О РАЗЛИЧИИ СТРОЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЯЗЫКОВ И ЕГО ВЛИЯНИИ НА ДУХОВНОЕ РАЗВИТИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДА (ИЗВЛЕЧЕНИЯ)

ПРЕДМЕТ НАСТОЯЩЕГО ИССЛЕДОВАНИЯ

Разделение человеческого рода на народы и племена и различие их языков и диалектов взаимосвязаны, но находятся также в за­висимости от третьего явления более высокого порядка — воссоз-

Дания человеческой духовной силы во все более новых и часто более высоких формах.

В настоящем исследовании я и буду рассматривать различие языков и разделение народов в связи с проявлением человече- ской духовной силы во всех ее меняющихся видах и формах, по­скольку оба эти явления способны содействовать пониманию друг друга.

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ПУТЯХ РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ,

...Создание языка обусловлено внутренней потребностью чело­вечества. Он не только внешнее средство общения людей в обще­стве, но заложен в природе самих людей и необходим для развития их духовных сил и образования мировоззрения, которого человек только тогда может достичь, когда свое мышление ясно и четко ставит в связь с общественным мышлением. Если каждый язык рассматривать как отдельную попытку, а ряд языков как совокуп­ность таких попыток, направленных на удовлетворение указанной потребности, можно констатировать, что языкотворческая сила человечества будет действовать до тех пор, пока в целом или по частям она не создаст того, что наиболее совершенным образом сможет удовлетворить предъявляемым требованиям. В соответ­ствии с этим положением даже и те языки и языковые семейства, которые не обнаруживают между собой никаких исторических свя­зей, можно рассматривать как разные ступени единого процесса их образования. А если это так, то эту связь внешне не объеди­ненных между собой явлений следует искать в общей внутренней причине, которой может быть только развитие творческой силы.

ВОЗДЕЙСТВИЕ ОСОБОЙ ДУХОВНОЙ СИЛЫ.

ЦИВИЛИЗАЦИЯ, КУЛЬТУРА И ОБРАЗОВАНИЕ

...Потребность в понятии и обусловленное этим стремление к его уяснению должны предшествовать слову, которое есть выражение полной ясности понятия. Но если исходить только из этого взгляда и все различие в преимуществах отдельных языков искать лишь на этом пути, можно впасть в роковую ошибку и не постичь ис­тинной сущности языка. Неправильной уже сама по себе является попытка определить круг понятий данного народа в данный период его истории исходя из его словаря. Не говоря уже о неполноте и случайности тех словарей неевропейских народов, которыми мы располагаем, в глаза бросается то обстоятельство, что большое количество понятий, в особенности нематериального характера, которые особенно охотно принимаются в расчет при подобных сопоставлениях, может выражаться посредством необычных и пото­му неизвестных метафор или же описательно. Более решающим в этом отношении обстоятельством является то, что в кругу по­нятий в языке каждого, даже нецивилизованного, народа на­личествует некая совокупность идей, соответствующая безгра­ничным возможностям человеческого прогресса, откуда можно без посторонней помощи черпать все, в чем испытывает потребность человечество. Не следует называть чуждым для языка то, что в за­родыше обнаруживается в этих недрах. Фактическим доказатель­ством в данном случае являются языки первобытных народов, ко­торые (как, например, филиппинские и американские языки) уже давно обрабатываются миссионерами. В них без использования чу­жих выражений находят обозначения даже чрезвычайно абстракт­ные понятия. Было бы, впрочем, интересно выяснить, как пони­мают туземцы эти слова.

Но основная ошибка указанной точки зрения заключается в том, что она представляет язык в виде некоей области, пространства которой постепенно расширяются посредством своеобразного и чисто внешнего завоевания. Эта точка зрения проходит мимо дей­ствительной природы языка и его существеннейших особенностей. Дело не в том, какое количество понятий обозначает язык своими словами. Это происходит само по себе, если только язык следует тем путем, который определила для него природа. И не с этой сто­роны следует судить о языке. Действительное и основное воздей­ствие языка на человека обусловливается его мыслящей и в мыш­лении творящей силой; эта деятельность имманентна и конструк­тивна для языка.

ПЕРЕХОД К БЛИЖАЙШЕМУ РАССМОТРЕНИЮ ЯЗЫКА

Мы достигли, таким образом, понимания того, что в первичном образовании человеческого рода язык составляет первую и необ­ходимую ступень, откуда можно проследить развитие народа в направлении его прогресса. Возникновение языков обусловливает­ся теми же причинами, что и возникновение духовной силы, и в то же время язык остается постоянным стимулирующим принци­пом последней. Язык и духовные силы функционируют не раз­дельно друг от друга и не последовательно один за другим, но составляют нераздельную деятельность разума. Народ, свободно создавая свой язык как орудие человеческой деятельности, до­стигает вместе с тем чего-то высшего; вступая на путь художест­венного творчества и раздумий, народ оказывает обратное воз­действие на язык. Если первые и даже грубые и неоформившиеся опыты интеллектуальных устремлений можно называть литерату­рой, то язык идет тем же путем и в неразрывной связи с ней.

Духовное своеобразие и строение языка народа настолько глу­боко проникают друг в друга, что, коль скоро существует одно, другое можно вывести из него. Умственная деятельность и язык способствуют созданию только таких форм, которые могут удовле­творить их обоих.

Переходя к объяснению различия строения языков, не следует проводить исследование духовного своеобразия обособленно, а за­тем переносить его на особенности языка.В ранние эпохи, к которым относит нас настоящее рассуждение, мы знаем народы вообще только по их языкам и при этом не в состоянии определить точно, какому именно из народов, известных нам по происхождению й историческим отношениям, следует приписать данный язык.

Чтобы можно было успешно идти по указанному пути, необхо- ⁴ димо установить определенное направление в исследовании языка. Язык следует рассматривать не как мертвый продукт, но как сози­дающий процесс, надо абстрагироваться от того, что он функциони­рует в качестве обозначения предметов и как средство общения, и, напротив того, с большим вниманием отнестись к его тесной связи с внутренней, духовной деятельностью и к взаимному влиянию этих двух явлений. Успехи, которыми увенчалось изучение языков в по­следние десятилетия, облегчают обзор предмета во всей совокупно­сти его черт. Ныне можно ближе подойти к выяснению тех особых путей, идя которыми различным образом подразделяемые, изоли­рованные или же связанные между собой народные образования человеческого рода создавали свои языки. Именно здесь находится причина различия строения человеческих языков и его влияния на процесс развития духа, что и составляет предмет нашего иссле­дования.

Но как только мы вступаем на этот путь исследования, мы тотчас сталкиваемся с существенной трудностью. Язык предстает перед нами во множестве своих элементов: слов, правил, аналогий и всякого рода исключений. Испытываешь смущение оттого, что все это многообразие явлений, которое, как его ни классифици­руй, представляется хаосом, следует приравнять к единству чело­веческого духа. Если мы даже и располагаем всеми необходимыми лексическими и грамматическими данными двух важных языковых семей — санскритской и семитской, мы все же еще не в состоянии обрисовать характер каждой из них в таких простых чертах, по­средством которых эти языки можно было бы успешно сравнивать друг с другом и по их отношению к духовным силам народа опреде­лять принадлежащее им место среди всех других стипов языков. Для этого необходимо отыскать общий источник отдельных своеоб­разий, соединить разрозненные части в органическое целое. Только таким образом можно удержать вместе все частности. И поэтому, чтобы сравнение характерных особенностей строения различных языков было успешным, необходимо тщательно исследовать форму каждого из них и таким путем определить способ, каким языки решают вообще задачу формирования ярыка. Но так как понятие формы языка истолковывается различно, я считаю необходимым сначала объяснить, в каком смысле я употребляю его в настоящем исследовании. Это тем более необходимо, что мы здесь будем го­ворить не о языке вообще, а об отдельных языках различных на­родностей. В этой связи важно четко отграничить отдельный я*зык, с одной стороны, от семьи языков, а с другой — от диалекта и вме­сте с тем определить, что следует понимать под одним и тем же язы­ком, имея в виду, что с течением времени он подвергается значи­тельным изменениям.

По своей действительной сущности язык есть нечто постоянное

и вместе с тем в каждый данный момент преходящее. Даже его фик­сация посредством письма представляет далеко не совершенное мумиеобразное состояние, которое предполагает воссоздание его в живой речи. Язык есть не продукт деятельности (ergon), а деятель­ность (energeia). Его истинное определение поэтому может быть только‘генетическим. Язык представляет собой беспрерывную дея­тельность духа, стремящуюся превратить звук в выражение мысли. В строгом и ближайшем смысле это определение пригодно для вся­кого акта речевой деятельности, но в подлинном и действительном смысле под языком можно донимать только всю совокупность] актов речевбй деятельности. В беспорядочном хаосе слов и пра­вил, который мы обычно именуем языком, наличествуют только отдельные элементы, воспроизводимые— и притом неполно — речевой деятельностью; необходима все повторяющаяся деятель­ность, чтобы можно было познать сущность живой речи и создать верную картину живого языка. По разрозненным элементам нельзя познать того, что есть высшего и тончайшего в языке, это можно постичь и ощутить только в связной речи, что является лишним доказательством в пользу того, что сущность языка заключается в его воспроизведении. Именно поэтому во всех исследованиях, стремящихся вникнуть в живую сущность языка, следует в первую очередь сосредоточивать внимание на связной речи. Расчленение¹ языка на слова и правила —это только мертвый продукт науч-, ного анализа.

Определение языка как деятельности духа правильно и адек­ватно уже и потому, что бытие духа вообще может мыслиться только в деятельности. Расчленение строения языков, необходимое для их изучения, может привести к выводу, что они представляют собой некий способ достижения определенными средствами определенной цели; в соответствии с этим выводом язык превращается в созда­теля народа. Возможность недоразумений подобного порядка ого­ворена уже выше, и поэтому нет надобности их снова разъяснять.

Как я уже указывал, при изучении языков мы находимся, если так можно выразиться, на полпути их истории, и ни один из изве­стных нам народов или языков нельзя назвать первобытным. Так как каждый язык наследует свой материал из недоступных нам пе­риодов доистории, то духовная деятельность, направленная на выражение мысли, имеет дело уже с готовым материалом: она не создает, а преобразует.

Эта деятельность осуществляется постоянным и однородным образом. Это происходит потому, что она обусловливается духов­ной силой, которая не может преступать определенные, и притом не очень широкие, границы, так как указанная деятельность имеет своей задачей взаимное общение. Никто не должен говорить с другим иначе, чем этот другой говорил бы при равных условиях. Кроме того, унаследованный материал не только одинаков, но, имея единый источник, он близок и общему умонастроению. По­стоянное и единообразное в этой деятельности духа, возвышающей

артикулированный звук до выражения мысли, взятое во всей совокупности своих связей и систематичности, и составляет форму языка.

При этом определении форма языка представляется научной абстракцией. Но было бы абсолютно неправильным рассматривать ее в качестве таковой—как умозаключение, не имеющее реального бытия. В действительности она представляет собой сугубо индиви­дуальный способ, посредством которого народ выражает в языке мысли и чувства. Но так как нам не дано познать форму языка во всей ее совокупности и цельности и так как мы узнаем о ее сущности только по отдельным проявлениям, то намне остается ничего другого, как формулировать ее регулярность в виде мерт­вого общего понятия. Сама же по себе внутренняя форма едина и жива.

Трудность исследования самых тонких и самых важных элемен­тов языка нередко заключается в том, что в общей картине языка наше чувство с большой ясностью воспринимает отдельные его преходящие элементы, но нам не удается с достаточной полнотой формулировать воспринятое в четких понятиях. С подобной труд­ностью предстоит и нам бороться. Характерная форма языка отра*- жается в его мельчайших элементах, и вместе с тем каждый из этих элементов тем или иным и не всегда ясным образом опреде­ляется языком. Вместе с тем едва ли в языке можно обнаружить моменты, относительно которых можно сказать, что они сами по себе и в отдельности являются решающими для определения харак­тера языка. В каждом языке можно найти многое, что, не искажая его формы, можно представить по-иному. Обращение к общему впечатлению помогает и раздельному рассмотрению. Но в этом случае можно достичь и противоположного результата. Резко индивидуальные черты сразу бросаются в глаза и бездоказательно влияют на чувство. В этом отношении языки можно сравнить с человеческими физиономиями: сравнивая их между собой, живо чувствуешь их различия и сходства, но никакие измерения и опи­сания каждой черты в отдельности и в их связи не дают возмож­ности сформулировать их своеобразие в едином понятии. Своеобра­зие физиономии состоит в совокупности всех черт, но зависит и от индивидуального восприятия; именно поэтому одна и та же физио­номия представляется каждому человеку по-разному. Так как язык, какую бы форму он ни принимал, всегда есть духовное воплощение индивидуально-народной жизни, необходимо учитывать это об­стоятельство; как бы мы ни разъединяли и ни выделяли все то, что воплощено в языке, в нем всегда многое остается необъясненным, и именно здесь скрывается загадка единства и жизненности языка. Ввиду этой особенности языков описание их формы не может быть абсолютно полным, но достаточным, чтобы получить о них общее представление. Поэтому понятие формы языка открывает исследо­вателю путь к постижению тайн языка и выяснению его природы. Если он пренебрежет этим путем, многие моменты останутся неизу­ченными, другие — необъясненными, хотя объяснение их вполне возможно, и, наконец, отдельные факты будут представляться разъ­единенными там, где в действительности их соединяет живая связь.

Из всего сказанного с полной очевидностью явствует, что под формой языка разумеется отнюдь не только так называемая грам­матическая форма. Различие, которое мы обычно проводим ме­жду грамматикой и лексикой, имеет лишь практическое значение для изучения языков, но для подлинного языковогоисследования не устанавливает ни границ, ни правил. Понятие формы языка выхо-_; дит далеко за пределы правил словосочетаний и даже словообразо-' ваний, если разуметь под последними применение известных общих логических категорий действия, субстанции, свойства и т. д. к корням и основам. Образование основ само должно быть объяснено формой языка, так как без применения этого понятия останется неопределенной и сущность языка.

Форме противостоит, конечно, материя, но, чтобы найти мате­рию формы языка, необходимо выйти за пределы языка. В пределах языка материю можно определять только по отношению к чему- либо, например основы соотносительно со склонением:\Но то, что в одном отношении считается материей, в другом может быть фор­мой. Заимствуя чужие слова, язык может трактовать их как ма­терию,но материей онибудуттолько по отношению к данному языку, а не сами по себе. В абсолютном смысле в языке не может быть материи без формы, так как все в нем направлено на выполнение определенной задачи, а именно на выражение мысли. Эта деятель­ность начинается уже с первичного его элемента—артикулирован­ного звука, который становится артикулированным только вслед­ствие процесса оформления. Действительная материя языка — это, с одной стороны, звук вообще, а с другой — совокупность чув­ственных впечатлений и непроизвольных движений духа, пред­шествующих образованию понятия, которое совершается с помо­щью языка.

Ясно поэтому, что для того, чтобы составить представление о форме языка, необходимо обратить особое внимание на реальные свойства его звуков. С алфавита начинается исследование формы языка \ он должен служить основой для исследования всех частей языка. Вообще понятием формы отнюдь не исключается из языка все фактическое и индивидуальное; напротив того, в него вклю­чается только действительно исторически обоснованное, точно так же как и все самое индивидуальное. Можно сказать, что, сле­дуя только этим путем, мы обеспечиваем исследование всех част­ностей, которые при другом методе легко проглядеть. Это ведет, конечно, к утомительным и часто уходящим в мелочи изысканиям, но именно эти мелочи и составляют общее впечатление языка, и нет ничего более несообразного с исследованием языка, чем поиски в нем только великого, идеального, господствующего. Необходимо тщательное проникновение во все грамматические тонкости слов и их элементов, чтобы избежать ошибок в своих суждениях. Само собой разумеется, что эти частности входят в понятие формы языка не в виде изолированных фактов, но только в той мере, в какой в них вскрывается способ образования языка. Посредством описания формы следует устанавливать тот специфический путь, которым идет к выражению мысли язык и народ, говорящий на нем. Надо стремиться к тому, чтобы быть в состоянии установить, чем отли­чается данный язык от других как в отношении своих целей, так и по своему влиянию на духовную деятельность народа. По самой своей природе форма языка, в противоположность материи, есть восприятие отдельных элементов языка в их духовном единстве. Такое единство мы обнаруживаем в каждом языке, и посредством этого единства народ усваивает язык, который передается ему по наследству. Подобное единство должно найти отражение и в опи­сании, и только тогда, когда от разрозненных элементов подни­маются до этого единства, получают действительное представление о самом языке. В противном случае мы подвергаемся опасности не понять указанные элементы в их действительном своеобразии и тем более в их реальных связях.

С самого начала следует отметить, что тождество и родство язы­ков должно основываться на тождестве и родстве форм, так как действие может быть равным только причине Одна только форма" решает, с какими другими языками родствен данный язык* Это, в частности, относится и к языку кави, который, сколько бы он санскритских слов ни включил в себя, не перестает быть малайским языком. Формы многих языков могут сходиться в более общей форме, и, действительно, мы наблюдаем это в отношении всех языков, поскольку речь идет о самых общих чертах: о связях и отношениях представлений, необходимых для обозначения понятий и словосочетаний; о сходстве органов речи, которые по своей при­роде могут артикулировать определенное количество звуков; на­конец, об отношениях между отдельными гласными и согласными и известными чувственными восприятиями, вследствие чего в раз­ных языках возникает тождество обозначений, не имеющее ника­кого отношения к генетическим связям. В языке таким чудесным образом сочетается индивидуальное со всеобщим, что одинаково правильно сказать, что весь род человеческий говорит на одном языке и что каждый человек обладает своим языком. Но среди про­чих сходных явлений, связывающих языки, особенно выделяется их общность, основывающаяся на генетическом родстве народов. Здесь не место говорить о том, как велика и какого характера должна быть.эта общность, чтобы можно было с уверенностью го­ворить о генетическом родстве языков, не подтвержденном истори­ческими свидетельствами. Мы ограничимся только указанием на применение развитого нами понятия формы языка к генетически род­ственным языкам. Из всего изложенного с полной очевидностью

явствует, что форма отдельных генетически родственных языков должна находиться в соответствии с формой всего семейства В них не может быть ничего, что было бы несогласно с общей формой; более того, каждая их особенность, как правило, тем или иным образом обусловливается этой общей формой. В каждом семействе существуют языки, которые чище и полнее других сохранили пер­воначальную форму. В данном случае речь идет о языках, разви­вающихся друг из друга, когда, следовательно, реально существую­щая материя (в описанном выше смысле) передается от народа к народу (этот процесс редко удается проследить с точностью) и подвергается преобразованию. Но само это преобразование может осуществляться только родственным образом, учитывая общность характера представлений и идейной направленности вызывающей его духовной силы, сходство речевых органов и унаследованных артикуляционных привычек и, наконец, тождество внешних исто­рических влияний.