Г. В. КрасновМЕМУАРЫ КАК ИСТОЧНИК ИЗУЧЕНИЯ ПСИХОЛОГИИ ТВОРЧЕСТВА

Специфика мемуаров при всей их жанровой гибридности (собственно воспоминания, письма, дневники, исторические документы) — документальность, очевидность. Их притягательная сила в кажущейся бесспорной достоверности, небеллетризирован- ной протокольности, в «свидетельских показаниях».

Притягательна и манера повествования, совмещения различных времен. Л. Н. Толстой верно уловил особенность воспоминания: «Намять уничтожает время». И. Репин озаглавил свою главную мемуарную книгу: «Далекое — близкое».

Мемуары по существу не ограничивают круг проблем, необходимых для психологии творчества. В них есть немало ярких страниц, посвященных возникновению художественного замысла писателя, — произведения о Петре Великом у А. С. Пушкина («Воспоминания о Пушкине» В. И. Даля), романа из эпохи декабристов Л. Н. Толстого («Воспоминания А. А. Толстой); роли первотолчка в осуществлении замысла — стихотворения «Размышления у парадного подъезда» Н. А. Некрасова («Воспоминания» А. Я. Панаевой), повести Гоголя «Шинель» («Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года» ГІ. В. Анненкова); работу над текстом литературного произведения — «Послесловия» к «Крейцеровой сонате» Л. Н. Толстого («Пять дней в Ясной Поляне» П. Г. Ган- зена), рассказ «Песнь торжествующей любви» И. С. Тургенева («И. С. Тургенев у себя в его последний приезд на родину» Я.

В ряде случаев такого рода мемуарные свидетельства дублируются другими источниками: автографами писателя, эпистолярными, дневниковыми материалами. В то же время мемуары неповторимы, ибо они создают образ творчества, его лики, не поддающиеся чисто логическому анализу, обычному описанию. «Когда я вспоминаю его, — пишет о Достоевском Н. Н. Стра- &ов, — to меня поражает именно неистощимая подвижность еґо ума, неиссякающая плодовитость его души. В нем как будто же было ничего сложившегося, так обильно нарастали мысли и чувства, столько таилось неизвестного и непроявившегося под тем, что успело сказаться. Поэтому и литературная деятельность его растет и расширяется какими-то порывами, не подходящими под обыкновенную форму развития... Смерть помешала ему сделать новые подъемы и не дала нам увидеть, может быть, гораздо более гармонических и ясных произведений». А. И. Куприн о Чехове: «Я думаю, что всегда, с утра до вечера, а может быть, даже ночью, во сне и бессоннице, совершалась в нем незримая, но упорная, порою даже бессознательная работа, работа взвешивания, определения и запоминания. Он умел слушать и расспрашивать, как никто, но часто, среди живого разговора, можно было заметить, как его внимательный и доброжелательный взгляд вдруг делался неподвижным и глубоким, точно уходил куда-то внутрь, созерцая нечто таинственное и важное, совершавшееся в его душе. Тогда-то Антон Павлович и делал свои странные, поражавшие неожидан-ностью вопросы, которые смущали многих». Схватить общие особенности творческого процесса того или иного писателя, деятеля искусства дано немногим. Автор мемуаров, естественно, в таком случае должен быть сам сопричастен творчеству. Тогда и возникает возможность конкретной характеристики, дифференциации самих признаков, проявлений творческого процесса. Н. Н. Страхов сосредоточивает внимание на особенностях «подвижности» внутренней работы Достоевского. А. И. Куприн — на особенностях «внутренней памяти» Чехова (в противоположность внешней, относительно слабой стороне, по его мнению, в таланте этого писателя).

Для изучения творческого процесса ценны и наблюдения частного порядка, детали, отмечаемые в мемуарах нередко мимохо-дом. Например, П. В. Анненков, рассказывая о рабочем дне Гоголя в Риме, вспоминает, как шла переписка «Мертвых душ»: «Это было похоже на спокойное, правильно развитое вдохновение, какое порождается обыкновенно глубоким созерцанием предмета. Николай Васильевич ждал терпеливо моего последнего слова и продолжал новый период тем же голосом, проникнутым сосредоточенным чувством и мыслию. Превосходный тон этой поэтической диктовки был так истинен в самом себе, что не мог быть ничем ослаблен или изменен». Анненкову особенно запомнился момент, когда речь пошла о саде Плюшкина.

П. Д. Боборыкин писал: «Меня всегда интересовал вопрос: как крупный писатель-художник работает, как ему удается то, что называется письмом, пошибом». Из таких же заурядных примет, — как писалось Гончарову в Париже, как он не ленился ходить на обед со службы из одного конца Петербурга в другой, как могла складываться художественная натура занятого в основном служебными делами человека, — напрашивался у мемуа-риста объективный вывод: «Подобная порывистая и энергическая работа немыслима для пассивной натуры, и она же показывает, что в деле стиля, пошиба можно достичь мастерства, яркости и красоты формы совсем не одним только корпеньем над выбором существительных и прилагательных, каким страдал Флобер». Последнее замечание вряд ли справедливо. Для нас существенно сейчас другое: бытовая сторона, «простые, житейские положения» не исключают свои показания о творческой работе писа- теля. Старый спор, в каком лике должен предстать писатель в мемуарной литературе — с бытовыми подробностями или без них, оказывается в принципе праздным. Очерк Г. П. Данилевского «Поездка в Ясную Поляну» (1886) имеет подзаголовок: «Поместье графа JI. Н. Толстого». Очерк был частью цикла «литературных и бытовых воспоминаний» о Гоголе, С. Т. Аксакове и других писателях.

М. Горький в свое время часто справедливо возмущался пус- тяшными подробностями из жизни писателей в произведениях различных «воспоминателей». «Это —злая память маленьких людей, которым приятно отметить проступок или недостаток большого человека, чтобы тем принизить его до себя». «Очень прошу, — обращался Горький к И. А. Бунину, — напишите Вы об Антоне Павловиче, — право же, это необходимо, как противовес той пошлости, которой залепили глаза и уши публики гг.

«Корпенье» над словом, за что упрекал Боборыкин Флобера, — конечно, целая область творческого процесса, зафиксированная рукописями, записными книжками и мемуарами. «Свои чеховские словечки, — пишет А. И. Куприн, — эти изумительные по своей сжатости и меткости черточки брал он нередко прямо из жизни. Выражение — „не ндравится мне это", перешедшее так быстро из „Архиерея" в обиход широкой публики, было им почерпнуто от одного мрачного бродяги, полупьяницы, полупомешанного, полупророка. Также, помню, разговорились мы с ним как-то о давно умершем московском поэте, и Чехов с яркостью вспомнил и его, и его сожительницу, и его пустые комнаты, и его сен-беряара Дружка, страдавшего вечным расстройством желудка. „Как же, отлично помню, — говорил Антон Павлович, весело улыбаясь, — в пять часов к нему всегда входила эта женщина и спрашивала: «Лиодор Иваныч, а Лиодор Иваныч, а что — вам не пора пиво пить?»". Я тогда же неосторожно сказал: „Ах, так вот откуда это у вас в «Палате № 6»".

В. А. Соллогуб о Лермонтове: «он оглянул нас всех беглым взглядом, потом точно задумался и медленно начал:

На воздушном океане

Без руля и без ветрил

Тихо плавают в тумане...

И так далее. Когда он кончил, слезы потекли по его щекам.. .». Такие воспоминания подсказывают авторскую интерпретацию произведения — особый аспект в изучении творческого процесса, который не ограничивается историей текста, «творческой историей» произведения. Авторская интерпретация в свою очередь вза-имодействует с читательским восприятием.

Точка зрения мемуариста, его творческая практика накладывают свою печать на особенности мемуарного изображения. С. JI. Толстой, старший сын Л. Н. Толстого, был убежден, что Репин «смотрел на людей прежде всего с точки зрения их пригодности для изображения их на полотне или на бумаге... Он и ко Льву Николаевичу относился как к превосходной и благородной натуре и каждый раз, когда бывал у него, рисовал или писал с него». Это специфическое видение «натуры» сказалось на литературных мемуарах Репина. Его воспоминания «Из моих общений с Л. Н. Толстым» (1907), построенные по хронологическим отметкам — встречам с писателем, — своеобразная портретная литературная серия, данная параллельно другой — живописной. Каждое мемуарное произведение обладает своим единством, своей целостностью, которая зависит и от объекта изображения. Мемуарная литература о Некрасове резко отличается от мемуарной литературы о Толстом: в первой обычно преобладает исповедальный голос поэта, во второй — спор собеседников, толстовская наставительность. Один и тот же автор рождает в таких случаях различные мемуары по типу подачи материала. Судебные и другие «истории», рассказанные А. Ф. Кони, стали источником для ряда фабульных ситуаций в творчестве различных писателей. Они составляют главную часть его мемуарных очерков о Некрасове, Достоевском, Толстом. Ввод упомянутых историй в мемуары всегда различный. «На мой вопрос, отчего он <Некрасов> не продолжает „Кому на Руси жить хорошо", он ответил мне, что по плану своего произведения дошел до того места, где хотел бы поместить наиболее яркие картины из времен крепост- ного права, но что ему нужен фактический материал, который собирать некогда, да и трудно, так как у нас даже и недавним прошлым никто не интересуется. „Постоянно будить надо, — без этого русский человек способен позабыть и то, как его зовут",— прибавил он. „Так вы бы и разбудили, кликнув клич между знакомыми о доставлении вам таких материалов, — сказал я. — Вот, например, — хотя я и мало знаком с жизнью народа при крепостных отношениях, а, думается мне, мог бы рассказать вам случай, о котором слышал от достоверных людей.. ."». Через некоторое время, вспоминает Кони, Некрасов прислал ему «корректурный лист, на котором было набрано: „О Якове верном — холопе примерном", прося сообщить, „так ли?" Я ответил ему, некоторые маленькие варианты нисколько не изменяют существа дела.. .». Да, Некрасов любил «сверять» написанное, художественно с документальным источником, конечно, не копируя его.

Восприятие подобных рассказов, «историй» у Толстого было иным: они открывали ему нечто неожиданно новое, которое не всегда было ясно автору мемуара и узнавалось впоследствии по произведению писателя или его комментариям. Кони свой рассказ о судьбе Розалии Онни, послуживший одним из источников для фабулы романа «Воскресение», сопровождает нравственно-религиозной оценкой, почерпнутой из народных рассказов Толстого: «Глубокий и сокровенный смысл этого происшествия оставил во мне сильное впечатление. На мой взгляд, это было не простым случаем, а было откровением нравственного закона, было тем проявлением высшей справедливости, которая выражается в пословице: „Бог правду видит, да не скоро скажет"... „Посмотри! Это — дело твоих рук. Это ты сделал! В этом ты виновен и суди ее, и скажи, что она виновата, когда ты знаешь, что это не она, а ты!" Но, вместе с тем, наряду с тяжким испытанием ему, провидение послало ей великую радость без всякий примеси горечи. Она снова обрела человека, которого впервые полюбила: он тут, он возле, он будет ее мужем! Будут наряды, украшения. .. Начнется жизнь по-господски!.. И накануне начала взаимных разочарований и чувства раскаяния, так легко могшего перейти с его стороны в ненависть, господь опустил занавес над ее житейской драмой и прекратил биение бедного сердца,

только что пережившего высокое и последнее в жизни блажен- 22

ство». Толстой, судя по воспоминаниям Кони, думал, что услышанная им история может быть основной для расказа: «его перипетии надо бы изложить в хронологическом порядке. Он мне советовал написать этот рассказ для „Посредника".. .». Но затем Толстой развертывает подсказанный «сюжет» в романе, не сознавая еще все последствия своего нового замысла. Кони цитирует письмо к нему Толстого от 26 августа 1895 г.: «Пишу я, правда, тот сюжет, ^который вы рассказывали мне, но я так никогда не знаю, что выйдет из того, что я пишу, и куда оно меня заведет, что я сам не знаю, что я пишу теперь».

Наконец, степень достоверности мемуаров. Мемуары по своей природе ретроспективны. «Далекое — близкое» чревато своими противоречиями, заблуждениями. Естественны ошибки памяти, пытающейся увековечить увиденное, пережитое. «Но внимание, — писал А. Ф. Кони, — есть орудие для восприятия весьма несовершенное, память же с течением времени искажает запечатленные вниманием образы и дает им иногда совершенно выцвесть». Воспоминания В. К. Истомина о возникновении замысла «Анны Карениной» со ссылкой на разговор с Толстым имеют две очень отличающиеся друг от друга редакции. Возникает проблема выбора, критической оценки текста.

Ю. М. Лотман справедливо называл другую особенность мемуаров: «это не объективное свидетельство, а избирательная сти-лизованная память.. .», зависимая от личности автора, его времени, личности писателя и т. д. Давно уже возникал вопрос о степени искренности того или иного документального жанра. П. Флоренский писал В. В. Розанову: «Единственный вид литературы, который я признавать стал, — это письма. Даже в дневнике автор принимает позу. Письмо же пишется столь спешно и в такой усталости, что не до позы. Это единственный искренний вид писаний». Очевидно, что это мнение также весьма субъективно. Однако не случайно мемуаристы часто подкрепляют, удостоверяют свою память письмами, дневниковыми записями и т. п. Время, новые события прежде всего влияют на мнение, оценки, характер освещения той или иной личности. Далекое невольно сближается с более современной точкой зрения. История мемуаров Герцена или современных авторов — М. Шагинян, В. Шкловского и др. говорит об эволюции авторского взгляда на изображение тех или иных событий. «У каждого времени свои оценки не только людей, но и себя, — отмечает Шкловский. Я написал про

Горького, что он стар, а по теперешним понятиям он не был стар. Но люди, окружавшие Толстого, дети обедневшего рода, дети человека, которого знал весь мир, дети, которые женились, выходили замуж, писали книги, рисовали, — все они были сжаты жизнью так тесно, как сжаты патроны в обойме.. .».80

Время меняет критерии оценок, создает новую модель личности. Былое, идущее вразрез с новым канонизированным представлением, кажется невероятным, лживым. В 1890 г. в «Историческом вестнике» были напечатаны воспоминания В. Н. Назарьева «Жизнь и люди былого времени», которые касались и студенческих лет JI. Н. Толстого, содержали ряд подробностей о его отношении к занятиям, к исторической науке и т. д. Воспоминания вызвали протест некоторых членов семьи JI. Н. Толстого. JI. JI. Толстой обратился с открытым письмом в одну из газет, в котором запальчиво пытался опровергнуть достоверность мемуаров ссылкой на отца: «Оказывается, что многое и даже очень многое отец не помнит и не может помнить, хотя бы при всем его желании, потому что этого никогда не было и поэтому, должно быть, принадлежит очень широкому полету фантазии автора вос-поминаний». Между тем Толстой, знакомясь в более позднее время с теми же мемуарами, ограничился лишь рядом поправок и уточнений.

В другом случае сам JI. Н. Толстой был «разочарован» воспоминаниями своего бывшего сослуживца по севастопольской армии Ю. И. Одаховского. Возражения Толстого касались некоторых бесспорных ошибок Одаховского. В ряде же случаев в оспариваемых Толстым эпизодах свидетельства Одаховского оказываются ближе к истине, что подтверждается дневником и письмами Толстого того времени.

Субъективность, аберрация зрения неизбежны в автобиографических страницах мемуаров, особенно когда мемуарист претендует на исключительную роль в качестве прототипа героя художественного произведения. В таких случаях неизбежен элемент хлестаковщины. Мемуары Т. А. Кузьминской, свояченицы JI. Н. Толстого, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне» нередко называются мемуарами «Наташи Ростовой». Повод для этого дает Т. А. Кузьминская. В семье Ростовых, их близком окружении она увидела непосредственное отражение своей домашней обстановки. Сказанное якобы в ее адрес Толстым: «я у него не даром живу, что он меня списывает...» дает повод для разных толкований. Между тем Толстой в свое время пояснял, как он «списывает» образ Наташи Ростовой. «Вы, как художник, — пи- сал он М. С. Башилову, — посмотрев Танин дагеротип 12-лет, потом ее карточку в белой рубашке 16-ти лет и потом ее большой портрет прошлого года, не упустите воспользоваться этим типом и его переходами, особенно близко подходящими к моему типу». Речь идет о портретной близости, о портретном выражении типа, не более. Об идентичности типа и прототипа не может быть и речи.

Возникает и другой вопрос: какую достоверность можно искать в мемуарной литературе. Прав современный критик: «Одни мемуаристы постоянно помнят о точности: подчеркивают, что сохранили неплохую память на имена и даты, а то и просто проверяют свои воспоминания по другим источникам, о чем также нередко сообщают. Произведения, которые пишутся таким образом, скорее смыкаются с историко-литературными исследовани-ями, чем с областью художественного творчества, где общая точность современного мышления проявилась в мемуарах совершенно иным, неожиданным образом. Их авторы отказались конкурировать с беспристрастностью и непогрешимостью документов, помня об особенности мемуарного свидетельства, о том, что мемуары — субъективный документ».

В. В. Вересаев по типу достоверности делил мемуарную литературу на группы — «воспоминания близких к Пушкину...», «полезным противовесом к односторонне-хвалебным воспоминаниям друзей являются... враждебные к Пушкину воспоминания...», «показания случайных зпакомцев Пушкина» и т. п. Примерно то же самое предлагал Б. М. Эйхенбаум для собрания мемуаров о Толстом: «в одной группе — члены семьи, в другой — близкие друзья и помощники, в третьей — писатели и общественные деятели и т. д.».

Гоголь как-то сказал, что никто не может услышать, «какие вещества перегорели в груди» Пушкина. Это касается и других сподвижников, знакомых, друзей того или иного писателя, пытающихся запечатлеть его творческий лик. И все же мемуарная литература остается важным источником для познания творческого процесса конкретного лица, особенностей его художественного труда и вдохновения.

Н. М. Фортунатов