско­го «Бедные люди». Он мелкий служащий, чиновник, и речь его пестрит канце­лярскими оборотами и словами. Даже в письмах к Вареньке Доброселовой он использует выражения Не полагайте чего-нибудь предосудительного; Книж­ку вашу, полученную мною б-го сего месяца, спешу возвратить вам...; В нару­шении общественного спокойствия никогда не замечен и т. п.

Герой Аркадия Райкина, который требовал, чтобы признание в любви было оформлено в виде заявления, с приложением двух фотокарточек, был смешон тем, что в интимную жизнь он вносил формы служебных отношений, что и в исполнении «приватных» ролей он придерживался речевых оборотов, которые уместны только в рамках ролей «начальник — подчиненный».

Конечно, подобные ситуации не выдуманы, а взяты из жизни и заострены, гиперболизированы. В том, что это вполне реальное явление, убеждают нас социологические исследования, в которых приводятся многочисленные факты

влияния основной, обычно профессиональной, роли на все поведение челове­ка. Художники слова всегда стремились показать профессиональное «лицо» героя через его речь, причем не только в служебной, но и в бытовой обстанов­ке. Такой прием используется, например, Л. Толстым в характеристике Каре­нина: безжизненность и выспренность его монологов говорит многое о внут­реннем мире этого сановника.

Если роль чужда личности, неорганична для нее, если человек слишком сознает себя в этой роли, то его речевое поведение бывает неестественным, напряженным:

Она [киноактриса Таня] выступала там, в этом институте, вроде рассказыва­ла что-то о себе и, так сказать, «делилась творческими планами». Выступать она не умела, сильно путалась, говорила какие-то шаблонные, свойственные «лю­дям искусства» слова: «где-то по большому счету» и «волнительно» вместо «вол­нующе» — и произносила^прилагательные мхатовским говорком, то есть так, как ни в жизни, ни на экране никогда не говорила... (В. Аксенов. Пора, мой друг, пора).

Особенно неуютно чувствует себя человек, если несвойственная ему, навя­занная извне роль плохо согласуется с его профессиональной ролью. Человек, привыкший распоряжаться и командовать, часто не может смириться с ролью просителя; работник бухгалтерии сталкивается с непреодолимыми затрудне­ниями, исполняя чуждую ему роль докладчика; учитель, привыкший к уваже­нию со стороны учеников, выступая в роли пассажира или покупателя, особен­но болезненно переживает бестактность кондуктора или продавца и т. д.

Часто определенная, и притом постоянная, роль бывает связана не с про­фессией или должностью, а с тем неофициальным, но признаваемым другими местом, которое человек занимает в коллективе: в классе, в бригаде, в кружке друзей — или в регулярно повторяющихся ситуациях с более или менее ста­бильным составом участников. «В дружеской компании, собравшейся приятно провести вечер, нет никакой формальной регламентации и в принципе люди могут вести себя как угодно. Но, если внимательно присмотреться (и особенно если эти люди собираются не впервые), в ней можно заметить определенное разделение функций: кто-то командует, кто-то блещет остроумием, кто-то со­здает фон. И тому, за кем закрепилась роль весельчака, уже не так-то просто от нее отказаться. На него "давят" ожидания окружающих, сложившиеся на осно­ве прошлого опыта» (И. Кон. Люди и роли // Новый мир. 1970. № 12).

В очерке М. Горького «Мужик» описана компания городских интеллиген­тов, которые регулярно собираются вместе и обсуждают разные темы. Среди них выделяется один юноша, Сурков, острослов и спорщик, который «играл в кружке роль дрожжей. Маленький, тонкий человечек, быстрый в движениях, с круглой головкой, на которой коротко остриженные и жесткие волосы стояли

щеткой, — он был такой живой, задорный, дерзкий и даже немножко злой... Ему, очевидно, ужасно нравилось раздражать людей, и он ради этого положи­тельно не щадил себя... И каждый раз, когда спор кончался, все чувствовали, что в головах как будто посвежело, как будто с мозга пыль стерли этим неле­пым, но всегда острым, даже блестящим спором». В том, что это именно соци­ально обусловленная роль Суркова, пусть нравящаяся ему и исполняемая им с блеском, а не его импульсивное поведение, становится совершенно очевидно, когда автор показывает Суркова в других обстоятельствах, например дома. Сравните:

— Это хорошо, если вы серьезно решили, — сказал Шебуев, с удовольстви­ем замечая, что юноша [Сурков] у себя дома держится лучше, чем при людях, и гораздо меньше остроумничает.

Роль может быть и вполне «добровольной», не навязываемой прямо ожида­ниями других людей. Но в результате многократных повторений она ста­новится как бы постоянной маской человека и нередко реализуется в сопро­вождении одних и тех же слов, жестов и т. п. Так, Иван Петрович Туркин, пер­сонаж рассказа А. П. Чехова «Ионыч», «все говорил на своем необыкновенном языке, выработанном долгими упражнениями в остроумии и, очевидно, давно уже вошедшем у него в привычку: болыиинский, недурственно, покорчило вас благодарю...».

Социальная роль находится во взаимодействии с другой переменной, обус­ловливающей речевое поведение, — с ситуацией.

Эта взаимосвязь проявляется двояко. Во-первых, человек в одной и той же ситуации может исполнять разные роли: в магазине он может быть или поку­пателем, или продавцом, на стадионе — или игроком, или болельщиком, или судьей и т. д. Во-вторых, один и тот же человек в отношениях с одними и теми же людьми играет разные роли в зависимости от ситуации. Например, два близ­ких приятеля, которые давно привыкли обращаться друг к другу на «ты», в официальной обстановке — например, на заседании ученого совета — скорее всего, перейдут на «вы»: к этому их обязывают неписаные правила речевого общения в официальных ситуациях.

Бывает так, что ситуация и роль приходят во взаимное противоречие. В этих случаях человек испытывает трудности при общении, он как бы выбивается из колеи стандартного ролевого поведения. Происходит наложение определенной социальной роли, которую человек привык исполнять по отношению к друго­му лицу, и ситуации, не соответствующей исполнению этой роли.

Герой повести Достоевского «Двойник» Яков Петрович Голядкин встречает в ресторане двух своих сослуживцев, «ребят еще молодых и по летам и по чину. Герой наш был с ними ни то ни се, ни в дружбе, ни в открытой вражде.

Разумеется, соблюдалось приличие с обеих сторон; дальнейшего же сближе­ния не было, да и быть не могло», т. е. мы бы сказали, что Голядкин и молодые чиновники находились в нейтрально-деловых отношениях, при которых впол­не естественным было чувство некоторой дистанции.

Встретившись же с «ребятами» не на службе, а в неофициальной обстанов­ке, Голядкин ощущает двойственность своего положения: с одной стороны, он должен сохранить дистанцию, свойственную его служебным отношениям с мо­лодыми людьми (а только этими отношениями он с ними и связан), с другой же, ему хочется быть неофициальным, проявить к сослуживцам дружеское вни­мание (он же — старший по возрасту и опыту!).

Совместить эти две роли оказывается трудным. Вот как это проявляется в поведении и речи Якова Петровича:

Встреча в настоящее время была крайне неприятна Голядкину. Он немного поморщился и на минуту смешался.

— Яков Петрович, Яков Петрович! — защебетали оба регистратора, — вы здесь? по какому...

— А! это вы, господа! — перебил поспешно господин Голядкин, немного сконфузясь и скандализируясь изумлением чиновников и вместе с тем коротко-стию их обращения, но, впрочем, и делая развязного молодца поневоле.— Де­зертировали, господа, хе-хе-хе!.. [Голядкин имеет в виду, что юнцы сбежали со службы в ресторан.] Тут даже, чтоб не уронить себя и снизойти до канцелярско­го юношества, с которым всегда был в должных границах, он попробовал было потрепать одного юношу по плечу; но популярность в этом случае не удалась господину Голядкину, и, вместо прилично-короткого жеста, вышло что-то со­вершенно другое.

— Ну, а что, медведь наш, сидит?

— Кто это, Яков Петрович?

— Ну, медведь-то, будто не знаете, кого медведем зовут?.. Я говорю про Ан­дрея Филипповича [начальника], господа...

Каждое общество имеет определенный набор социальных ролей, своеоб­разие которого обусловлено видами и формами взаимодействия людей, со­ставляющих общество, спецификой данной национальной культуры. Роли и отношения между ними накладывают ограничения на язык, используемый при исполнении ролей. Обычно эти ограничения не касаются «проигрыва­ния» какой-то конкретной роли, а отражают некоторые типологические их несходства.

Например, в японском обществе выбор той или иной глагольной формы за­висит не от конкретной роли, которую исполняет говорящий, а от того, с кем он говорит — со «своим» или с «чужим», с человеком, занимающим более высо­кое или более низкое, чем он сам, положение. Различие по признакам «свой —

чужой», «высший — низший» делит все свойственные японскому обществу роли на четыре группы. Каждая из них характеризуется использованием гла­гольных форм только одного типа.

Нечто подобное можно наблюдать и в русском языковом обществе: при об­ращении к старшему (по возрасту, должности, званию и т. п.) или к посторон­нему принято употреблять глаголы в форме множественного числа (видите, говорите), а при обращении к детям, к членам семьи, к друзьям — формы единственного числа (говоришь, видишь).

Эти различия отражают деление всех ситуаций общения на симметрич­ные и асимметричные.

Об асимметрии мы уже вскользь упоминали, когда анализировали роль па­циента. Теперь же попытаемся составить более четкое представление о сим­метричности и асимметричности ролей.

Эти понятия характеризуют все виды человеческих контактов. Симметрич­ны такие отношения, участники которых имеют одинаковые социальные при­знаки: равное социальное положение, образование, примерно одинаковый воз­раст, один и тот же пол и т. д. Напротив, асимметричны отношения, участники которых различаются хотя бы одним из этих признаков.

Отношения одноклассников, партнеров по спортивным соревнованиям (если они до этого ничего не знали друг о друге, — могут быть ведь и такие случаи, когда звания и слава одного «давят» на другого), соседей по больничной пала­те — симметричны. Школьник — учитель, спортсмен — тренер, больной — врач — примеры асимметричных отношений.

Характер ситуации может быть обусловлен не только социальным положе­нием, возрастом и полом говорящих, т. е. их постоянными или «долговремен­ными» признаками, но и их ролями в данной ситуации, т. е. признаками меня­ющимися. Например, в случае просьбы, одолжения и т. п. между участниками коммуникативного акта (т. е. акта общения) устанавливаются асимметричные отношения.

Я уже жду недоуменного вопроса читателя: — Все это, может быть, и важно для социологии. Но ведь мы должны говорить о языке. Какое дело языку до симметрии и асимметрии ролей?!

А вот какое. Если ты учащийся, школьник, ты не скажешь учителю:

— Борис, что ты нам сегодня по истории задал? Я не успел записать.

Или, свистнув под окном директорского кабинета, не крикнешь: — Саня, выходи, в хоккей погоняем}.

Если твоих родителей вызвали в школу побеседовать о твоем поведении и успеваемости, то ты во время разговора вряд ли позволишь сделать родителям два-три таких замечания, какие они, может быть, делают тебе: — Опять руки в карманы засунул (отцу) или: — Вытри ноги, не в сарай входишь! (матери).

Подобная фантастическая ситуация описана в известном рассказе Виктора Драгунского «Бы». Герой этого рассказа, первоклассник Денис Кораблев, пред­ставляет себе, как было бы здорово, если бы в их семье поменялись роли и не бабушка и родители «воспитывали» бы его, а он их. Вот как он говорил бы с ними (в точности такими словами, с какими обычно они обращаются к нему):

Например, мама сидела бы за обедом, а я бы ей сказал:

— Ты почему это завела моду без хлеба есть? Вот еще новости! Ты погляди на себя в зеркало, на кого ты похожа? Вылитый Кощей. Ешь сейчас же, тебе говорят! — И она бы стала есть, опустив голову, а я бы только подавал команду:

— Быстрее! Не держи за щекой! Опять задумалась? Все решаешь мировые проблемы? Жуй как следует! И не раскачивайся на стуле!

И тут вошел бы папа после работы, и не успел бы он даже раздеться, а я бы уже закричал:

— Ага, явился! Вечно тебя надо ждать! Мой руки сейчас же! Как следует, как следует мой, нечего грязь размазывать. После тебя на полотенце страшно смот­реть. Щеткой три и не жалей мыла. Ну-ка покажи ногти! Это ужас, а не ногти! Это просто когти! Где ножницы? Не дергайся! Ни с каким мясом я не режу, а стригу очень осторожно. Не хлюпай носом, ты не девчонка... Вот так. Теперь садись к столу.

Он бы сел и потихоньку сказал маме:

— Ну как поживаешь?

А она бы сказала тоже тихонько:

— Ничего, спасибо. А я бы немедленно:

— Разговорчики за столом! Когда я ем, то глух и нем! Запомните это на всю жизнь. Золотое правило. Папа! Положи сейчас же газету, наказанье ты мое!

И они сидели бы у меня как шелковые, а уж когда бы пришла бабушка, я бы прищурился, всплеснул бы руками и заголосил:

— Папа! Мама! Полюбуйтесь-ка на нашу бабуленьку!

Каков вид! Грудь распахнута, шапка на затылке! Щеки красные, вся шея мок­рая! Хороша, нечего сказать. Признавайся, опять в хоккей гоняла? А это что за грязная палка? Ты зачем ее в дом приволокла? Что? Это клюшка? Убери ее сей­час же с моих глаз...

Можно себе представить и такую ситуацию, в которой направление роле­вой асимметрии изменяется следующим образом: тот, кому по роли надлежит командовать, требовать, приказывать, крайне нерешителен, надоедает подчи­ненным своими сомнениями, без конца обращается к ним с просьбами, жало­бами. Его речь будет в этом случае и по лексике, и по тону сильно отличаться от того, как следует говорить при нормальном исполнении его роли.

Меняется строй речи и в том случае, если нарушается симметрия ролей. Скажем, встречаются старые школьные товарищи, долгое время не видевшие

друг друга и ничего друг о друге не знающие. Как правило, то, что они узнают в ходе разговора, не влияет на их отношения: ну, подумаешь, один стал про­фессором, а второй — обыкновенный инженер! Ведь друг для друга они все те же Колька и Эдик.

Но так бывает не всегда. Иной раз роли из симметричных — в процессе общения, по мере поступления новой информации — превращаются в асим­метричные: один смотрит на другого как на лицо более уважаемое, достигшее социальных высот.

Именно с такой ситуацией сталкиваемся мы в рассказе Чехова «Толстый и тонкий». Помните, с какими словами бросаются друг к дружке два приятеля — толстый, который только что пообедал в ресторане, и тонкий, сошедший с по­езда, навьюченный чемоданами?

— Порфирий! — воскликнул толстый, увидав тонкого. — Ты ли это? Голуб­чик мой! Сколько зим, сколько лет!

—Батюшки! — изумился тонкий.— Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?

Речь тонкого оживлена, он так и сыплет подробностями общей их гимнази­ческой жизни, вспоминает прозвища, которыми их наделяли в гимназии, пред­ставляет толстому жену и детей. И все это непринужденно, по-свойски. Но... только до тех пор, пока тонкий не узнает, кем же стал толстый: тайным совет­ником! Две звезды имеет!

И всё. Мгновенно меняется весь облик тонкого, а речь приобретает подобо­страстный, лакейский оттенок:

Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой: казалось, что от лица и глаз его посыпались ис­кры. Сам он съежился, сгорбился, сузился... Его чемоданы, узлы и картонки съе­жились, поморщились...

—Я, ваше превосходительство... Очень приятно-с! Друг, можно сказать, дет­ства, и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.

— Ну, полно! — поморщился толстый.— Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание?

— Помилуйте... Что вы-с...— захихикал тонкий, еще более съежившись.— Милостивое внимание вашего превосходительства... вроде как бы живительной влаги...

Эти примеры наглядно показывают, что речь человека в сильной мере обу­словлена тем, какую социальную роль он играет — равную роли партнера, бо­лее высокую или более низкую. В языке есть и средства, которые обозначают разные типы ролевых отношений и которые используются в зависимости от того, каковы отношения между собеседниками.

В русском языке, например (как, впрочем, и во всех других), существуют слова и обороты, обозначающие действия «высшего» по отношению к «низше­

му» (эти термины употребляются здесь условно, обозначь различия между людьми в их положении на общественной, служебной, возрастной и т. п. шка­лах): командовать, приказывать, диктатура, изгнать', читать мораль, нра­воучения', нагоняй, обязать, принуждать, протекция, отозвать (например, отозвать посла),разрешить, сместить,утвердить, экзаменовать и мн. др., — и действия «низших» по отношению к «высшим»: подчиняться, жаловаться, преклоняться, боготворить, выслуживаться, иждивение, ослушаться, отчи­тываться, рапортовать, умилостивить и т. п.

Есть и такие слова, в которых указанные отношения («высший —► низший» или «низший -> высший») не составляют центра значения, а как бы сопут­ствуют основному смыслу слова и потому не сразу могут быть замечены.

Например, близкие друг другу по смыслу глаголы грубить и дерзить обо­значают асимметричные отношения между участниками ситуации: грубят и дерзят старшим — по возрасту, чину, положению и т. п. Мальчик плохо учится, грубит учителям; Сын дерзит отцу. Нельзя сказать: Учитель грубит учени­кам; Отец дерзит сыну.

Любопытно, что выражения груб с кем-либо и дерзок с кем-либо, внешне соотносительные с глаголами, не синонимичны друг другу Груб с кем-либо социально не ориентировано. Можно сказать: Начальник груб с подчиненны­ми; Мальчик груб с родителями; Ты вчера был так груб со мной (в разговоре друзей), а выражение дерзок с кем-либо употребляется так же, как и глагол дерзить: Сын дерзок с матерью; Подросток дерзок с учителями. Явно невоз­можно: Мать дерзка с сыном; Учитель дерзок с учениками.

Слово окрик нормально употребляется при отношениях «высший —> низ­ший»: начальственный окрик, окрик генерала; Вы этими окриками немногого добьетесь от сына (от подчиненных).

Глагол гневаться применим только в отношении лица, занимающего высо­кое социальное положение (в сказках царь гневается, а не просто выходит из себя или злится). Гневить могут лица, занимающие «низшее» социальное по­ложение, лицо, занимающее по отношению к ним положение более высокое; например: Не гневи Бога (говаривали в старину); Зачем ты гневишь отца? В литературе мы не встретим фразы вроде таких: Крестьяне разгневались на царя за его жестокость; Сколько раз барину говорили; не гневи лакеев\

Слова прошу и попрошу различаются приставкой по-. Казалось бы, ничтож­ное различие: приставка сообщает глаголу значение будущего времени. Срав­ните: Прошу у него книгу — Завтра попрошу у него книгу. Но не только време­нем различаются две эти формы. В некоторых стилях речи глагол попрошу (именно в 1-м лице единственного числа) употребляется со значением боль­шей категоричности, чем его бесприставочная пара, как близкий к требую, предписываю.

Если кто-то говорит: Попрошу [оставаться на местах, предъявить биле­ты, посторониться...), — он только одной этой формой заявляет о себе как об имеющем право на императивное (повелительное) обращение. В ситуа­ции проверки билетов роли пассажиров и ревизора асимметричны: он может контролировать их, а они обязаны подчиняться его «попрошу» и предъявлять билеты. Если же эту глагольную форму произнесет кто-либо из пассажиров (например, в случае грубости ревизора пассажир скажет: Попрошу не кричать на меня\), то он тем самым заявляет о своем праве на уважительное к себе отношение, он как бы выходит из роли подконтрольного и ставит себя в равное с ревизором гражданское положение.

Заметно обусловлена типом ролевых отношений интонация речи. Ср. у Достоевского: «Новоприбывший поклонился Андрею Филипповичу, и вслед за тем послышался голос форменно-ласковый, такой, каким говорят начальники во всех служебных местах с новопоступившими подчиненными» («Двойник»).

Значение интонации в проигрывании различных социальных ролей легко показать на отрицательных примерах.

Во дворе дома ребятишки играют в войну. Кричат, бегают, «стреляют», спо­рят, кто «убит», — словом, обычная, всем знакомая картина. Один из мальчи­ков пытается указывать другим, что надо делать в таком-то случае, куда бежать, где прятаться, в какой момент нападать на «противника»... Ребята не слушают его, а самый независимый по виду парнишка недовольно кричит:

— Ты чего командуешь? Подумаешь, раскомандовался! Без тебя знаем, как надо!

Мальчик взял на себя роль, не «санкционированную» другими, и, пытаясь исполнять ее, применил речевые средства — главным образом интонацион­ные, — которые соответствуют этой роли. Именно тон речи явился тем при­знаком, по которому товарищи осудили самовольно взятую им на себя роль командира и отвергли эту роль в его «исполнении» как не соответствующую их ожиданиям.

Другой пример — иллюстрирующий контраст между тоном речи и испол­няемой ролью.

В пьесе Евгения Шварца «Дракон» Бургомистр, обманом захвативший пре­зидентскую власть, разговаривает со своими подчиненными приторно-ласко­вым голосом. Тон речи и ее содержание диссонируют: зло, насилие, жесто­кость совершаются под прикрытием словесного благообразия и показной при­ветливости. Особенно рельефно проявляется эта черта в диалоге Бургомистра с его сыном Генрихом. Они беседуют не просто как отец и сын, а как прези­дент, одного взгляда которого достаточно, чтобы заточить в тюрьму сотни не­винных, и свежеиспеченный глава города, подкапывающийся под власть папа­

ши. Тем замечательнее интонации их разговора, особенно речи президента-отца:

[Б у р г о м и с т р:] Ну, сыночек, ну, мой крошечный, а теперь поговорим о на­ших делишках. За тобой должок, мое солнышко. [Генрих:] Какой,папочка?

[Б у р г о м и с т р: ] Ты подкупил трех моих лакеев, чтобы они следили за мной, читали мои бумаги и так далее. Верно? [Ге н р и х:] Ну что ты, папочка!

[Бургом и стр:] Погоди, сынок, не перебивай. Я прибавил им пятьсот тале­ров из личных своих средств, чтобы они передавали тебе только то, что я разре­шу. Следовательно, ты должен мне пятьсот талеров, мальчугашка.

[Генрих:] Нет, папа. Узнав об этом, я прибавил им шестьсот,

[Бургомистр:] А я, догадавшись, тысячу, поросеночек. Следовательно, сальдо получается в мою пользу. И не прибавляй им, голубчик, больше... Ах ты мой сыночек! Ах ты мой славненький! На папино место ему захотелось!

[Ге н р и х:] Ну что ты, папа!

[Бургомистр:] Ничего, мой малюсенький!..

Евг. Шварц гиперболизирует несоответствие роли и речи, заостряя это не­соответствие и тем самым добиваясь художественной выразительности.

Как мы видим, та роль, которую человек играет в определенной ситуации, диктует ему выбор и употребление наиболее подходящих для этой роли языко­вых средств. Несоответствие роли и речи воспринимается как диссонанс в по­ведении человека, как нарушение некой социально-речевой нормы.

Набор социальных ролей неодинаков в разных культурах, у разных наро­дов. Этим набором различаются и отдельные люди: чем шире крут общения, с чем большим числом социально неоднородных индивидов и групп взаимодей­ствует человек, тем богаче используемый им набор социальных ролей, или, иначе, ролевой диапазон. Большое значение имеет и культурный уровень личности, ее интеллектуальное развитие: диапазон ролей широк у образован­ных, социально активных людей и, напротив, беден у людей низкой культуры, у социальных «отшельников», ведущих замкнутый образ жизни. Соответственно и шкала речевых средств, «обслуживающих» ту или иную роль, выглядит в двух этих крайних случаях резко неодинаково, контрастно: гибкость и разно­образие средств у первых и скудость их у вторых.

Ролевой диапазон подвижен, он не дан человеку раз и навсегда, а развивает­ся вместе с развитием личности, вместе с ее социализацией.

Что же такое социализация? Как влияет она на расширение контактов дан­ного человека с другими? Как происходит усвоение ролей и связанных с их исполнением способов речевого поведения? Выяснению этих вопросов посвя­тим следующую главу.

4!-изо