О СРАВНИТЕЛЬНОМ ИЗУЧЕНИИ ЯЗЫКОВ ПРИМЕНИТЕЛЬНО К РАЗЛИЧНЫМ ЭПОХАМ ИХ РАЗВИТИЯ[16]

1. Сравнительное изучение языков только в том случае сможет привести к верным и существенным выводам о языке, развитии народов и образовании человечества, если оно станет предметом самостоятельного исследования, направленного на выполнение своих задач и следующего своим целям.

2. Как земной шар, который прошел через грандиозные катак­лизмы до того, как моря, горы и реки обрели свой настоящий рельеф, но внутренне остался почти без изменений, так и язык имеет некий предел законченности организации, после достиже­ния которого уже не подвергаются никаким изменениям ни его органическое строение, ни его структура. Зато именно в них, как живых созданиях духа, может до бесконечности происходить более тонкое совершенствование языка. Если язык уже обрел свою структуру, то важнейшие грамматические формы уже не претерпевают никаких изменений; тот язык, который не знает различий в роде, падеже, страдательном или среднем залоге, этих пробелов уже не восполнит; большие семьи слов также мало по­полняются основными видами производных. Однако посредством созданных для выражения более тонких ответвлений понятий*

сложением, внутренней перестройкой структуры слов, их осмыс­ленным соединением, прихотливым использованием первоначаль­ного значения слов, точно схваченным выделением известных форм, искоренением излишнего, сглаживанием резких звучаний язык, который в момент своего формирования беден, слаборазвит и незначителен, если судьба одарит его своей благосклонностью, обретет новый мир понятий и доселе неизвестный ему блеск крас­норечия.

3. Достойным упоминания является то обстоятельство, что еще не было обнаружено ни одного языка, находящегося ниже предельной границы сложившегося грамматического строения. Никогда ни один язык не был застигнут в момент становления его форм. Для того чтобы проверить историческую достоверность этого утверждения, необходимо основным своим устремлением сделать изучение диалектов диких народов и попытаться опреде­лить низшее состояние в становлении языка, с тем чтобы по­знать из опыта хотя бы первую ступень в иерархии языковой орга­низации. Весь мой предшествующий опыт показал, что даже так называемые грубые и варварские диалекты обладают всем необ­ходимым для совершенного употребления, что они являются теми" формами, где, как этого достигли самые высокоразвитые и наибо­лее замечательные формы, с течением времени мог выкристалли­зоваться весь характер языка, пригодный для того, чтобы более или менее совершенно выразить любую мысль.

4. Язык не может возникнуть иначе как сразу и вдруг, или, точнее говоря, языку в каждый момент его бытия должно быть свойственно все, что делает его единым целым. Как непосредствен­ное проявление органической сущности в ее чувственной и духов­ной значимости, язык разделяет природу всего органического, где одно проявляется через другое, общее в частном, а целое об­ладает всепроникающей силой. Сущность языка беспрерывно по­вторяется и концентрически проявляется в нем самом; уже в про­стом предложении, основанном на грамматической форме, видно ее завершенное единство, и так как соединение простейших поня­тий побуждает к действию всю совокупность категорий мышления, где положительное есть отрицательное, часть — целое, единич­ное — множественность, следствие — причина, случайное — необ­ходимое, относительное — абсолютное, измерение в пространст­ве — определение во времени, где одно ощущение находит себе отклик в другом, то как только достигается ясность и определен­ность выражения простейшего соединения мысли, в изобилии слов оказывается представленным язык как целое.

5. Таким образом, две области совмещаются в человеке, каж­дая из которых может члениться на обозримое количество конеч­ных элементов, обладает способностью к их бесконечному соедине­нию, где своеобразие природы отдельного выявляется всегда через отношение его составляющих. Человек наделен способностью как

разграничивать эти области: духовно—присущей ему способностью размышлять, физически —произносительным членением,—так и вновь воссоединять их части: духовно—синтезом мысли, физи­чески — ударением, посредством которого слоги соединяются в слова, а из слов составляется речь. Поэтому как только его соз­нание достаточно окрепло, чтобы воздействовать на каждую из обеих областей, дабы вызвать такую же способность воздействия у слушающего, он овладел уже их целым. Их обоюдное взаимопро­никновение может осуществляться лишь одной и той же силой, и ее направлять может только разум. Способность человека произно­сить звуки — пропасть, лежащая между бессловесностью живот­ного и человеческой речью, — также не может быть объяснена чисто физически. Только сила разума способна расчленить мате­риальную природу языка и выделить отдельные звуки —осущест­вить процесс, который мы называем произносительным члене­нием.

6. Сомнительно, чтобы более тонкое совершенствование языка можно было связывать с начальным этапом его становления. Это совершенствование предполагает такое состояние, которого народ достигает лишь за долгие годы своего развития, в процессе кото­рых он испытывает на себе перекрестное влияние других народов. Такое скрещивание диалектов является одним из важнейших мо­ментов в становлении языков; оно происходит тогда, когда вновь образующийся язык, смешиваясь с другими, воспринимает от них более или менее значимые элементы или когда, как это происходит при огрублении и вырождении культурных языков, немногие чуждые элементы нарушают течение их спокойного развития и существующая форма не признается, искажается, на­чинает переосмысливаться и употребляться по другим законам.

7. Едва ли можно оспаривать мысль о возможности одно­временного и независимого возникновения сразу нескольких языков. И обратно, нет никакого основания ее отбросить ради гипотетического допущения всеобщей взаимосвязанности языков. Ни один из самых отдаленных уголков земли не является настолько недоступным, чтобы население и язык не могли поя­виться там откуда-то извне, мы даже не располагаем никакими данными для того, чтобы оспаривать существование языков и на­родов в те времена, когда рельеф материков и морей был от­личен от теперешнего. Природа самого языка и состояние челове­ческого рода до тех пор, пока он еще не сформировался, способ­ствуют такой связи. Потребность быть понятным вынуждает обра­щаться к уже наличествующему, понятному, и, прежде чем цивилизация еще более сплотит народы, языки долго остаются до­стоянием мелких племен, которые так же мало склонны утверж­дать право на место своего поселения, как и неспособны успешно защитить его; они часто вытесняют друг друга, угнетают друг друга, смешиваются между собой, что, бесспорно, сказывается и на их языках. Если даже и не соглашаться с мыслью о перво­начальной общности происхождения отдельных языков, то едва ли в дальнейшем хотя бы одно племя могло легко избегнуть такого смешения. Поэтому основным принципом при исследовании языка должен считаться тот, который требует устанавливать связь различных языков до тех пор, пока ее можно проследить, и в каж­дом отдельном языке точно проверять, образовался ли он само­стоятельно или же на его грамматическом и лексическом составе заметны следы чужого влияния и какого именно.

8. Таким образом, следует выделить три аспекта для разгра­ничения исследований языков: первичное, но полное образование органического строения языка; изменения, вызываемые посторон­ними примесями, вплоть до достижения состояния стабильности; внутреннее и более тонкое совершенствование языка, когда его внешнее очертание (по отношению к другим языкам), а также его строение в целом остаются неизменными.

Два первых не поддаются точному разграничению. Но выде­ление третьего основывается на существенном и решающем от­личии. Границей, отделяющей его от других, является та закон­ченность организации, когда язык обрел все свои функции, овла­дел ими; за пределами этой границы присущее языку строение уже не претерпевает никаких изменений. На фактах дочерних языков латинского языка, новогреческого и английского языков, которые служат поучительным примером и являются благодатным мате­риалом для исследования возможности возникновения языка из весьма разнородных элементов, период становления языка можно проследить исторически и до известной степени определить заключительный момент этого процесса; в греческом языке при его первом появлении мы находим такую высокую степень завер­шенности, которая не свойственна никакому другому языку; но и е этого момента —от Гомера до Александрийцев —греческий продолжает идти по пути дальнейшего совершенствования; мы видим, как римский язык в течение нескольких десятилетий нахо­дится в состоянии покоя, прежде чем в нем начинают проявляться следы более тонкой и развитой культуры.

9. Намеченное здесь разделение образует две различные части сравнительного языкознания, от соразмерности трактовки которых зависит степень их законченности. Различие языков является та­ким предметом, где, исходя из данных опыта и с помощью исто­рий, должен изучаться причинный характер развития и влияния языка в его отношении к природе, к судьбам и назначению чело­вечества. Однако различие языков проявляется двояким образом: во-первых, в форме естественноисторического явления, как не­избежное последствие племенных различий и обособлений, как препятствие непосредственному общению людей; затем как яв­ление интеллектуально-телеологическое, как средство формиро­вания народа, как орудие развития всего многообразия и инди­видуального своеобразия интеллектуального творчества, как средство созидания таких отношений, которые основываются на чувстве общности культуры и связывают духовными узами наиболее образованную часть человечества.

10. Ради краткости изложения я хочу, безотносительно к од­ной небольшой неточности, которая заключается в том, что со­вершенствование языка, конечно, оказывает влияние на его уже сформировавшийся организм, и также в том, что последний, еще до того как он обрел это состояние, бесспорно подвергался совер­шенствованию, — обе рассмотренные части сравнительного язы­кознания назвать, во-первых, изучением организма языков, во- вторых, изучением языков в состоянии их развития.

Организм языка возникает из присущей человеку способности и потребности говорить; в его формировании участвует весь народ; культура каждого народа зависит от его способностей и судьбы, ее основой является большей частью деятельность отдельных лично­стей, вновь и вновь появляющихся в народе. Организм относится к психологии разумного человека, совершенствование — к особен­ностям исторического развития. Разграничение различных особен­ностей организма языка ведет к разграничению исследования области языка и области языковых способностей человека; иссле­дование более высокого уровня языка ведет к познанию того, ка­ких вершин человеческих стремлений можно достичь посредством языка. Изучение организма языка, с одной стороны, требует, на­сколько это возможно, широких сопоставлений, проникновения в сущность процесса развития, а с другой стороны, концентрации на материале одного языка, проникновения в его самые тонкие своеобразия — отсюда и широта охвата и глубина исследования. Следовательно, тот, кто действительно хочет сочетать изучение обоих разделов языкознания, должен, занимаясь очень многими, различными, а по возможности и всеми языками, всегда исходить из точного знания одного-единственного или немногих языков. От­сутствие такой точности ощутимо сказывается в пробелах никогда не достигаемой полноты исследования.

Проведенное таким образом практическое сравнение языков может показать, каким различным образом человек создал язык и какую часть мира мыслей ему удалось перенести в него, как ин­дивидуальность народа влияла на язык и какое влияние оказывал язык на нее. Ибо язык, постигаемое через него назначение чело­века вообще, род человеческий в его продолжающемся развитии и отдельные народы являются теми четырьмя объектами, которые в их взаимной связи и должны изучаться в сравнительном языко­знании.

11. Я оставляю все, что относится к организму языка, для более обстоятельного труда, который я предпринял на материале аме-

риканских языков. Языки огромного континента, заселенного и исхоженного массой различных народностей, о связях которого с другими материками мы ничего не можем утверждать, являются благодатным объектом для этого раздела языкознания. Даже если обратиться там только к языкам, о которых имеются достаточно точные сведения, то обнаруживается, что по крайней мере около 30 из них следует отнести к языкам совершенно неизвестным, ко­торые можно рассматривать именно как новые естественные разно­видности языка, а к этим языкам следует присоединить еще боль­шее количество таких, данные о которых не являются достаточно полными. Поэтому очень важно точно расклассифицировать все языки. При таком положении, когда общее языкознание еще не достаточно глубоко исследовало отдельные языки, сравнение многих может очень мало помочь. Принято считать, что вполне достаточно фиксировать отдельные грамматические своеобразия языка и сопоставлять более или менее обширные ряды слов. Но даже диалект самого грубого народа — слишком благородное творение природы для того, чтобы его членить столь произвольно и представлять столь фрагментарно. Он является органической сущностью, и с ним следует обращаться лишь как с таковой. По­этому основным правилом является прежде всего изучить каждый известный язык в его внутренних связях, проследить и системати­чески расположить все обнаруженные в нем аналогии, чтобы ов­ладеть наглядными знаниями способов грамматического соеди­нения идей в языке, объемом обозначенных понятий, природой их обозначения, а также присущим им в большей или меньшей степени жизненным духовным стремлением к росту и совершен­ствованию. Кроме таких монографий о всех языках в целом, для сравнительного языкознания необходимы также исследования отдельных частей языкового строения, например о глаголе во всех языках. В таких исследованиях должны быть обнаружены и со­единены в одно целое все связующие нити, одни из которых, через однородные части всех языков, тянутся как бы вширь, а другие, через различные части каждого языка,— как бы вглубь. Тож­дественность языковой потребности и языковой способности всех народов определяет направление первых, индивидуальность каж­дого отдельного — последних. Лишь путем изучения такой двоя­кой связи можно установить, насколько различается человеческий род и какова последовательность образования языка у каждого отдельного народа; и язык, и языковой характер народа выступят в более ярком свете, если их одновременно противопоставить как общности, так и частным случаям. Исчерпывающий ответ на важ­ный вопрос о том, подразделяются ли языки по своему внутрен­нему строению на классы, подобно семействам растений, и как _х именно, можно получить лишь таким образом. Все сказанное до сих пор, несмотря на все остроумие, без строгой фактической про­верки остается, однако, лишь догадкой. Наука о языке, о кото- . рой здесь идет речь, может опираться только на реальные факты,

а не на односторонние или недостаточно полные. При определении отношений народов друг к другу по данным языка также должны быть установлены путем точного анализа, которого все еще недо­стает, основы таких языков и диалектов, родство которых доказа­но исторически. Пока и в этой области исследователи не пойдут от известного к неизвестному, они будут оставаться на скользком и опасном пути.

12. Но как бы точно и обстоятельно ни были изучены языки в их органическом строении, вопрос о том, чем они могут стать, решается все же лишь употреблением языков. Ибо то, что целе­сообразное употребление черпает из области понятий, в свою очередь обогащает и формирует ее. Поэтому могут достичь цели только такие исследования, которые выполняются лишь приме­нительно к развитым языкам. Следовательно, здесь находится краеугольный камень лингвистики — точка соприкосновения с на­укой и искусством. Если исследования не проводить подобным образом, не рассматривать различий в организме и тем самым не постигать языковую способность в ее высочайших и многообраз­нейших применениях, то знание многих языков может быть по­лезным в лучшем случае лишь для познания строения вообще и для отдельных исторических исследований; оно не без оснований отпугнет разум от изучения множества форм и звуков, различных по звучанию, но в конце концов одинаковых по значению.

Безотносительно к живому употреблению языка сохраняет зна­чение исследование лишь тех языков, у которых есть литература; оно будет находиться в зависимости от последней, как это принято в филологии, противопоставляющей себя общему языкознанию, науке, которая носит такое название потому, что она стремится постигнуть язык вообще, а не потому,⁴ что желает заниматься всеми языками сразу, к чему ее скорее вынуждает эта задача.

13. Что касается развитых языков, то прежде всего возникает вопрос: способен ли каждый язык постичь всеобщую или лишь какую-либо одну значительную культуру или, быть может, су­ществуют языковые формы* которые неизбежно должны быть разрушены, прежде чем народы окажутся в состоянии достичь посредством речи более высокого назначения человечества? Пос-, леднее является наиболее вероятным. *Язык следует рассматри­вать, по моему глубокому убеждению, как непосредственно зало­женный в человеке, ибо сознательным творением человеческого разума язык объяснить невозможно. Мы ничего не достигнем, если при этом отодвинем создание языка на многие тысячелетия назад. Язык невозможно было бы придумать, если бы его образ не был уже заложен в человеческом разуме. Для того чтобы чело­век мог понять хотя бы одно-единственное слово не просто как душевное побуждение, а как членораздельный звук, обозначающий понятие, весь язык полностью и во всех своих связях уже дол­жен быть заложен в нем. В языке нет ничего единичного, каждый отдельный его элемент проявляет себя лишь как часть целого.

Каким бы естественным ни казалось предположение о постепенном образовании языков, они могли возникнуть лишь сразу. Человек есть человек только благодаря языку; а для того чтобы создать язык, он уже должен быть человеком. Когда предполагают, что этот процесс происходил постепенно, последовательно и вместе с тем неравномерно, что с каждой новой частью обретенного языка, человек все больше становился человеком и, совершенствуясь та­ким образом, мог снова придумывать новые элементы языка, то забывают о неотделимости сознания человека от языка, q природе мыслительных процессов, необходимых для восприятия отдельного слова и вместе с тем достаточных для понимания всего языка. Поэтому язык невозможно представить себе как нечто заранее данное, ибо в таком случае совершенно непостижимо, каким об­разом человек мог понять эту данность и заставить ее служить себе./ Язык, безусловно, возникает из человека и, конечно, мало- помалу, но так, что организм языка не лежит мертвым грузом в потемках души, а является законом, обусловливающим мысли­тельную функцию человека, поэтому первое слово уже определяет и предполагает существование всего языка. Если эту уникальную способность человека попытаться сравнить с чем-либо другим, то придется вспомнить об инстинкте животных и назвать язык ин­теллектуальным инстинктом разума. Но как инстинкт животных невозможно объяснить их духовными предрасположениями, так и создание языка нельзя выводить из понятий и мыслительных способностей диких и варварских племен, являющихся его твор­цами. Поэтому я никогда не мог представить себе, что столь после­довательное и в своем многообразии искусное строение языка должно предполагать колоссальную мыслительную тренировку и будто бы является доказательством существования ныне исчез­нувших культур. Из самого первобытного состояния природы мо­жет возникнуть такой язык, который сам есть творение при­роды, но этой природой является человеческий разум. Последо­вательность, равнооформленность даже при сложном строении несет на себе всюду отпечаток творения этой природы, и труд­ность их воспроизведения еще не есть самая большая трудность. Сущность создания языка заключается не столько в установлении иерархии бесконечного множества взаимосвязанных отношений, сколько в непостижимой глубине простейших мыслительных ак­тов, которые необходимы для понимания и воспроизведения даже единичных языковых элементов. Если это налицо, то само собой приходит и все остальное, этому невозможно научиться, это долж­но быть присуще человеку. Инстинкт человека менее связан, а по­тому представляет больше свободы индивидууму. Поэтому продукт инстинкта разума может достигать разной степени совершенства, тогда как проявление животного инстинкта всегда сохраняет по­стоянное единообразие, и пониманию языка совсем не противоре­чит то'обстоятельство, что некоторые из языков, в том виде как они дошли до нас, по своему состоянию еще не достигли полного расцвета. Опыт перевода с различных языков, а также использо­вание самого примитивного и неразвитого языка при посвящении в самые тайные религиозные откровения показывают, что, пусть даже с различной точностью, каждая мысль может быть вы­ражена в любом языке. Но это является следствием не только всеобщего родства, а также гибкости понятий и их знаков. Для самих языков и их влияний на народы доказательным является лишь то, что из них естественно следует; не то, что им можно навя­зать, а то, к чему они сами предрасполагают и на что вдохновляют.

15. Не будем задерживаться здесь на несовершенстве некото­рых языков. Лишь при сопоставлении одинаково совершенных языков или таких, различия которых не достигают значительной степени, можно ответить на общий вопрос о том, как все много­образие языков вообще связано с процессом происхождения человеческого рода. Не является ли это обстоятельство случай­но сопутствующим жизни народа, которым можно легко и умело воспользоваться, или оно является необходимым, ничем дру­гим не заменимым средством формирования мира представлений? Ибо к этому, подобно сходящимся лучам, стремятся все языки, и их отношение к м и р у представлений, являющемуся их общим содержанием, и есть цель наших исследований. Если это содержа­ние независимо от языка, или если языковое выражение безраз­лично к содержанию, или оба они созданы сами по себе, то изуче­ние образования и различий языков занимает зависимое и подчи­ненное положение, а в противоположном случае приобретает обя­зательную и решающую значимость.

16. Наиболее отчетливо это выявляется при сопоставлении простого слова с простым понятием. Слово еще не исчерпывает языка, хотя является его самой важной частью, так же как ин­дивидуум в живом мире. Безусловно, далеко не безразлично, использует ли один язык описательные средства там, где дру­гой язык выражает это одним словом, без обращения к грамматическим формам, так как последние при описании высту­пают по отношению к понятию чистой формой, не как модифици­рованные идеи, а как способы модификации; однако не при обо­значении понятий. Закон членения неизбежно будет нарушен, если то, что в понятии представляется как единство, не проявляется таковым в выражении, и вся реальная действительность отдель­ного слова пропадает для понятия, которому недостает такого выражения. Акту мысли, в котором создается единство понятия, соответствует единство слова как чувственного знака, и оба един­ства должны быть в мышлении и через посредство речи как можно более приближены друг к другу. Как мыслительным анализом производится членение и выделение звуков в произношении, так и обратно — произношение должно оказывать аналогичное действие на материал мысли и, переходя от одного нерасчленен- ного комплекса к другому, через членение проложит путь к дости­жению абсолютного единства.

17. Мышление не просто зависит от языка вообще, потому что до известной степени оно определяется каждым отдельным языком. Правда, предпринимались попытки заменить слова различных языков общепринятыми знаками по примеру математики, где имеются "взаимно однозначные соответствия между фигурами, числами и алгебраическими уравнениями. Однако ими можно исчерпать лишь очень незначительную часть всего многообразия мысли, так как по самой своей природе эти знаки пригодны только для тех понятий, которые образуются лишь одними абстрактными построениями, либо создаются только разумом. Но там, где необ­ходимо наложить печать понятия на материал внутреннего вос­приятия и ощущения, мы имеем дело уже с индивидуальным спо­собом представлений человека, от которого неотделим его язык. Все попытки свести многообразие различного и отдельного к об­щему знаку, доступному зрению или слуху, являются всего лишь куцыми методами перевода, и было бы чистым безумием льстить себя мыслью, что таким способом можно выйти за пределы, я не говорю уже, всех языков, но хотя бы одной определенной и узкой области даже своего языка. Вместе с тем такую срединную точку всех языков следует искать и ее действительно можно найти и не упускать из виду также и при сравнительном изучении языков как в их грамматической, так и в лексической части. Как в той, так и в другой имеется целый ряд элементов, которые могут быть оп­ределены совершенно априори и отграничены от всех условий каж­дого отдельного языка. И напротив, имеется гораздо большее ко­личество понятий, а также играмматических своеоб­разий, которые так органически сплетены с индивидуальностью своего языка, что они не мбгут быть общим достоянием' и не могут быть без искажений перенесены в другие языки. Значительная часть содержания каждого языка находится поэтому в неоспоримой зависимости от этих своеобразий, так что выражение их не может оставаться безразличным для самого содержания.

^ 18. Слово, которое одно способно сделать понятие отдельной единицей в мире мыслей, прибавляет к нему многое от себя. Идея, приобретая благодаря слову определенность, вводится одновре­менно в известные границы. Из звуков слова, его близости с другими сходными по значению словами, из сохраняющегося в нем, хотя и переносимого на новые предметы, понятия и из его побоч­ных отношений к ощущению и восприятию создается определен­ное впечатление, которое, становясь привычным, привносит новый момент в индивидуализацию самого по себе менее определен­ного, но и более свободного понятия. Ибо с каждым значимым сло­вом соединяются все вновь и вновь вызываемые им чувства, не­произвольно возбуждаемые образы и представления, и различные слова сохраняют друг к другу отношения в той мере, в какой воз­действуют друг на друга. Так же как слово возбуждает представ­ление о предмете, оно, вызывает, хотя часто и незаметно, восприя­тие, одновременно соответствующее своей природе и природе пред-

мета, и непрерывный ход мыслей человека сопровождается такой же непрерывной последовательностью восприятий, которые опре­деляются представляемыми предметами согласно природе слов и языка. Предмет, появлению которого в сознании всякий раз сопутствует такое индивидуализированное языком, постоянно повторяющееся впечатление, тем самым представляется в модифи­цированном виде. В отдельном это мало заметно, но власть влия­ния в целом основана на соразмерности и постоянной повторяемо­сти впечатления. Ибо оттого, что характер языка запечатлен в каж­дом выражении и каждом соединении выражений, вся масса пред­ставлений получает свойственный языку колорит.

19. Но язык не является произвольным творением отдельного человека, а принадлежит всегда целому народу; позднейшие по­коления получают его от поколений минувших. В результате того, что в нем смешиваются, очищаются, преображаются способы пред­ставления всех возрастов, каждого пола, сословия, характера и духовного различия данного племени, в результате того, что народы обмениваются словами и языками, создавая в конечном счете человеческий род в целом,— язык становится великим сред­ством преобразования субъективного в объективное, переходя от всегда ограниченного индивидуального к всеобъемлющему бытию.

20. Из взаимообусловленной зависимости мысли и слова яв­ствует, что языки являются не только средством выражения уже познанной действительности, но, более того, и средством познания ранее неизвестной. Их различие не только различие звуков и зна­ков, но и различие самих мировоззрений. В этом заключается смысл и конечная цель всех исследований языка. Совокупность познаваемого, как целина, которую надлежит обработать челове­ческой мысли, является достоянием всех языков и независима от них. Но человек может постичь этот объективно существующий мир не иначе, как присущим ему способом познания и восприятия, следовательно, только субъективным путем. Именно там, где до­стигается вершина и глубина исследования, прекращается дейст­вие механического и логического способа мышления, наиболее легко отделимого от своеобразия, и наступает процесс внутрен­него восприятия и творчества, из которого и становится совершенно очевидным, что объективная истина проистекает от полноты сил субъективно индивидуального. Это можно установить только пос­редством языка и через язык. Но язык как продукт народа и прош­лого является для человека чем-то чуждым; поэтому человек, с одной стороны, связан, но, с другой стороны, обогащен, укреп­лен и вдохновлен наследием, оставленным^ языке ушедшими по­колениями. Являясь по отношению к познаваемому субъективным, язык по отношению к человеку объективен. Ибо каждый язык есть отзвук общей природы человека, и, если даже их совокуп­ность никогда не сможет стать совершенной копией субъективного характера человечества, языки все же беспрерывно приближаются к этой цели. Сам по себе субъективный характер всего человечест­ва снова становится для него чем-то объективным. Первоначаль­ная тождественность между вселенной и человеком, на которой основывается возможность всеобщей познаваемости истины, та­ким образом, вновь обретается постепенно и неизменно на пути ее обнаруживания. Ибо объективное является тем, что, собственно, и должно быть постигнуто, и когда человек субъективным путем языкового своеобразия приближается к этому, он должен при­ложить новое усилие для того, чтобы отделить субъективное и совершенно вычленить из него объект, пусть даже через смешение одной языковой субъективности с другой.

21. Если сравнить в различных языках выражение для нечув­ственных предметов, то окажется, что одинаково значимыми будут лишь те, которые, поскольку они являются чистыми пост­роениями, не могут содержать ничего другого, кроме в них вло­женного. Все остальные выражения пересекают различным обра­зом лежащую в их центре область (если так можно назвать совокуп­ность обозначаемых ими предметов) и приобретают иные назна­чения. Выражения для чувственно воспринимаемых предметов в той мере одинаково значимы, в какой в них всех мыслится один и .тот же предмет; но так как они выражают различный способгего представления, то они вместе с тем расходятся в значении. *Ибо воздействие индивидуального представления о предмете на об­разование слова является определяющим, пока оно ощущается, так же и то воздействие, когда словом вызывается предмет. Но множество слов возникает также из соединения чувственных вы­ражений с нечувственными или из умственной их переработки, и поэтому все они несут на себе неизгладимый индивидуальный отпечаток этой переработки, если даже с течением времени он исчезает у первого. Так как язык есть одновременно и отражение и знак, а не просто продукт впечатления о предметах и не просто произвольное творение говорящего, то каждый отдельный язык в каждом своем элементе несет на себе отпечаток первого из обоз­наченных свойств, но узнавание его следа основывается в каждом случае, кроме присущей ему отчетливости, на склонности духа воспринять слово главным образом как отражение или как знак. Ибо дух, располагая властью абстракции, способен сосредоточить­ся на отражении, но он также может, проявив всю свою восприим­чивость, ощутить полноту воздействия самого материала языка. Говорящий может склониться либо к тому, либо к другому и часто употребление поэтического выражения, не свойственного про­зе, не оказывает никакого иного влияния, кроме как создание расположения не воспринимать язык как знак, а отдаться пол­ностью во власть его своеобразия. Если это двоякое употребление языка противопоставить друг другу как два его вида, то можно один назвать научным, а другой речевым. Первый вид является одновременно и деловым, а второй — обычным, повседневным. Ибо свободное общение ослабляет оковы, которые связывают восприимчивость духа. Научное употребление в принятом здесь значении используется лишь в науках, оперирующих чисто логи­ческими построениями, а также в некоторых областях и методах эмпирических наук; при каждом же акте познания, требующем совместных усилий людей, выступает речевое употребление. Но лишь этот вид познания излучает свет и тепло на все другие; лишь на нем основывается поступательное движение всеобщего духов­ного образования, и народ, который не ищет и не обретает вер­шины этого познания в поэзии, философии и истории, лишается благотворного обратного воздействия, потому что он по своей вине не питает его более материалом, который один может сохра­нить в языке молодость и силу, блеск и красоту.

22. Это последнее и наиболее важное применение языка не мо­жет быть чуждым первоначальному его организму. В нем заложен зародыш дальнейшего развития, и ранее раздельные части сравни­тельного языкознания находят здесь свое соединение. На основе исследования грамматики и лексического запаса всех народов (в той мере, в какой мы располагаем для этого возможностями), а также на основе изучения письменных памятников их образо­ванной части должно быть осуществлено связное и ясное изло­жение вида и степени мыслетворчества, достигнутого человече­скими языками, и выявлена доля влияния различных качеств язы­ков, находящих свое выражение в их строении.

23. Моим намерением здесь было обозрение сравнительного изу­чения языков в целом, установление цели этого изучения, а также доказательство того, что для достижения этой цели необходимо совместное рассмотрение происхождения и процесса завершения языков. Только в том случае, если мы будем проводить наше исследование в этом направлении, мы будем испытывать все меньше склонности трактовать языки как произвольные знаки и, прони­кая глубже в духовную жизнь, найдем в своеобразии их строения средство изучения и познания истины, а также форму возникно­вения сознания и его характерных особенностей.