ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Современный этап развития науки о языке можно определить, по-видимому, как период кризиса — не в том смысле, что языко­знание находится в упадке или зашло в тупик, а в том, что оно сей­час занято пересмотром всех своих основных положений.

1. Новое и вместе с тем расширенное понимание языка подготав­ливалось постепенно. На протяжении всего XIX в. и в начале XX в. предметом лингвистики был «естественный» язык, т. е. тот язык, который служит средством общения во всех ситуациях социальной жизни человека и используется в художественной литературе. В нем проводились разные подразделения и градации, вроде вы­деления общего языка и индивидуальных языков (соответственно общий язык трактовался как сумма этих последних), но все они не меняли основы представлений о сущности языка. Исходным пунк­том для нового понимания языка послужил «Курс общей лингвис­тики» Соссюра, который провел резкое разграничение между язы­ком и речью. Как бы ни толковать это разграничение (а по этому вопросу многообразие точек зрения поразительно велико), ясно, что оно имеет кардинальное значение и допускает изучение того явления, которое ранее нерасчлененно именовалось языком, с

разных точек зрения, в разных аспектах и даже разными методами.

Послесоссюровское развитие зарубежного языкознания, на­шедшее свое воплощение в различных разветвлениях структураль­ной лингвистики, было направлено главным образом на выработ­ку методов изучения я з ы к а и именно во всех тех его качествах, которые противопоставляются речи. Если даже в соответствии с предписаниями процедуры структурального описания языка исходят из «высказываний», т. е. речевых единиц (как это делается в глоссематике и в дескриптивной лингвистике), то при этом стре­мятся извлечь из них систему, постоянное, надындивидуальное, не затуманенные материальным выражением «чистые» отношения, другими словами, именно те признаки, которыми в первую очередь характеризуется язык, отрешенный от связи с речью. В крайних своих формах это направление изучения языка вне зависимости от его материального речевого выражения строится на условно принятых (конвенциональных) предпосылках и принимает вид формально логического построения.

Первоначально казалось, что подобного рода исследования со­вершенно бесцельны и представляют собой очередной вариант идеа­листического подхода к изучению языка. Именно в этом направле­нии проводилась критика подобного рода работ некоторыми советскими языковедами. Но когда гигантскими шагами начала развиваться кибернетика и на повестку дня встали вопросы автоматизации трудоемких и сложных процессов, связанных, в частности, с обработкой информации, оказалось, что за всем этим на первый взгляд беспочвенным теоретизированием стоят весьма серьезные вещи.

Известно, что кибернетика определяется как наука об управле­нии и связи (будь то в машинах или живых организмах). С профес­сиональной лингвистической точки зрения, ее скорее следовало бы определить как науку об управлении и информации или ком­муникации, и вот по какой причине. В кибернетике мы имеем дело с двумя величинами: управляющим и управляемым устройствами. Между ними находится третья, столь же обязательная, как и первые две, величина — информация. Через посредство информа­ции осуществляется само управление, подчинение управляемого устройства управляющему, направление деятельности управляемо­го устройства и, что не менее важно, определение границ деятель­ности управляемого устройства.

Информация может передаваться только с помощью системы знаков, или, как принято говорить, с помощью определенного кода. Под определенным углом зрения, который, однако, не может обеспечить адекватного и всестороннего познания, язык также можно определить как систему знаков, или код. Это обстоятельст­во указывает на точки соприкосновения языка и информации в кибернетических устройствах. Но в действительности речь идет не только о некотором сходстве этих явлений. Здесь есть основание говорить о разных модификациях одного и того же явления, так как та система знаков, которая используется в информации в про­цессах управления, фактически представляет собой преобразова­ние «естественного» языка (т. е. одного вида кода) в код (или дру­гую систему знаков), доступный «пониманию» данной машины. Такого рода преобразование, напоминающее перевод с одного языка на другой, носит наименование кодирования и иногда при достижении одной и той же цели повторяется многократно, что, например, имеет место при автоматическом переводе письменных текстов, когда «естественный» язык переводится на «машинный» язык, или так называемый «язык-посредник», а этот последний — на другой «естественный» язык. В силу того обстоятельства, что «естественный» язык обладает рядом «избыточных» черт, он не может быть использован в «сыром» виде в информации при процес­сах управления. «Естественный» язык в обязательном порядке должен подвергаться компрессии и моделироваться или формали­зоваться, т. е. сводиться к определенным структурным и логико­математическим построениям (исчислениям). Основу подобного моделирования или формализации составляет, с одной стороны, математика (и особенно математическая логика), а с другой — структуральная лингвистика.

Все сказанное имеет своей целью показать, по каким направ­лениям происходит расширение понятия «язык». Новое понимание выходит за пределы «естественного» языка и, имея в виду указан­ные формализованные языки или коды, толкует «язык» как любую условную знаковую или символическую систему, отвечающую определенным формальным условиям. Такое понимание языка обусловливает совершенно новый подход к его изучению и неиз­бежно предполагает обращение к методам, ранее не применявшим­ся в лингвистике и в какой-то степени использующимся иными — точными—науками, а частично возникшим на последних стадиях бурного развития науки при становлении новых дисциплин и открытии новых областей знания. С этой точки зрения, «языком» является и «естественный» язык, и логическое исчисление, и «язык» математических или химических символов, и т. д. Тем самым мы переходим к вопросу об отношении лингвистики к другим наукам.

2. Говоря общими словами, можно утверждать, что отношения языка к другим предметам изучения и соотвественно лингвистики к другим наукам приобрели в настоящее время обратную зави­симость. В прошлом языкознание неоднократно вступало в со­дружество с другими науками, и, как правило, это приводило к воздействию категорий этих других наук на языковые категории, а иногда даже к отождествлению языковых категорий со всякого рода внеязыковыми. Так, в свое время подобного рода воздейст- виє на языкознание оказала логика, что привело к отождествлению языковых категорий с логическими. Обычно такое отождествление связывают с логическим направлением в науке о языке, но оно ясно дает себя знать и теперь, особенно в теории предложения или при изучении лексического значения слова. Аналогичным образом обстояло дело в так называемом психологическом направлении, в котором языковые явления изучались преимущественно с точки зрения выражения психических процессов. В советском языко­знании в учении академика Н. Я. Марра мы встречаемся с прямым перенесением социологических категорий в область языка, что, как известно, привело к вульгаризации материалистического уче­ния о языке.

Сейчас мы наблюдаем совершенно противоположную картину. В наши дни язык занял ключевую позицию, и через призму языка рассматриваются категории логики, психологии, социологии. В какой-то мере этому способствует и то расширенное понимание языка, о котором говорилось выше. Не вдаваясь в оценку право­мерности подобного рассмотрения (что крайне необходимо, но уве­ло бы нас далеко в сторону), можно в качестве примера такого «обратного» влияния назвать логическую семантику, изучающую «значения» и их истинность через посредство «интерпретации», т. е. через анализ отношения предложений, терминов и символов семантических систем к обозначаемым ими предметам, гипотезу Сепира — Уорфа, ставящую нормы поведения в зависимость от структуры языков, или так называемую общую семантику, в ко­торой делается попытка толкования социальных проблем через соответствующую интерпретацию значения слов. Дело доходит даже до категорического утверждения, что объектом философского изучения должен быть только язык.

Здесь уместно будет рассмотреть лишь один вопрос, связанный с указанной инверсией отношения языка к другим объектам ис­следования, а именно тот, который обусловлен отмеченным выше новым, расширенным, пониманием языка.

В лингвистике этот вопрос с наибольшей прямотой поставлен JI. Ельмслевом в его основной теоретической работе. Указывая на то, что «естественный» язык не может быть единственным объек­том лингвистической теории и что ее горизонт должен быть расши­рен, он пишет: «При этом мы подчеркиваем, что расширение горизонтов не принимает форму произвольного и необязательного придатка... Если лингвист хочет уяснить себе объект своей науки, он должен обратиться к областям, считавшимся по традиции чуж­дыми лингвистике». Иными словами, вопрос ставится таким обра­зом: следует ли лингвистам принимать новое, расширенное, по­нимание языка и по-новому определять задачи своей науки, или же они должны ограничить себя изучением лишь «естественного» языка и остаться при традиционном определении границ языко­знания? От ответа на этот вопрос зависит многое: и характер от­ношения лингвистики к другим наукам, и выделение разных лингвистик, вроде «традиционной», классической, объективной, математической, современной и пр., и отношение теоретического языкознания к прикладному, и многое другое.

3. Наука о языке XX в. предложила лингвистам необычайно богатый ассортимент исследовательских методов, каждый из кото­рых, как правило, первоначально занимал по отношению к дру­гим нетерпимую позицию, но затем допускал возможность сосу­ществования и даже соглашался на условия преемственности. Все сказанное относится и к методам структуральной лингвистики, сто­ящим в центре внимания современной науки о языке. Говоря о структуральных методах, мы фактически имеем дело с несколькими направлениями лингвистического исследования. По меньшей ме­ре к ним относится пражская лингвистическая школа, дескрип­тивная лингвистика и глоссематика. При всем своем бесспорном различии эти направления обладают общими качествами. В част­ности, все они исходят из понимания языка как некоей структу­ры. Это относится даже к глоссематике, где построение метода, создаваемого на основе заранее заданных формальных предпосы­лок, предпринимается, по мысли создателя этого направления, ради более совершенного изучения «естественного» языка.

Таким образом, во всех случаях указанных структуральных подступов к изучению языка мы остаемся в пределах традицион­ного понимания науки о языке. Если при этом предлагаются новые, структуральные методы исследования языка, то они соз­даются ради него самого — в плане синхронии, для выявления отношений, существующих между элементами системы языка, и в плане диахронии, для установления собственно лингвистических причинностей в процессе изменения системы языка. Но возможно и несколько иное понимание структуральной, или структурной, лингвистики, которое мы встречаем, например, у некоторых со­ветских языковедов. Они определяют структурную лингвистику «как науку, имеющую своим предметом изучение естественных языков с точки зрения их преобразования в абстрактные коды, служащие формальными моделями естественных языков»^[158].

На первый взгляд кажется, что это понимание мало чем отли­чается от вышеприведенного. Бесспорно, что оно выросло из тех структурных методов, которые ориентированы на изучение «есте­ственного» языка. Более того, эти последние представляют собой обязательную предпосылку для построения структурной лингвис­тики, как она понимается в вышеприведенном определении. Нако­нец, все эти структурные методы как будто учитывают «естествен­ный» язык. И все же между ними существует кардинальное раз­личие.

Это различие, во-первых, заключается в том, что они обладают разной «объемностью», или широтой, и разной направленностью. В первом случае изучение направлено на вскрытие структурных особенностей «естественных» языков и допускает историческое рас­смотрение (диахроническая фонология), соотнесение структур­ных моделей языка с внеязыковыми моделями (этнолингвистика) и пр. Во втором случае, если исходным является «естественный» язык, он изучается с точки зрения возможностей его формального преобразования или кодирования преимущественно в целях исполь­зования в качестве информации в кибернетических устройствах. Такому изучению категорически противопоказан исторический аспект, так же как и соотнесение с внеязыковыми моделями (так называемая интерпретация или обращение к содержательному истолкованию).

Во-вторых, это различие предполагает использование неодина­ковых методов. В частности, то понимание, которое предлагается выше, исходит из указанной широкой трактовки языка и предла­гает изучение его не лингвистическими методами, а методами се­миотики как науки о знаковых системах и кодах. Соответственно решается и вопрос об отношении языкознания к другим наукам. Современное языкознание начинает рассматриваться как часть более общей науки — семиотики. Учитывая все качества и особен­ности этого второго направления изучения языка, не следует его путать со структурным, или структуральным, языкознанием и пользоваться общим наименованием. В отличие от собственно лин­гвистического изучения, вполне правомерно говорить о семиотиче­ском изучении, когда язык трактуется как семиотический объект.

Таким образом, напрашивается вывод: язык как лингвистичес­кий объект является предметом науки о языке и в сочетании с дру­гими методами допускает применение также и структурно-линг­вистических методов; язык как семиотический объект является предметом семиотики и требует использования соответствующих методов своего исследования. Это разграничение не препятствует возможности взаимного использования достижений обеих наук. В таком разграничении и разноаспектном рассмотрении одного и того же явления нет также ничего неожиданного или противоесте­ственного. Для примера можно сослаться на то, что человек явля­ется объектом изучения и физиологии, и антропологии, и психо­логии, и социологии, и других наук в зависимости от угла зрения, под которым происходит изучение этого «явления». Если брать более близкий предмет, можно сослаться на допустимость изучения одного и того же текста как художественного произведения или как памятника языка, в зависимости от задач исследования. Вмес­те с тем это разграничение дает возможность разрешить многие неясные вопросы, волнующие в настоящее время языковедов. К краткому рассмотрению некоторых из них, представляющихся наиболее актуальными, мы и перейдем, используя те общие пред­посылки, которые изложены выше.

В последнее время почти узаконилось употребление терминов традиционное, или классическое, языкознание, с одной стороны, и, как противопоставление ему, современ­ное, структуральное, даже объективное или точное (математическое) языкознание — с другой. При этом речь в основном идет о дихотомии структуральных и неструктураль­ных методов. В стремлении провести здесь противопоставление ничего нового нет; такие противопоставления повторялись при возникновении почти каждого нового лингвистического направле­ния или школы. Для примера можно сослаться на научные декла­рации (или манифесты) младограмматиков, неолингвистов, фос- слерианцев и т. д. Кончалось же все это тем, что «самые новые» и «самые правильные» методы со временем приобретали качества традиционности и включались в единый процесс развития науки о языке как отдельные ее этапы, способствовавшие уточнению приемов научного исследования, расширявшие научные горизонты и нередко стимулировавшие важные научные открытия. Это имеет место и в данном случае.

Структуральная лингвистика, направленная на изучение «есте­ственных» языков, уже давно и совершенно недвусмысленно зая­вила о своей преемственности по отношению к традиционному языкознанию, сделав ненужным разграничение на традиционную и современную или особую — структуральную — лингвистику. В подтверждение этого обстоятельства сошлемся на слова самого крайнего структуралиста JI. Ельмслева. «Из того,— пишет он,— что структуральная лингвистика есть новое направление в языке, а ее метод... еще не нашел своего последовательного применения, вовсе не следует, что она противопоставляется всему предшествую­щему развитию лингвистики... Приняв структуральную точку зрения со всеми вытекающими отсюда последствиями, следует сохранить преемственную связь с предшествующими этапами раз­вития науки о языке». При такой точке зрения отпадает надобность в «традиционном» разграничении и вопрос о структуральной линг­вистике фактически сводится к выявлению ее исследовательских возможностей и к определению места, какое способны занять структуральные методы в ряду других лингвистических методов.

Надо при этом отметить тот несомненный и печальный факт, что стремление к самоограничению и к методическому изоляцион- низму наблюдается скорее со стороны представителей традици­онных, или классических, методов. Если, условно говоря, «модернисты» (под которыми в первую очередь следует понимать лингвистов, придерживающихся структуральных мето­дов исследования) после сравнительно непродолжительного перио­да научной бравады и темпераментных критических эскапад открыто пошли на сближение с предшествующими периодами раз­вития науки о языке и даже готовы были поставить себя в положе­ние преемственности от них, обратившись во многих случаях к изучению новыми методами старых и вечных проблем языкозна­ния, то «традиционалисты» (большинство которых составляют адепты сравнительно-исторического метода в его младограммати­ческом истолковании) стараются сохранить позицию гордой неза­висимости по отношению ко всем новым приемам исследования. Именно с их стороны нередко наблюдаются попытки расчленить единую науку о языке на противопоставленные друг другу под­разделения. При этом совершенно не учитывается то обстоятельст­во, что «традиционалистское» сравнительно-историческое языкозна­ние по философской ориентации представляет типично позити­вистское явление, а в чисто научном плане весьма ограничено в своих возможностях и не способно дать ответы на многие вопросы, волнующие в настоящее время людей науки.

Из этого не следует необходимость ниспровержения «традицио­налистов». Такая позиция способствовала бы только усугублению раскола между различными направлениями в языкознании. В сложной научной ситуации сегодняшнего дня надо идти иным пу­тем. Совершенно очевидно, что и «традиционалистские» младограм­матические, и новейшие структуральные методы лингвистического исследования обладают и методическими, и методологическими изъянами. Не следует закрывать на них глаза и отдавать предпоч­тение тому или иному методу только лишь на основе научной инерции. Но не следует также закрывать глаза и на бесспорные или хотя бы возможные преимущества каждого из этих методов. Необходимо определить их исследовательские потенции, области применения, масштабы использования, цели и, самое главное, привести их к единому методологическому знаменателю. Это значит, что советский языковед, если он хочет быть на уровне современных научных задач, не должен замыкаться рамками того или иного, неизбежно ограниченного по своим исследовательским возможностям метода, будь он даже и освящен научной традицией. Советский языковед обязан быть во всеоружии всех современных методов, обязан знать их не понаслышке, а на основе своей науч­ной практики. Только такой подход обеспечит правильную оценку методологических и исследовательских качеств разных методов.

Приходится, впрочем, признать, что в советском языкознании структуральной лингвистике явно не повезло. Правда, она вызва­ла весьма оживленную дискуссию, но эта дискуссия протекала преимущественно в виде голословных деклараций или же базиро­валась на умозрительных заключениях. Что же касается иссле­довательской практики, которая одна только и может дать объек­тивные данные для правильного суждения о достоинствах и не­достатках любого метода, то в ней структурализм только начинает находить свое отражение. Разумеется, мы можем использовать уже значительный зарубежный опыт применения структуральных методов как для описания языков, так и для решения отдельных лингвистических проблем. Но в зарубежных работах структура­льные методы объединяются с методологическими принципами, отнюдь не всегда приемлемыми для советского языкознания. Это обстоятельство очень затрудняет определение здоровой основы структуральных методов.

Вопрос о структуральных методах имеет еще один аспект, связанный с их практияеским или прикладным значением. Нельзя упускать из виду тот совершенно очевидный факт, что структураль­ные методы, ранее вызывавшие в основном отрицательное отно­шение со стороны большинства советских языковедов, стали затем широко культивироваться не ради самих методов, не ради их чисто лингвистической ценности, а как обязательная предпосылка семио­тического изучения языка в тех прикладных целях, которые были описаны выше. Это обстоятельство привело к известному смещению методологического акцента и к стремлению в теорети­ческих вопросах ( в том числе и при оценке структуральных мето­дов) опереться на прагматический критерий практической значи­мости, а семиотический подход к изучению языка стал рассматри­ваться в качестве основного метода в изучении и «естественного» языка. Во всем этом кроется большая опасность, ибо априорно пред­полагает определенное решение кардинальных вопросов о природе языка, форме и субстанции в языке, о взаимоотношении этих категорий и т. д.

Дело в том, что семиотика допускает чисто формальные постро­ения на основе условно принятых, операционалистских и не свя­занных с материальной реальностью предпосылок. Такого рода формальные построения могут затем налагаться на «естественные» языки, в которых исключение материального момента равносиль­но их уничтожению. В семиотическом аспекте язык изучается главным образом с точки зрения того, насколько он удовлетворяет формально логическим или логико-математическим условиям. Воз­можность представления языка в виде формальной знаковой сис­темы свидетельствует о том, что он обладает необходимыми для этого качествами. Это дает нам основание утверждать, что наряду с другими аспектами — физическим, психическим, социальным и др. — язык обладает еще и семиотическим аспектом. Но это не значит, что изучение языка мы должны проводить целиком в се­миотическом аспекте и только семиотическими методами. Если мы признаём за семиотическими методами изучения языка веду­щее значение, мы тем самым допускаем его изучение как чистой формы, не зависимой от ее материальной реализации. В плане философском это значит встать на позиции чистого конвенциона­лизма и очевидного субъективизма, поскольку операционалистские определения могут приниматься априорно, до того как исследо­ватель приступает к анализу материала.

Признание за семиотическими методами ведущего значения при изучении «естественного» языка в собственно лингвистических целях влечет за собой неприемлемую для советского языкознания методологическую .переориентацию и в отношении других кар­динальных вопросов науки о языке. Поскольку в рассматриваемом случае рабочий метод универсализируется, он приобретает мето­дологические качества и начинает в полном согласии с идеалисти­ческой кантовской философией науки определять предмет науки, его сущность и природу. Семиотическое изучение языка совер­шенно не интересуют общественные функции языка, его роль в процессах познания, отношение к факторам исторического поряд­ка. Тем самым язык теряет все те качества, которые, с точки зре­ния советского языкознания, являются обязательными для него. Нет надобности говорить о том, к каким глубоким последствиям может привести такая методологическая переориентация.

Где же проходит правильный путь между бесспорной практи­ческой ценностью и явной методологической несостоятельностью семиотических методов лингвистического изучения языка? Этот вопрос все чаще встает перед советским языкознанием, и от него никак нельзя уйти. Кажется, что мы попадаем в этом случае в очевидный тупик и сталкиваемся с неразрешимым противоречием. Но это только кажется, а в действительности здесь никакого про­тиворечия нет, так как неправильна сама постановка вопроса.

Любое сведение языка к одному-единственному коэффициенту, заимствованному к тому же из других наук, неизбежно приводит к искажению в понимании его подлинной природы. Язык можно рассматривать как физическое, психическое, социальное или се­миотическое явление, но его нельзя определять на основе лишь одного из перечисленных аспектов. Намеренно суженное, одно­аспектное рассмотрение языка осуществляется в определенных частных заданиях, при этом нередко руководствуются соображе­ниями практической целесообразности. Но когда мы стремимся к адекватному познанию сущности языка и закономерностей его функционирования и развития, мы обязаны учитывать всю харак­терную для него многосторонность. Но дело не ограничивается только этим, и необходимо также принимать во внимание следую­щее обстоятельство. До тех пор пока мы не будем противопостав­лять практическую значимость и целесообразность любого одноас­пектного рассмотрения языка теоретическим и методологическим принципам его изучения, мы не обнаружим никаких противоречий в указанных двух направлениях исследовательской работы. Но как только мы станем оценивать методологические качества теоре­тического изучения языка на основе критериев практической зна­чимости и тем самым будем проводить упомянутое противопостав­ление по сути говоря несоизмеримых категорий, мы фактически окажемся во власти безоговорочного прагматизма.

Все сказанное в полной мере относится и к определению места и значения семиотических методов изучения языка.

Основные формально логические предпосылки семиотического изучения языка должны составить так называемую абстрактную теорию языка. Когда говорят об абстрактной теории языка, ее абстрактность может пониматься по-разному. Лингвистический абстракционизм некоторых горячих поборников структурализма и семиотического изучения языка — довольно наивного порядка. Так, абстрактную теорию языка нередко выражают в виде симво­лов бинарных дифференциальных признаков фонологических эле­ментов языка или его морфологической системы (напр, падежной).

Если даже согласиться с утверждением, что абстрактный код фонологической системы и абстрактный код грамматической сис­темы изоморфны друг другу и представляют собой варианты сис­темы языка, рассматриваемой как инвариант, то и тогда в подоб­ном «абстрактном кодировании» фактически ничего абстрактного не обнаружится. Ведь все используемые дифференциальные при­знаки берутся не как условные формальные предпосылки, а выте­кают из наблюдения над реальной, материальной природой элементов языка, причем, когда тот или иной элемент получает «кодированную» условными символами характеристику по выделен­ным признакам, эта характеристика фактически осуществляется на основе материальных качеств каждого языкового элемента. Таким образом, «абстрактное кодирование» оказывается не чем иным, как выражением в условных символах реальных и материа­льных качеств языковых элементов, подобно тому как это делается в физике или в химии. К тому же такого рода «абстрактное коди­рование» давно применяется в отношении языка, так как по су­ществу все современные формы письма — идеографическая, сло­говая, алфавитная — также представляют условное символическое выражение реальных речевых элементов.

Однако абстрактная теория языка может быть действительно абстрактной, т. е. совершенно отвлеченной от материального в языке, и это как раз тот путь, который позволяет сделать из языка объект лишь семиотического изучения. Об этом предельно ясно гово­рит Л. Ельмслев, развивая свою абстрактную теорию языка. «Имен­но потому,— пишет он в этой связи,— что теория построена таким образом, что лингвистическая форма рассматривается без учета «субстанции» (материала), наш аппарат легко можно применить к любой структуре, форма которой аналогична форме «естественно­го» языка. Наши примеры взяты из «естественного» языка, и мы сами исходили из него. Однако то, что мы установили и проил­люстрировали примерами, по-видимому, не является специфич­ным для «естественного» языка, а принадлежит более широкому кругу явлений... Иными словами, «естественный» язык может быть описан на основе теории, обладающей минимальной специ­фикой и предполагающей дальнейшие следствия». Из этой цитаты ясно, что семиотическое изучение, отрешаясь от изучения всего специфического в языке, проходит мимо задач его лингвистическо­го изучения. Язык в лингвистике — языковая структура во всей совокупности своих реальных специфических особенностей (если даже используется единая процедура описания); язык в семиоти­ке — логическая структура, строящаяся лишь на формальных предпосылках.

Таким образом, вопрос, который казался неразрешимым, раз­решается сам по себе. Семиотическое изучение языка и структу­ральное изучение языка в заданиях семиотики при всем их формальном характере обладают безусловной практической значи­мостью, но эта практическая значимость не превращает их в теоре­тическое оружие адекватного познания языка по той простой причине, что реальная природа «естественного» языка выходит далеко за те рамки, которые для него устанавливает семиотика. Семиотические методы не учитывают основных характеристик язы­ка и потому не способны служить целям всестороннего его изуче­ния. Иногда в определенных целях оказывается необходимым идти на сознательные и намеренные ограничения, рассматривая то или иное явление лишь под одним углом зрения. Это как раз и происходит, когда «естественный» язык рассматривается с семио­тической точки зрения в целях разрешения тех частных и конк­ретных задач, которые выдвигаются сейчас прикладным языко­знанием. При этом никакие прагматические доводы о частной це­лесообразности или полезности такой процедуры не могут поднять ее до методологических высот, дающих возможность всеобъем­лющего обзора и охвата всех качеств, признаков и функций язы­ка. Известно, что и человеческому организму иногда полезны кро­вопускания, а ядом кобры лечат некоторые болезни. Однако никто не станет утверждать, что эти средства создают наиболее благо­приятные условия для развития организма. Точно так же обстоит дело и в данном случае. То, что полезно и необходимо в частных случаях, не может априори универсализироваться и объявляться обязательным во всех случаях.

Вместе с тем опыт семиотического изучения языка не может пройти бесследно и для собственно лингвистического его изуче­ния. Язык всегда поражал исследователей своей многосторонно­стью. Сейчас в нем обнаружен новый аспект — семиотический. Это чрезвычайно важное научное открытие, и отмахнуться от него или переадресовать его целиком в область прикладной лингвисти­ки нельзя. При сделанных выше оговорках его необходимо учи­тывать во многих теоретических вопросах науки о языке: как, где и каким образом — покажет будущее. Но сейчас уже ясно одно: именно семиотический аспект сделал возможным применение мате­матических методов к исследованию некоторых языковедческих проблем (не создав при этом, конечно, никакой особой математи­ческой лингвистики). Именно он безмерно расширил область при­кладной лингвистики и тем самым способствовал превращению ее из преимущественно теоретической науки в науку огромной практической значимости. В результате этого прикладная и теоре­тическая стороны науки о языке настолько тесно переплелись, в такой степени стали предопределять и предполагать друг друга, что образовали нераздельный комплекс теоретической и приклад­ной лингвистики.