Г л а в а 1 Принципы ПОЛИТИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ

Ценностные приоритеты политической антропологии выражаются в

_принцип .е: не человек для общества, а общество для человека.

Да и пространство СНГ, и даже самой России, представляет сегодня

поле активного диалога различных наций, этносов и культур,

пересматривающих свои отношения, свое место в евразийском

пространстве, Единый "советский человек" уступил место разнообразию

политических и социокультурных типов, без учета специфики которых

сегодня невозможно строить политику.

описания, связанные с попытками приведения их к "единому знаменателю"

("единое экономическое пространство", единые "императивы НТР" и т.п.),

показали свою неэффективность. В ответ на эту проблему современная

культурная антропология выдвинула _принцип . "продуктивности

разнообразия" и неиерархичности культур. Прежде их предпочитали

располагать по шкале времени, выделяя архаичные и современные и

предполагая скорое выравнивание мирового культурного ландшафта по

единому передовому образцу. Кстати, в отношении политических культур

эта точка зрения до сих пор преобладает на Западе. Так, известная

классификация Г. Алмонда предлагает следующую иерархию политических

культур: эталоном признается англо-американская, за нею следует менее

современная континентально-европейская, а замыкают ряд отсталые

авторитарные культуры Востока,

Таким способом организованная критическая способность суждения

была направлена в одну сторону: на пресечение любых отклонений от

господствующей государственной нормы. Сама возможность помыслить

отклонение общества и государства от каких бы то ни было норм в этой

системе мышления в _принцип .е исключалась, поскольку считается, что

нормы - продукт общественного строя и никаких других нормообразующих

источников нет и быть не может.

беспощадностью искоренялась религия: провозглашая высший,

трансцендентный характер главных норм человеческого бытия, она могла

давать опору критической способности суждения в отношении земной

власти, ограничить ее монополию в смыслообразующей и ценностной сфере.

Политическая антропология своими, светскими и научными средствами

решает эту проблему альтернативного источника норм. Так, она говорит о

природе человека, о природных - неотчуждаемых правах личности, об

антропологических границах применения "политических технологий".

Сегодня, с позиций накопленного в XX в. опыта, нам легче уяснить

себе несостоятельность подобной логики. В качестве реакции на

трагические эксперименты с "новым человеком", на попытки тоталитарных

государств "национализировать" не только частную собственность, но и

самое человеческую личность выступает, в частности, постмодернизм, в

рамках которого реабилитируется культурная традиция (стиль "ретро"),

природа и природное со всеми своими правами ("неонатурализм") и,

наконец, природа самого человека (новый антропоцентризм), На Западе

постмодернизм в последние годы характеризуется экологической

доминантой и выступает как реакция на жесткие промышленные технологии,

разрушающие живую природу. Решительной переоценке, подлежит все, что

имеет отношение к этим технологиям, - "прометеева воля" к

преобразованиям, анатомирующая и препарирующая аналитика науки,

убивающая живой образ природы, безраздельное господство утилитарного

_принцип .а. Экологическое "покаяние" Запада, заставляющее его все чаще

возвращаться к восточному опыту или к далекому собственному прошлому,

- особая тема европейской культуры, тема, осваиваемая и нами сегодня.

И все же наше постмодернистское покаяние - особого рода, оно

характеризуется иной доминантой, Жестко разрушительные промышленные

технологии воспринимаются нами как нечто вторичное, производное: и

исторически, во времени, и метафизически, в смысле преобразования

картины мира.

при* рода, а сам человек.

1. _принцип . многообразия. Прежде всего речь идет о плюрализме в

противоположность монизму. В нашей культуре после 1917 г. произошла

крупнейшая онтологическая катастрофа, связанная с исчезновением

полноправного и полноценного другого - отличного от нас и признанного

в своем отличии. Марксистская эсхатология, провидящая скорый конец

"предыстории", рассматривала присутствие другого - социальное

разнообразие, неоднородность, несовпадение интересов как доставшийся

от прошлого изъян мира, вполне преодолимый в коммунистической

перспективе. Одномерный "новый человек" не приемлет другого: в прошлом

он ищет лишь собственные предтечи, в настоящем - себеподобные

"прогрессивные силы". Словом, всюду он обречен на скучную тавтологию,

на уподобление других себе. Тех же, которые сопротивляются такому

уподоблению, он зачисляет в разряд "классово чуждых" и подлежащих

ликвидации.

Собственно, этот антропологический _принцип . исторической

вменяемости субъекта как творца истории является, по моему мнению,

важнейшей методологической предпосылкой общественной реформы. Жесткий

причинно-следственный детерминизм, навсегда и однозначно связующий

наше будущее с прошлым, исключает возможность каких-либо обновлений,

духовных и социальных. Они возможны там, где возможна свобода -

способность перерешать судьбу, преодолеть инерцию данных обстоятельств

и данной истории. Словом, перед нами возникают и сталкиваются два типа

исторической проницательности. Первая, объективистская, имеет целью

развенчать субъектно-ценностный подход к миру и показать скрытую

обусловленность человеческого поведения логикой объективных

обстоятельств и закономерностей. Вторая, субъектно-деятельностная,

ставит своей целью обнаружение возможностей свободы - тех прорех и

лакун в порядке бытия, через которые врывается в мир логика

иначе-возможного.

2. _принцип . целостности. Мы уже упомянули об одной из ключевых

метафор тоталитарного мышления - метафоре "механизма", прикладываемой

к обществу и человеку ("колесику и винтику"). Эта метафора выдает

волюнтаризм социальной инженерии, усматривающей в обществе

бесструктурный конгломерат социальных тел, которыми можно произвольно

комбинировать согласно тому или иному "великому проекту". Как

известно, применительно к природе такого рода технологический

волюнтаризм стал преодолеваться по мере открытий биоценоза и

геобиоценоза. Природа предстала системной целостностью, которую нельзя

безнаказанно "преобразовывать" и "побеждать": произвольные

вмешательства в нее чреваты опасными эффектами бумеранга.

3. _принцип . универсализма - единства человеческого рода. Со времен

установления эндогамии это единство утратило природно-наличный

характер: оно стало проблемой. Человеку необходимо совершить особое

нравственное и интеллектуальное усилие, чтобы в представителе другого

племени узнать близкое ему "ты". Такое восприятие носит характер

экзистенциального прозрения: человек ("я" и "он") выступает как

"сверхсоциологическая" реальность, содержащая в себе, помимо того, что

идет от институтов и норм данного общества, нечто еще, и это нечто

оказывается едва ли не самым существенным. Внеинституциальная встреча

людей, когда "душа с душою говорит", предполагает несомненную

автономию человеческой души - ее трансцендентный ("ненадстроечный")

характер.

Эта проблема, как известно, решалась великими мировыми религиями,

в частности христианством. В борьбе с сектантством иудаизма,

прозревавшего спасение одного - избранного народа, христианство

провозгласило _принцип . универсализма (нет ни эллина, ни иудея, ни

язычника) - перспектива спасения не ограничена какими бы то ни было

этническими, расовыми и классовыми различиями людей.

универса- | лизм не раз подвергался попыткам доктринального и

практиче- - ско-политического пересмотра, что каждый раз ставило

цивилизацию на грань катастрофы. Не только сегодня, но и в прошлом

выживаемость цивилизации не имела естественных

("естественноисторических") гарантий, не была закреплена

"объективными", не зависящими от сознания и воли людей законами.

Великий смысл заложен в _принцип .е альтернативных движений: мыслить

глобально, действовать парциально (здесь и теперь, не дожидаясь, когда

созреют предпосылки для "окончательных решений"). Этот _принцип

направлен против классового и государственного эгоизма деятелей,

заполучивших огромную мощь современных промышленных и политических

технологий, т.е. действующих помимо своей воли глобально, но

продолжающих мыслить парциально - своекорыстно. Главная их ошибка

касается интерпретации пространства и времени цивилизации. Что

касается времени, то здесь главную трудность создает эсхатология

марксизма, обещающая скорый конец "предыстории", связанный с

разделением людей и многообразием социальных интересов. Эта

эсхатология породила особую "диалектику ожиданий": как раз накануне

"окончательного объединения" людей в земном рае коммунизма должно

происходить самое радикальное их размежевание и противостояние по

классовому _принцип .у. Чем неистовее классовое противостояние, тем ближе

"окончательное" объединение, чем выше готовность "доведения классовой

борьбы до конца", тем скорее наступит торжество высшей справедливости.

4. _принцип . субстанциальности, Пожалуй, нет ничего более ТРУДНОГО

для сознания, прошедшего марксистскую выучку, 7* 195 чем понятие

неотчуждаемых прав человека. Дело в том, что это понятие не является

социологическим. Если человек - совокупность общественных отношений,

то прав у него ровно столько, сколько общество может и желает ему

предоставить; и самое главное, с марксистской точки зрения, что эти

права обусловлены его классовой принадлежностью (максимум прав - у

представителей господствующих классов при фактическом бесправии

эксплуатируемых).

Декларации прав человека "Все люди рождаются свободными и равными в

своем достоинстве и правах"?

Дистанцирование от эмпирической реальности, наблюдаемое в

большинстве стран современного мира, здесь несомненно, но можно ли

такое дистанцирование объяснить утопическим благодушием "абстрактного

гуманизма"? Мировое сообщество придало Декларации нормативный статус,

сформулировав минимальные стандарты в этой области и обязав

государстваучастники Хельсинкского процесса привести свое внутреннее

законодательство в соответствие с этими стандартами. Иными словами,

здесь заявляет о себе критическая способность политологического

суждения, трансцендирующая социологическую реальность, связующая свои

нормы не с нею, а с природой человека, обладающая свободой и

достоинством. Отвергая всеядность истории, приемлющей любые режимы

("все действительное разумно"), политическая антропология выделяет

среди них нормальные, демократические, и отклоняющиеся (нарушающие

основные права человека). Самое любопытное заключается в том, что это

различие "работает": так, гласность укрепляет демократический режим,

но действует губительно на авторитарные и тоталитарные режимы. Как

показывает опыт Венгрии 1956 г. и Чехословакии 1968 г., наконец,

недавние события в странах Восточной Европы, они не выдерживают и

нескольких месяцев гласности, начиная необратимо разлагаться. Не

меньшую проблему для чисто социологического подхода представляет

понятие правового государства, то есть государства, подчиненного

праву. С позиций, привычных нашей догматике, - это нонсенс: право есть

возведенная в закон воля господствующего класса, а государство есть

средство, принуждающее всех (прежде всего угнетенные классы) соблюдать

эту волю. Но действительный смысл правового государства состоит,

скорее, в противоположном: акцент делается не на подчинении граждан

государственной воле, а на равном подчинении всех, в том числе и

государства, закону. 196 Здесь сразу же возникает вопрос: что же

образует содержательную сторону самого закона? И опять перед нами

встает проблема соотношения социологического и антропологического.

Дело в том, что в основном законе содержатся положения, находящиеся

вне досягаемости воли парламентского большинства или даже

плебисцитарно выраженной воли народа. Как пишет Э. Соловьев,

"известные _принцип .ы, формулируемые в конституции (это относится прежде

всего к основным правам человека, ныне находящимся под защитой

соответствующих международных деклараций), принимаются в качестве

неперерешаемых; ни в парламентском, ни в плебисцитном порядке"4. Итак,

суверенитет власти, в том числе и самой демократической, не может быть

абсолютным: его границы заложены в человеческом измерении политики.

Речь идет о человеке как субстанциальном начале, не подвластном ни

обществу в наличном его виде, ни историческому прогрессу вообще. На

последнем стоит остановиться особо. Прометеева воля к преобразованиям,

воодушевляющая человека новоевропейского типа, основывалась на

определенной картине мира и только в ее рамках выглядит обоснованной и

разумной. Безграничность этой воли основывалась на следующих

презумпциях: бесконечности (безграничности) природы и ее ресурсов,

обратимости любых процессов (что означало отсутствие уникальности

ситуаций, событий и объектов - их бесконечную тиражируемость) и

простоты (линейной зависимости между прошлым и будущим, что

обеспечивает тотальную исчисляемость и предсказуемость). Следует прямо

сказать, что тоталитарная традиция, начиная от Мора и Кампанеллы до

современных адептов "нового общества" и "нового человека", строится на

этих презумпциях. Для понимания тоталитаризма важны не только такие

понятия, как несвобода, подавление, ограничение; не менее важно здесь

и отсутствие ограничений. Достоевский прекрасно показал это: "если

Бога нет, то все позволено". В самом деле, главный соблазн

тоталитаризма связан с незаметной поначалу подменой эмансипации

человека эмансипацией власти - освобождением ее от всех сдерживающих

начал и норм. Еще в 20-х годах мотив радикального эмансипаторства как

будто довлеет в советской культуре. Свобода человека смешивается со

смертью Бога, с помещенибм "строителя нового мира" в механическую

пустоту вселенной, где все можно поменять и переставить местами.

Отсутствие границ и тайн воспринималось как празднество

революционного духа: "твори, выдумывай, пробуй". Главной антитезой

такого типа сознания стала антитеза субстанциализ - ?? и

функционализма. Признание нерушимых субстанциальных начал как в

окружающей природе, так и в самом человеке означало ограничение

прометеевых амбиций власти, строящей новый мир. Субстанциализм

означал, что функционально-организационный подход к миру и человеку не

является единственно возможным, что в качестве нередуцируемой

дополнительности существует и другой подход, признающий

окончательность (неперерешаемость) некоторых оснований и начал. Но

власть проповедовала идею абсолютного служения прогрессу (т.е. самой

себе) и любые начала низводила до функции. Все то, что сохраняло

неслужебный статус автономного и самоценного, рассматривалось как зло.

Поэтому была объявлена война памяти как категории, фиксирующей

наследие - все то, что стало неотчуждаемым достоянием природы и

человека. Отсюда - борьба с национальной историей и традицией и

истребление их носителей - историков, этнографов, краеведов. Отсюда же

- борьба с генетикой - признание генетического кода воспринималось как

злонамеренный вызов преобразователям природы. Борьба с "буквой

закона", с правовыми конституционными началами, уничтожение

независимой судебной власти так же могут быть оценены в контексте

самоутверждения не связанной ничем "преобразующей воли". Мне кажется

особо важным сориентировать наше политическое сознание и политическую

теорию в духе антропологического субстанциализма. Перед обществом,

высвобождающимся из тисков тоталитаризма, возникает почти

непреодолимый соблазн трактовать демократию как снятие ограничений. Но

демократические права связаны с признанием нерушимости определенных

_принцип .ов и границ - преодоление социологического функционализма в

пользу _принцип .а самоценности и субстанциальности человека. Наша

сегодняшняя демократическая воля в одном существенном пункте

напоминает тоталитарную государственную волю: она еще не связана

законами, | да и сами законы понимает в духе "неограниченного

суверенитета" большинства. А между тем уже один из осно-вателей

либерализма Констан писал, что "есть вещи, в отношении которых

законодатель не имеет права законодательствовать и. есть

волеизъявления, идти на которые ки народ, ни его доверенные лица не

вправе"5.

На мой взгляд, в переходные ("перестроечные") периоды как никогда

остро сталкиваются две парадигмы политического мышления:

социологическая и антропологическая. Первая ориентирует весь процесс

государственного строительства функционалистски - на учет новых,

назревших потребностей общества, новых государственных интересов и

т.п. Вторая означает строительство согласно незыблемым _принцип .ам,

соответствующим "природе человека" (незыблемая собственность,

незыблемые права и свободы и т.п.). Именно так строили свою республику

отцы-основатели Соединенных Штатов Америки. Не случайно, конституция,

которую они приняли 200 лет назад, служит до сих пор. Характерной

особенностью такого подхода является то, что он фиксирует не

возможности, а границы (все, что не запрещено, позволено). Границы же,

в свою очередь, носят субстанциальный характер: в основе их лежит не

изменчивая государственная польза, а неизменные _принцип .ы бытия

человека в мире в качестве автономного, неподопечного и

самодеятельного.

_____

5. _принцип . свободы. В рамках социологической парадигмы основной

исследовательской и методологической проблемой выступает выявление

механизмов влияния общества на личность. Социологический разум не

найдет успокоения до тех пор, пока от индивида не останется ничего,

кроме социальнопредставительских функций: пока он не предстанет в

качестве репрезентации объективной экономической необходимости,

классового интереса, социального заказа и т.п.

Антропологический подход ставит перед собой прямо противоположную

задачу: представить индивида как носителя иначе-возможного, объективно

не предопределенного, альтернативного. Индивид не только представляет,

но и противопоставляет, - через его волю, фантазию, воображение и

упрямство в порядок бытия вклинивается стохастический момент

вариативности и свободы.

В основании проблемы гуманитарного видения мира - видения, при котором

человек преодолевает свою надстроечнорепрезентативную ограниченность и

приобретает вес онтологически значимого фактора, - лежит проблема

статуса самой духовности. Проблема Человека изоморфна проблеме

Духовного начала: искушения сциентизма, технологизма, детерминизма

неизбежно затрагивали статус того и другого.

Начиная с XX века люмпенизированные массы населения, выбитые из

колеи индустриализацией, все чаще примеряли на себя

механическо-объектный способ существования. Вероятно, он более всего

соответствовал взыскуемому ими _принцип .у "демократии равенства". В этом

пункте произошло соединение механическо-детерминистской доктрины

старого рационализма с движением социального равенства. Дело в том,

что мир равенства - это линейный мир, лишенный тайны, качественной

прерывности, здесь, как в застенке Оруэлла, не бывает тени - один

всепроникающий и всепросвечивающий хирургический свет. Диалог с

идеологией равенства становится содержательным, когда имеешь дело не с

ее вульгарно-гедонистическими, перераспределительными проявлениями, но

с наиболее респектабельными, например, с трудовой теорией стоимости и

прибавочной стоимости. Вспомним, чего не мог простить Сальери Моцарту.

Сальери не сторонник преждевременной коммунистической уравнительности;

он скорее близок социалистическому требованию "вознаграждения по

труду" и готов легитимировать неравенство - в той мере, в какой оно

обусловлено неодинаковостью трудового вклада. Феномен Моцарта

потрясает вселенную Сальери тем, что вносит в нее чудо гения,

нарушающего _принцип . механического соответствия между трудовым вкладом

и полученным результатом. Сальери, словно марксистский политэконом,

сводит, в целях единства измерения, сложный труд к простому, "Ремесло

поставил я подножием искусству, я сделался ремесленник.,., звуки

умертвив, Музыку я разъял, как труп"6. И что же? Вместо рациональной

предсказуемости он имеет перед собой оскорбительное для теории чудо,

"О небо! Где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений -

не в' награду любви горящей, самоотверженья, трудов, усердия, молений

послан - а озаряет голову безумца, гуляки праздного?"7

Наша административно-командная система семьдесят лет билась над

проблемой: как сделать систему предписаний полной и всеохватывающей -

такой, которая бы сделала работу миллионов чисто исполнительской,

"претворяющей в жизнь" верховные замыслы. Иными словами, она озабочена

тем, как уменьшить риск от человеческого присутствия в мире, заменив

субъекта соответствующим "механизмом", В результате хаос нарастает,

ибо бесконечный мир не может уложиться в конечную систему предписаний.

_принцип . самодеятельного гражданского общества реализуется посредством

другой, партнерско-субъектной стратегии: через поиски свободного

другого, способного осуществить деятельность, которая почему-либо не

дается мне (одновременно заинтересовав его тем, в чем я сам творчески

неповторим).