ТЕЛО В ЭПОХУ FIN DE SIECLE

Наверное, многие из нас склонны рассматривать нашу эпоху не

просто как уникальную в своем роде, но и беспрецедентную по своей

извращенности и глубине охватившего ее кризиса.

это осознаем) очень сильно отмечено модернизированностью, секуля-

ризацией и нигилизмом. Конфликт между модернистами и постмодер-

нистами, видимо, следует рассматривать именно в контексте этого

глобального кризиса, который характеризуется сомнениями относи-

тельно человеческой рациональности: возможно ли в принципе, опира-

ясь только на нее, адекватно отреагировать на кризис – ведь есть по-

дозрения, что сам он вызван именно инструментальной рационально-

стью. Всеобщее распространение получила догадка о том, что катаст-

рофические явления глобального масштаба, например холокост, не

есть результат отклонения, приведшего к извращению в развитии за-

падной рациональности, но фактически являются самой заурядной

практической иллюстрацией инструментальной рациональности

(Bauman, 1989).

Ввиду угрозы всеобщего уничтожения едва ли приходится удив-

ляться тому, что при анализе нашей апокалиптической эпохи социаль-

ные философы все чаще обращаются к Ницше. Похоже, мы пережива-

ем такую же комбинацию из невроза, нигилизма и культурного отчая-

ния, которая в прошлом веке породила фатализм Шопенгауэра, визио-

нерскую политику Сореля и прославление упадка Бодлером. Как ут-

верждает Х.Хьюз в своей отчасти обойденной вниманием прекрасной

книге о европейской интеллектуальной истории 1890 – 1930-х годов

“Сознание и общество”(Hughes, 1959), не только разум, но и сами осно-

вания цивилизованного общества были поставлены под сомнение во-

енными конфликтами, антисемитизмом и расизмом, фрагментацией и

отчуждением жизни в городских индустриальных обществах.

Средоточием кризиса Европы 1890-х годов были Париж, Берлин

и Вена, где он проявился в полную силу.

рии Габсбургов многие проблемы XX в. были, пожалуй, осознаны

наиболее остро: анализ бессознательного и роль иррационального в

коллективной жизни, подъем национализма как основа политиче-

ского самосознания, представление о реальности как результате не-

посредственного влияния особых грамматических структур и, нако-

нец, концепция, согласно которой решение проблемы этнического и

культурного распада современного общества может быть найдено

путем радикального восстановления Gemeinschaft'а. Нам достаточно

только подумать о тех интеллектуалах, которых дала миру Вена,–

Малере, Фрейде, Витгенштейне, Климте,– чтобы понять, что кризис

Австрийской империи конца XIX в. во многих отношениях явился

той искрой, которая сегодня привела к пожару. Эта империя дала

еще Теодора Херцля*, и именно в Вене, где жили поляки, венгры, че-

* Один из основателей сионизма.– Прим. пер.

THESIS, 1994, вып. 6

15 9

хи, хорваты, сербы и, конечно же, “вечные выскочки” (Spaltpilz) –

евреи, был напуган этнической разнородностью молодой Гитлер.

Берлин и Париж дали другие образцы кризиса, описанные в работах

Зиммеля о трагедии культуры и отрывочно запечатленные в путевых

заметках Вальтера Беньямина (Benjamin, 1982).

Много причин тому, что 1990-е годы имеют те же признаки пере-

ломного момента, но уже больше в медицинских, чем в хронологиче-

ских терминах. Мы перешли в эру не просто постиндустриального об-

щества, постмарксизма и постфордизма. Оказалось, что марксизм как

наука кризисного периода раннего капитализма в ближайшее время

отомрет, ибо та реальность, для постижения которой создавался мар-

ксистский понятийный аппарат, почти полностью исчезла. К примеру,

организованный городской рабочий класс на Западе переживает сей-

час абсолютный и относительный упадок. Вместе с этим упадком про-

исходят глубокие изменения в политике и культуре повседневной жиз-

ни капиталистического мира (Gorz, 1982; Touraine, 1971; Turner, 1988).

Неясно, по крайней мере, как государственный коммунизм переживет

и сможет ли вообще пережить эрозию партийной власти в Польше,

Югославии и Венгрии, этнические конфликты на Балканах, трения

между бывшими республиками СССР, организованное насилие во вре-

мя событий на площади Тянанмынь, разоблачения коррумпированных

партийных чинов на Кубе и экономический упадок Восточной Европы.

Возможно, мы уже вступили в эпоху “социализма fin de siecle”

(Jay, 1988), но пока консервативные политики и теоретики будут не-

осмотрительно и наивно злорадствовать, ясно, что происходящие

процессы политической дестабилизации обрушат и на Запад свою

небывалую разрушительную силу.

теории рассматривать как кризис марксизма, то еще неизвестно,

кому придется платить по счету за кончину сталинизма (Holton and

Turner, 1989). Хотя консервативные аналитики испытывают глубо-

кое личное или какое там еще удовлетворение от отставки Эрика

Хонеккера в Германской Демократической Республике, объединение

Германии может иметь в будущем разрушительные последствия для

мира в Европе. Мы вынужденно живем в интересное время.

Кто-то, конечно, может посчитать за счастье жить в этот беспреце-

дентный для мировой истории момент (в смысле гегелевского осозна-

ния себя современниками переломного этапа мирового исторического

процесса), однако мы начинаем подмечать, что нечто подобное уже

было в 1890-е годы. Для социального теоретика этот период в любом

случае имеет особую притягательную силу. Именно в последнее десяти-

летие прошлого века возникла социология как организованная дисци-

плина, отличная от досужих занятий Сен-Симона и Конта. Это была

социология (исследовавшая самоубийства и аномию, рационализацию

_____и бюрократию, отчуждение и жизнь промышленных рабочих, особен-

ности массовой культуры в городах, урбанизм как образ жизни и ха-

рактерологию капитализма), которая как ни одна другая социальная

THESIS, 1994, вып. 6

16 0

дисциплина сумела предвосхитить многие философские споры XX в.

Социология стала неотъемлемым элементом современного Angst*.

Однако, допустив возможность того, что другие люди в другие эпо-

хи также могли осмысливать свою жизнь в контексте глобального кри-

зиса, нам следует, пожалуй, продолжить изучение исторических парал-

лелей и аналогий. Зададимся вопросом, какая еще эпоха могла осозна-

вать себя в терминах “мирового” кризиса, нависшей угрозы уничтоже-

ния, кризиса социального порядка, упадка городов – и думать, что са-

ми основы реальности вот-вот окажутся под вопросом? В ответ можно

указать на культуру барокко эпохи кризиса абсолютизма (в Испании,

Франции, Германии, Центральной и Южной Европе), в особенности

первой половины XVII в.

ей и была попыткой покорить сердца и воображение людей в интере-

сах авторитарного иерархического аппарата власти, который стремил-

ся стабилизировать Европу перед лицом общего развала, а точнее, ог-

радить старый порядок от индивидуализма, протестантизма, засилия

городских торгашей, противостоять идее социального порядка, осно-

ванного на социальном договоре, противодействовать массе, образо-

ванной притоком крестьян в города Западной Европы.

Менталитету барокко соответствовал взгляд на мир как на сконст-

руированную внешнюю среду, и этим определялось увлечение време-

нем, смертью, руинами, упадком и контекстом, обусловливающим раз-

личные явления (Maravall, 1986). Характерными типажами и темами

барокко были Гамлет (в сцене на кладбище), “Анатомия меланхолии”

Роберта Бертона, лейбницевская “Монадология”, теодицея о наилуч-

шем из возможных миров (Turner, 1981, p.142–176) и живопись Вела-

скеса. Обратимся, например, к учению Лейбница об основополагаю-

щих сущностях Вселенной, т.е. о монадах. Он утверждал, что вся сис-

тема мироздания состоит из бесконечного числа монад, которые явля-

ются отражением универсума и потенциально содержат его в себе (в

терминологии Лейбница “перцепция” и “аппетиция”). Монады пред-

ставляли собой систему зеркал, отражающих универсум, “Монадоло-

гия” выразила одновременно философский и эстетический принцип

барокко: “Мир есть одновременно зеркало зеркал, книга книг, эстети-

ческий универсум формирующих сил, находящихся в постоянной сме-

не равновесия” (Buci-Glucksmann, 1986, p.79). Хотя для эпохи барокко

было характерно ощущение ее современности [modern], ее эстетиче-

ские принципы зачастую предвосхищали постмодернистскую темати-

ку. Если наша интерпретация Лейбница правильна, то можно сказать,

что его учение о монадах включало идею текстуальности реальности

или, точнее, идею центральности в оптике – а тем самым и в перспек-

тивизме – в технологический аппарат освоения мира, в данном случае

освоения исключительно визуального (Jay, 1986).

* Страха (нем.). Тернер намекает в первую очередь на экзистенциально-

философское понятие “ужаса”, “трепета”.– Прим.

THESIS, 1994, вып. 6

16 1

Но главная особенность менталитета барокко заключалась в его мо-

дернизме или, точнее, в модернистском самоощущении. Хотя барокко

имеет внешние черты консерватизма (как культура, целенаправленно

стремящаяся к сохранению иерархического авторитарного общества),

правящие элиты той эпохи использовали такие методы контроля (сти-

муляцию чувств, создание культуры зрелищ, манипулирование рынка-

ми, возведение показной архитектуры), которые требовали новых ус-

тановок, ориентаций и допущений; поэтому “люди барокко осознавали

себя и свое время как эпоху «модерна»” (Maravall, 1986, p.145).

Идеологи барокко имели реальное представление о массе и о воз-

можностях манипулирования ее мощью как для изменения, так и для

поддержания существующего порядка. Неудивительно, что культура

барокко – это культура эффектов (Miller, 1949). Джанлоренцо Бернини

(1598–1689), испытавший на себе влияние Микеланджело, античности

и Караваджо, фактически стал мастером барочного эффекта, при ко-

тором разделяющее зрителя и произведение искусства пространство

исчезает. Его скульптура “Экстаз Св. Терезы” в алтарной части собора

Св. Марии делла Виттория является ярким образцом барочной чувст-

венности, даже эротики. Бернини разработал эстетику эротического

озарения, посредством которого Бог входит в Мир (Buci-Glucksmann,

1986, p.100–101). Здесь мы имеем дело с сочетанием чувственного

эффекта и аффекта в духовном служении церкви. В религиозное ис-

кусство барокко было привнесено обыгрывание телесного оргазма в

противоположность строгой чистоте протестантских церквей Север-

ной Европы. Это было одухотворение чувственной плоти ради духов-

ного развития и политического контроля.

Почему такое внимание к барокко? Как утверждал Бучи-Глюкс-

ман (Buci-Glucksmann, 1984), мы можем найти удивительные парал-

лели между кризисной культурой XVII в., нигилизмом Бодлера в кон-

це XIX в., “социологическими” трудами Беньямина по современному

искусству и “примитивным” символизмом Пауля Клее.

ко дает нам глубокое проникновение в проблемы конца XX в.

Во-первых, общий разрыв между высокой и низкой культурой, ко-

торый ставит под сомнение роль художника в обществе и, шире, роль

интеллектуала. В высоком искусстве барокко мы всегда находим кич: в

“Св. Терезе” Бернини, в “Пасторали” Пуссена и в творчестве Веласкеса,

предназначенном для широких масс. Обращаясь к аффективному воз-

действию, художники барокко оспаривали деление искусства на высо-

кое и низкое, прибегая к смешению традиций и стилей. Во-вторых, обе

эпохи имеют большой вкус к выдумке, конструированию и искусст-

венности. Этим бросался вызов идее извечного “естественного поряд-

ка”. Мастеров эпохи барокко, как показал Беньямин в своем исследо-

вании по истории трагедии в Германии, восхищали руины, естествен-

ные и рукотворные, как благородная аллегория печальной стороны че-

ловеческого существования (Benjamin, 1955, p.155–160). В-третьих, для

достижения эффектов и аффектов использовалась форма перспекти-

THESIS, 1994, вып. 6

16 2

визма, при которой сюжетная сторона и священных, и светских сцен

отходила на второй план. В стремлении прежде всего к чувственному

воздействию и преодолению границы, разделяющей объект искусства

от субъекта-зрителя, барокко трансформировало человеческое тело в

подрагивающую, кровь с молоком, буквально осязаемую плоть. Кара-

ваджо (1571–1610) столь явно акцентировал крупные, мясистые, тол-

стые тела крестьян, что заказанные ему работы часто не принимались

церковными властями ввиду их непристойного характера. Влияние

Караваджо на работы Рембрандта (“Урок анатомии у доктора Тульпа”

или “Женщина, купающаяся в потоке”) общепризнано, но в протес-

тантских странах Северной Европы влияние барокко было слабее, как,

например, в творчестве Вермеера Дельфтского (1632–1675). Это влия-

ние во всей своей полноте, цвете и направленности лучше всего про-

явилось в мифологических сюжетах Рубенса (1577–1640), например, в

полотнах “Похищение дочерей Левкиппа” или “Суд Париса”. Для этих

картин характерна не суровая красота классицизма, но использование

изображения женщины буржуазного сословия для того, чтобы выста-

вить напоказ исступление плоти. Другим примером могут служить кар-

тины Веласкеса (1599–1660), который, впрочем, пользовался несколько

иными изобразительными средствами. В написанном им портрете па-

пы Иннокентия Х на редкость удачно схвачены черты лица, выра-

жающие чувственность, коварство и распутство. Эти ведущие худож-

ники барокко использовали тело для достижения исключительно живо-

го воздействия на массы. Кстати заметим, что один из самых замеча-

тельных художников XX в., Френсис Бейкон, вернулся к изображению

лица Иннокентия Х и, чтобы разрушить его онтологическую самоуве-

ренность, исторгнул вопль из его уст (Boyne, 1988).

Полагаю, что существует некоторое сходство между мировоззрени-

ем эпохи барокко и постмодернизмом, которое я пытался кратко про-

иллюстрировать примерами массовой культуры городского общества

XVII в. и указанием на то, что барокко стремилось к воздействию на

массы через аффектацию. С барочных потолков на нас прямо-таки

изливается пышная розовая плоть. Разумеется, можно возразить, что в

сфере политики и экономики нельзя слишком далеко заходить в по-

добных сравнениях. Хотя такое предостережение весьма существенно,

мне кажется, что данное сравнение оправдано. Одной из общих черт

эпохи барокко и современности является концентрация власти в руках

разветвленного бюрократического аппарата. Власть абсолютизма ба-

зировалась на политике меркантилизма, требовавшей вмешательства

со стороны государства в регулирование международной торговли пу-

тем контроля за соотношением ввоза и вывоза. Следствием этого была

централизация власти и то, что можно назвать децизионизмом*. Хотя

* Децизионизм (от лат. decisio – решение) – политико-юридическое воз-

зрение, согласно которому конечным источником значимости норм и поряд-

ка в обществе является авторитетное решение.– Прим. пер.

THESIS, 1994, вып. 6

16 3

было бы неверно утверждать, что западный капитализм основывается

на абсолютизме, рост политической бюрократии сделал проблему на-

родного представительства ключевой для современных демократий.

Эффективное демократическое участие в Европейском парламенте

просто невозможно, и роль гражданина сегодня сведена скорее к роли

зрителя, чем участника. “Зрительская демократия” в некотором смысле

может оказаться современной версией децизионизма эпохи барокко.

Если сравнение барокко с постмодернизмом оправдано, то мы мо-

жем задаться вопросом, наступит ли пост-постмодернизм? К исходу

барокко средние классы отвернулись от многолюдных публичных зре-

лищ, и произошел короткий расцвет рококо – стиля декоративного ин-

терьера. Грандиозные королевские публичные зрелища сменились

приятными глазу сценами fates d'amour Жака Ватто (1684–1721). Мож-

но вспомнить Вебера, который назвал несколько возможных реакций

на фрагментацию, отчуждение и рационализацию общества. Эти воз-

можные ответы культуры включают в себя возвращение к конвенцио-

нальной религии или серьезному отношению к политике, эротизм Отто

Гросса и культивирование внутренней жизни личности, напоминаю-

щее концепцию мистицизма Трельча, которая должна звучать спокой-

но, так сказать, pianissimo. Пожалуй, проблемы постмодернизма наших

дней потребуют от нас большего психологического напряжения и ока-

жутся чреватыми опасными последствиями. В этом случае на смену

барокко постмодернизма придет приватизация социального, как это

было описано Робертом Белла и его коллегами в “Обычаях сердца” (Bellah

et al., 1985). Общественная сфера будет превращена в арену борь-

бы организованных мнений и личных чувств. Индивидуализм рококо и

культура сентиментальности могут оказаться возможным, хотя и не

лучшим, итогом спора между модернизмом и постмодернизмом.