3.2. Некоторые современные социолингвистические кон­цепции языкового развития и функционирования

Современная социолингвистика отличается чрезвычайно богатым разнооб­разием взглядов на социальные механизмы языковых изменений и функциони­рование языка в разных сферах действительности.

3.2.1. Концепция языкового развития, достаточно хорошо отражающая по­нимание механизмов языковой эволюции большинством советских социолинг­вистов, получила последовательное выражение в четырехтомной монографии

«Русский язык и советское общество» (основной автор теоретической части — М. В. Панов).

Согласно этой концепции, исторически изменчивая система языка подчине­на основному закону диалектики — закону единства и борьбы противополож­ностей. В языке указанный закон получает качественно своеобразное вопло­щение — в виде так называемых антиномий. Важнейшие из антиномий сле­дующие: антиномия говорящего и слушающего, системы и нормы, кода и тек­ста, регулярности и экспрессивности. На каждом конкретном этапе развития языка антиномии разрешаются в пользу то одного, то другого из противобор­ствующих начал, что ведет к возникновению новых противоречий и т.

Так, конфликт говорящего и слушающего разрешается то в пользу первого, то в пользу второго: то в языке получают развитие «редуцированные» способы выражения — процесс, отражающий интересы говорящего, то, при других со­циальных условиях, начинают преобладать расчлененные формы и конструк­ции (что отвечает интересам слушающего). Например, в русском языке после­октябрьского периода была сильна тенденция к сокращению наименований, к стяжению их в одно слово-аббревиатуру (этот процесс затронул и чисто быто­вые формы речи: ср. отражение его в литературе 20-х гг., например в «Дневни­ке Кости Рябцева» Н. Огнева, «Республике ШКИД» А. Белых и Л. Пантелеева и др.)|4. В современном языке наряду с аббревиатурами широко распростране­ны расчлененные наименования типа инженер по технике безопасности, за­меститель директора по кадрам, шагающий экскаватор, патрульная машина и т. п., не сокращаемые до слоговых или инициальных аббревиатур.

Антиномия системы и нормы разрешается то в пользу системы — и тогда в узус допускаются формы, соответствующие системным возможностям языка, но не предусмотренные нормой, — то в пользу нормы, и тогда формы, разре­шаемые системой, норма «отфильтровывает», выводит за пределы литератур­ного языка. Например, в современном просторечии двувидовые глаголы под­вергаются процессу так называемой имперфективации: от глаголов использо­вать, атаковать, мобилизовать, организовать и под. образуются формы ис-пользовывать, атаковывать, мобилизовывать, организовывать. Некоторые из этих форм (как, например, атаковывать, организовывать) попадают в лите­ратурное употребление, однако в целом современная норма активно противо­

действует подобным инновациям (о нормативной оценке таких глагольных образований см., в частности, [Обнорский 1935]).

Характерная для современной морфологии экспансия флексии -а (-я) в име­нительном падеже множественного числа все более широкого крута существи­тельных мужского рода — пример разрешения конфликта между системой и нормой в пользу системы. Однако в разных сферах русского национального языка этот процесс реализуется с неодинаковой степенью полноты: для про­фессиональной речи формы на -а (-я) естественны и органичны (ср. взвода в языке военных, пеленга — у моряков, супа'и торта — у поваров и кондитеров и т. п.), не менее частотны они в просторечии, где возможны даже очередя вместо очереди (т. е. экспансии флексии -а" (-я) подвержены и существитель­ные женского рода), а литературный язык, во-первых^ тщательно фильтрует эти формы, пропуская в употребление одни и отсеивая другие, и, во-вторых, значительную часть уже допущенных в оборот форм снабжает разного рода ограничительными пометами типа «разг.», «проф.», «прост.» и т. п., отдавая, таким образом, предпочтение традиционным формам с флексиями -ы (-и) для стилистически нейтральных контекстов.

Антиномией кода и текста М. В. Панов обозначил противоречие между на­бором языковых знаков (фонем, морфем, слов) и текстом, который строится из этих знаков. Чем меньше набор знаков, тем длиннее должен быть текст, и на­оборот. В развитии языка действуют две противоборствующие тенденции: к сокращению — и, значит, упрощению — кода (набора знаков) и к сокраще­нию, т. е. упрощению, текста. Разрешается это противоречие то в пользу кода, то в пользу текста.

Известный пример сокращения набора знаков в современной русской лек­сике — постепенное вытеснение из речевого оборота слов шурин, деверь, зо­ловка и появление на их месте описательных наименований брат жены, брат мужа, сестра мужа (сейчас такому вытеснению стали подвергаться и некото­рые другие термины непрямого родства: вместо тесть все чаще говорят отец жены, вместо свекор — отец мужа; заметим, однако, что слову теща, которое в русской культурно-речевой традиции осложнено множеством коннотативных связей, подобное вытеснение не грозит).

Пример увеличения кода: заимствование иноязычных слов для обозначения понятий, которые по-русски могут быть названы только описательно: блю­

минг — вид прокатного стана, свитер — вязаная фуфайка, надеваемая через голову, круиз — морское путешествие и т. п. (см. об этом [Крысин 1968: 26— 30]). Можно было бы в подобных случаях обойтись и без заимствований, не увеличивая число знаков словарного кода. Но в таком случае пришлось бы пойти на удлинение текста — из-за употребления описательных оборотов, обознача­ющих указанные понятия. Характерно, что в русском языке 20-х гг. преоблада­ли описательные, «разъясняющие» наименования, что было вполне понятно и оправданно в условиях демократизации литературного языка, приобщения к нему широких масс людей, которые раньше не владели литературной нормой (увеличение словаря путем новых иноязычных заимствований означало бы для них еще одну трудность в освоении литературного языка). Русский язык вто­рой половины XX в. идет по пути заимствования иноязычных слов, однознач­но прикрепляемых к соответствующим понятиям. Особенно последователен этот процесс в специальных терминологиях |5.

Действие антиномии кода и текста также небезразлично к тому, в какой языковой подсистеме, в какой речевой среде она проявляется. Как правило, эта антиномия разрешается в пользу кода (он увеличивается) в асоциально замкнутых коллективах говорящих: ср. парадигматически детализирован­ный и разветвленный словарь в профессиональных и социальных жаргонах, установление одно-однозначных соответствий между означаемым и означаю­щим в специальных терминологиях и искусственных языках. Напротив, в со­циально не замкнутых, «текучих» коллективах, где языковые привычки гово­рящих постоянно испытывают воздействие речевых особенностей других групп, вливающихся в состав носителей данной языковой подсистемы, код сокраща­ется, зато текст испытывает тенденцию к удлинению. Это естественно: в речи людей, составляющих подобные текучие коллективы, сохраняются лишь зна­ки, общие для всех членов коллектива.

Антиномия к регулярности и к экспрессивности питается соответственно информационной и эмотивной функциями языка. Информационная функция наиболее последовательно выражается с помощью однотипных, стандартных, регулярно образуемых языковых средств (передача информации эффективна

без наличия «шума», а в качестве такового может выступать неоднозначность или метафоричность языковой единицы, нестандартность ее структуры и т. п.). Эмотивная функция, напротив, в своем выражении опирается на экспрессив­ную окрашенность языковых единиц, их идиоматичность, т. е. на такие свой­ства, которые «противопоказаны» стандарту.

«В каждом ярусе языка есть единицы, подчиняющиеся какому-то общему правилу, и единицы, которые регулируются другим, менее сильным правилом. Постоянно действует тенденция уподобить слабую часть системы более силь­ной, подчиняющейся более общему правилу. Это—тенденция, стимулирован­ная языком в его чисто информационной функции. Если в языке есть агглюти­нативные и фузионные единицы, то неизбежно возникает стремление обоб­щить их или в сторону последовательной, полной агглютинативности, или в сторону полной фузионности.

Но такие устремления сталкиваются с противоположными — с постоянной тенденцией сохранить для экспрессивных целей выделенность, "отчужден­ность" некоторых единиц. Каждая единица языка имеет и чисто информацион­ное, и (в той или иной степени) экспрессивное назначение; следовательно, эта антиномия определяет жизнь каждой единицы языка» [РЯиСО, кн.

Пример противоборствующих тенденций к регулярности и к экспрессивно­сти — создание, с одной стороны, упорядоченных систем специальных терми­нологий в соответствующих подъязыках со строго стандартными дефиниция­ми и «прозрачными» отношениями между терминами внутри тематических групп 16, и, с другой, метафоризация общеупотребительных слов с целью со­здания экспрессивных профессионально-жаргонных аналогов к официальным терминам.

И эта антиномия, как легко видеть, не асоциальна: при одних условиях раз­вития и функционирования языка, в одних коллективах говорящих легче по­беждает тенденция к регулярности, при иных социальных условиях и в иных социальных группах — тенденция к экспрессивности. Так, в развитых литера­турных языках, особенно в книжной их разновидности, рельефно проявляется тенденция к регулярности: это способствует стабильности литературной нор­мы, — а в групповых (профессиональных и социальных) жаргонах сильна тен­денция к экспрессивности.

Антиномии — наиболее общие закономерности языкового развития. Они, разумеется, не отменяют действия конкретных социальных факторов, форми­рующих своеобразный контекст эволюции каждого языка. Однако они не явля­

ются и чем-то отдельным от социальных факторов 17: тесное взаимодействие тех и других, «наложение» определенных социальных условий на действие каждой из антиномий и составляет специфику развития и функционирования языка на разных этапах его истории.

В отличие от антиномий, охватывающих своим действием языковую систе­му в целом, социальные факторы неодинаковы по своему влиянию на язык. Они имеют разную лингвистическую значимость: одни из них, гл о б а л ь н ы е, действуют на все уровни языковой структуры, другие, частные, в той или иной мере обусловливают развитие лишь некоторых уровней. «Что же надо считать внешними, собственно социальными факторами развития языка? Из­менение круга носителей языка, распространение просвещения, территориаль­ные перемещения народных масс, создание новой государственности, по-но­вому влияющей на некоторые сферы языка, развитие науки и т. д. и т. п. — все это прямо или косвенно меняет условия бытования языка. Число этих соци­альных факторов, влияющих на язык, огромно» [РЯиСО, кн. 1: ЗА—35].

Примером глобального социального фактора является изменение состава носителей языка. Оно ведет к изменениям в фонетике, в лексико-семантичес-кой системе, в синтаксисе и, в меньшей степени, в морфологии языка 18. Так, изменение состава носителей русского литературного языка повлияло на про­изношение (в сторону его буквализации), на лексико-семантическую систему (заимствование слов из диалектов и просторечия повлекло за собой перестрой­ку парадигматических и синтагматических отношений внутри словаря), на син­таксис (в литературный оборот были вовлечены конструкции, до тех пор рас­пространенные в просторечии и диалектах; кроме того, под влиянием профес­сионального речевого узуса ускорилось развитие и распространение ряда но­вых для литературного языка конструкций), на морфологию: например, увели­чилась частотность форм им. пад. мн. ч. существительных м. р. на -а (-я), осо­бенно характерных для просторечия и для профессиональных языков, т. е. тех языковых образований, носители которых влились в новый состав говорящих на литературном языке (подробнее об этом см. [РЯиСО]).

Пример частного социального фактора — изменение традиций усвоения ли­тературного языка. Раньше преобладала устная традиция — во внутрисемей­ном общении. В новых социальных условиях, после революции, стала распро­страняться и даже преобладать форма приобщения к литературному языку че­рез книгу. Этот фактор повлиял главным образом на нормы произношения: наряду с традиционными произносительными образцами стали распростра­няться новые, более близкие к орфографическому облику слова: например, произношение [шн] в словах типа коричневый, сливочное (масло), гречневая (каша) и подобных было вытеснено произношением [чн]; в словах скучно, скуч­ный, булочная, прачечная и нек. др. процесс такого вытеснения наблюдается в наши дни.

Итак, в той социолингвистической концепции развития и функционирова­ния языка, которую мы только что (по необходимости кратко) изложили, ос­новной упор делается на тесное взаимодействие собственно языковых законо­мерностей (антиномий) и социальных факторов; последние понимаются как условия, способствующие (или, напротив, препятствующие) проявлению той или иной внутренней закономерности языка.

3.2.2. В современной американской социолингвистике наиболее популяр­ной теорией языкового развития является теория У. Лабова. Отталкиваясь от «ахронического» подхода к языку, представленного в порождающей граммати­ке Н. Хомского, и достаточно основательно критикуя Хомского и его последо­вателей за их пренебрежение к языковой реальности, У. Лабов предлагает кон­цепцию языкового развития, основанную на тщательно проанализированных данных о действительной, живой речи современных американцев. Хотя У. Ла­бов рассматривает в основном изменения фонетические, их интерпретация представляет интерес и в более широком плане, с точки зрения эволюции язы­ка вообще.

У. Лабов исходит из того, что изменения в структуре языка не могут быть правильно поняты без учета данных о языковом коллективе, пользующемся этим языком. Так, изменения в фонологической системе можно проследить, лишь наблюдая за речью изучаемого коллектива носителей в течение более или менее длительного времени, сравнивая произносительные характеристики этой речи на разных временных срезах. Исследуя полученный таким путем материал, со­циолингвист сталкивается с необходимостью решить три проблемы: (1) про­блему перехода: как, каким путем один этап языкового изменения сменяется другим? (2) проблему контекста: надо найти «непрерывную матрицу социаль­ного и языкового поведения, в которую заключено языковое изменение», и (3) проблему оценки: как говорящие оценивают те языковые факты, которые на­блюдает исследователь? [Лабов 1975: 201—202].

Решая эти проблемы на примере анализа речи небольшого коллектива гово­рящих на американском варианте английского языка, У. Лабов выделяет такие этапы, характеризующие механизм языкового изменения:

1) начало изменения — в ограниченной подгруппе языкового коллектива; данная языковая форма усваивается всеми членами подгруппы;

2) последующие поколения говорящих внутри той же подгруппы воспри­нимают данное изменение как признак речи старшего поколения;

3) в той мере, в какой ценности данной подгруппы воспринимаются други­ми подгруппами, данное языковое изменение распространяется в эти под­группы;

4) затем сфера распространения новшества совпадает с границами языково­го коллектива;

5) под влиянием новшества происходит перестройка в фонологической сис­теме языка, обслуживающего данный коллектив;

6) структурные перегруппировки влекут за собой новые изменения, связан­ные с первым.

Однако на этом эволюционный процесс не заканчивается: важен социальный статус той подгруппы, внутри которой зародилось данное изменение. Если эта подгруппа не занимает господствующего положения, то члены привилегиро­ванных подгрупп подвергают измененную форму осуждению. Этим осужде­нием начинается процесс исправления измененных форм «в сторону образцов, которых придерживается группа с наивысшим социальным статусом, то есть образцов, пользующихся престижем» [Лабов 1975:225]. Отсюда — путь к сти­листическому разграничению: престижный образец используется в полных, официальных стилях речи, а новшество, одобряемое лишь частью говорящих (определенной их подгруппой), имеет распространение в непринужденной речи. Если изменение возникает в группе, имеющей высший социальный статус, то оно становится господствующим образцом для всех членов данного языкового коллектива.

Давая эту схему механизма языкового изменения, У. Лабов подчеркивает, что «внутренние (структурные) и социолингвистические факторы в процессе языкового изменения вступают в систематическое взаимодействие друг с дру­гом» [там же: 228]. Эта мысль объединяет теорию У. Лабова с теорией «языко­вых антиномий», о которой шла речь выше. Однако сама по себе предложенная У. Лабовым схема вряд ли может претендовать на статус универсального пред­ставления всякого языкового изменения: новшества в фонетической системе (или на каком-либо другом уровне языковой структуры) могут проходить и че­рез другие этапы, становясь достоянием коллектива говорящих. Но, конечно, — и У. Лабов здесь, бесспорно, прав — языковое изменение происходит в соци-

2,-1,30

альном контексте, и «нельзя вначале произвести анализ структурных соотно­шений внутри языковой системы, а потом обратиться к внешним факторам» [там же].

С точки зрения функционирования языка в разных группах говорящих и сосуществования в одном языковом обществе различных норм и «систем цен­ностей» интересно исследование У. Лабовом вопроса о влиянии социальной мобильности на речь носителей современного американского варианта англий­ского языка (см. [Labov 1966а]). Согласно результатам этого исследования, та часть населения, которая социально движется «снизу вверх», «воспринимает нормы внешней референтной группы — как правило, нормы группы, более высокой по социальному уровню». Те говорящие, которые «социально стабиль­ны», обнаруживают тенденцию к тому, чтобы придерживаться своих собствен­ных языковых норм, «более точно — к достижению некоего баланса собствен­ных и внешних норм, который находит себе отражение в речевой практике, лишенной значительных стилистических колебаний». Наконец, носители язы­ка, для которых характерно социальное перемещение «сверху вниз» (т. е. в бо­лее низкие социальные слои), не воспринимают большую часть нормативных моделей, которые усвоены другими группами населения [там же: 202].

Из этих наблюдений У. Лабов делает вывод, что в условиях современного города «языковая стратификация является отражением скорее систем соци­альных ценностей, чем систем социального существования» [там же]. Иначе говоря, в языковых различиях, обусловленных социальными причинами, полу­чают отражение не прямо различия в экономическом и социальном статусе групп говорящих, а различия в ценностной ориентации, присущей каждой такой группе.

3.2.3. Сравнение советской и американской концепций языкового развития и функционирования даже при том фрагментарном изложении, которое дано выше, выявляет некоторые сходства и различия этих концепций.

Основное сходство заключается в том, что и та и другая школа социолинг­вистики исходит из представления о сложном характере взаимоотношений языка и общества, об отсутствии прямых аналогий и жестких зависимостей между социальными и языковыми процессами и структурами, о многоступен­чатости влияния изменений, происходящих в обществе в целом и в отдельных его группах, на изменения в языке.

При этом для советской социолингвистики, опирающейся на материалисти­ческий подход к интерпретации языковых фактов, характерно преимуществен­ное внимание к макропроцессам, протекающим в языке и обществе, а многие представители американской социолингвистики (и в их числе У. Лабов) более склонны к анализу микропроцессов, которые характеризуют социальную и язы­ковую жизнь сравнительно небольших человеческих групп.