Глава XXVII ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ДИАЛЕКТОВ

XXVI 1.1. Ребенок начинает с того, что усваивает речевые навыки людей, на попечении которых он находится. Большую часть навыков он получает от какого-то одного лица, обычно от своей матери, но он не повторяет речь этого лица точно, поскольку обычно перенимает некоторые формы и от других людей.

Очень часто целые группы говорящих проявляют единодушие в усвоении и одобрительном или неодобрительном отношении к той или иной языковой форме. В пределах какой-то одной возраст­ной или профессиональной группы, а также группы людей, живу­щих по соседству, оборот речи будет переходить от говорящего к говорящему. Заимствование речевых навыков внутри единого кол­лектива носит в основном односторонний характер; говорящий усваивает новые формы и излюбленные выражения в большем ко­личестве от одних людей, чем от других. В любой группе есть люди, которым подражают больше, чем другим; они занимают ве­дущее положение в силу своего могущества и престижа. Раз­личные группы, как бы нечетко они ни выделялись, тоже осуще­ствляют подобные односторонние заимствования. Каждый человек принадлежит более чем к одной языковой подгруппе. Любая из них испытывает влияние со стороны лиц, которые, согласно каким-то иным принципам деления, принадлежат к господствующему классу.

Указанный процесс приспособления касается в основном дета­лей и заключается чаще в предпочтении определенных языковых форм, чем в заимствовании совершенно новых. В значительной мере этот процесс затрагивает, вероятно, неразличительные ва­рианты звуков. С другой стороны, когда конкурирующие формы пользуются чем-то вроде равноправия, выбор той или иной может быть тщательно продуман; так, говорящий обдумывает, скажет ли он it’s I или it’s me «это я», или произнесет ли он either и neither с [ij] или с [aj]. В Америке с ее традицией «правильности» языко­вых форм говорящий задается вопросом: «Какая из форм лучше?», вместо того чтобы спросить: «С каких людей я должен брать при­мер в языке?» Однако в большинстве случаев этот вопрос в дис­куссию не перерастает.

Каждый говорящий и, в более крупном масштабе, каждая тер­риториальная или социальная группа действует и как имитатор, и как образец — как действующая сила в процессе нивелировки. Ни одно лицо и ни одна группа не выступают всегда только в одном или только в другом качестве, но привилегированные группы, а также центральные и господствующие языковые коллективы чаще становятся образцами для подражания, а представители наиболее бедных классов и жители наиболее отдаленных местно­стей чаще оказываются в роли имитаторов.

XXVI 1.2. Важным историческим процессом в ходе выравни­вания является рост тех важных форм языка, которые распро­страняются на все более и более обширных территориях. Пред­положим, например, что на территории, где существуют местные диалекты, какой-то город благодаря знаменитым людям, живущим в нем, или в силу благоприятного географического положения ста­новится местом неоднократно повторяющегося отправления рели­гиозных обрядов, политическим или торговым центром. Жители близлежащих деревень приезжают теперь время от времени в этот центральный город. Посещая город, они стремятся избегать тех форм своей местной речи, которые резко отличаются от городских, и заменяют их формами, не вызывающими недоразумений или насмешек. Этими предпочтительными языковыми формами оказы­ваются обычно формы, имеющие хождение во всех или в большин­стве территориальных групп; если ни одна из форм не преобла­дает, выбор обычно падает на ту, которая употребляется в городе- центре. Когда сельский житель возвращается домой, он продол­жает употреблять то или иное из этих новых выражений, и соседи начинают копировать его речь как потому, что они знают, из какого источника его новые формы происходят, так и потому, что они стремятся подражать говорящему, который съездил в центральный город и престиж которого дома от этого заметно по­высился. Из вторых, третьих и т. д. рук эти выражения могут проникнуть в еще более отдаленные районы, к людям, живущим еще дальше от центра. Центральный город становится языковым цен­тром, формы речи которого, когда против них нет слишком серьез­ных возражений, становятся «наилучшими» формами для всех близлежащих областей.

По мере развития торговли и социальной организации этот процесс повторяется во все большем и большем масштабе. Каждому центру подражают на какой-то территории. Новая концентрация политических сил возводит некоторые из этих центров в более высо­кий ранг; менее значительные центры сами начинают теперь подра­жать главному центру и продолжают распространять в своих сферах влияния как его формы, так и свои собственные.

Единообразие языка на какой-либо территории (независимо от ее величины) может восходить к тому времени, когда соответству­ющий языковой коллектив впервые расселился на данной тер­ритории. Например, слово house «дом» получило распространение в Англии вместе с появлением там английского языка во время англосаксонского завоевания. Тогда оно имело форму [hu:s], и в северных диалектах, где до сих пор так и произносят, совре­менная форма, возможно, является прямым продолжением старой формы.

Однако нам известно, что в очень многих случаях единообразие языка не датируется временем заселения той или иной террито­рии. Так, мы знаем, что дифтонг [aw] в house, mouse и т.

Даже в тех случаях, когда какое-либо однородное явление могло являться представителем типа, существовавшего во время первоначального заселения, может оказаться при более тщатель­ном изучении, что данное явление пришло на смену существо­вавшему ранее многообразию.

Любая изоглосса свидетельствует только о том, что где-то и в какое-то время произошло звуковое изменение, семантическое изменение по аналогии или заимствование слова из области куль­туры, но изоглосса ничего не рассказывает нам о том, где или когда данное изменение произошло. Форма, явившаяся результатом этого изменения, получила.распространение за пределами данной территории, а возможно, была оттеснена обратно, причем мы не знаем, с какими видоизменениями,— и все это в процессе диалект­ного заимствования, исход которого отражен в соответствующей изоглоссе. Современная область распространения формы может даже не включать того пункта, где эта форма зародилась. Было бы очень наивной ошибкой принимать изоглоссы за границы простых языковых изменений. Выводы, получаемые с помощью диалекто­графии, свидетельствуют и о языковых заимствованиях.

XXVI 1.3. Если географическая область распространения язы­ковой формы объясняется заимствованием, нам предстоит опреде­лить, кто осуществил первоначальное изменение. Заимствование термина из области культуры или семантическая инновация по аналогии могут быть связаны с отдельным говорящим; несом­ненно, гораздо чаще они осуществляются более чем одним говоря­щим независимо друг от друга. Вероятно, то же самое можно ска­зать и о недистинктивных отклонениях, которые в конечном счете ведут к звуковым изменениям, но этот вопрос представляется бо­лее сложным, поскольку действительное, лингвистически наблю­даемое изменение является здесь результатом накопления ряда незначительных вариантов. Говорящий, который оказывает пред­почтение какому-либо акустическому варианту или утрирует его, так же как и говорящий, усваивающий этот вариант, просто не­сколько видоизменили неразличительный признак. К тому вре­мени, когда последовательный ряд таких изменений приводит к перестройке фонематической структуры, процесс заимствования, бесспорно, давно находится в действии. Например, было, вероят­но, время, когда в Америке определенная часть говорящих на английском языке оказывала предпочтение более низким и менее огубленным вариантам гласного в словах типа hot «горячий», cod «треска», bother «беспокоить(ся)». Бесполезно задавать вопрос, ка­кое лицо или группа лиц впервые оказали предпочтение этим ва­риантам; мы должны предположить только, что он или они поль­зовались престижем в пределах какой-то группы говорящих и что эта группа в свою очередь оказывала влияние на другие группы и т. д., по принципу расширяющихся кругов: новым вариантам посчастливилось принадлежать на протяжении известного времени и в повторяющихся ситуациях более влиятельным говорящим и группам говорящих. Это предпочтение продолжалось до тех пор, пока на большей части территории, но, несомненно, не везде в одно и то же время гласный в hot, cod, bother совпал с гласным в far «далеко», palm «ладонь», father «отец». И только в этот момент наблюдатель мог бы сказать, что звуковое изменение со­вершилось; однако к этому времени дистрибуция вариантов среди отдельных говорящих, групп говорящих и территорий была уже результатом заимствования. Момент совпадения двух прежних фонем в одной не мог быть точно установлен; несомненно, даже один и тот же говорящий мог в одно время произносить их по- разному, а в другое—одинаково. И к тому времени, когда звуко­вое изменение становится доступным наблюдению, его результат оказывается смазанным вследствие процесса выравнивания, про­текающего внутри каждого языкового коллектива.

Лингвистическая классификация языковых изменений на три больших типа — фонетические изменения, семантические измене­ния по аналогии и заимствования — это классификация фактов, являющихся следствием первоначально незаметных и сложных процессов. Сами процессы как таковые в значительной степени ускользают от нашего наблюдения, мы можем быть уверены лишь в том, что простая констатация их результатов будет иметь из­вестное отношение к факторам, которые привели к этим резуль­татам.

Поскольку каждый говорящий выступает как посредник между группами, к которым он принадлежит, языковые различия внутри какой-либо диалектной области объясняются просто отсутствием таких промежуточных говорящих. Влияние языкового центра вызывает распространение той или иной языковой формы в опре­деленном направлении, пока в какой-то точке ослабления интенсив­ности коммуникации эта форма не перестанет находить сторон­ников. Разные языковые формы, различные по своей семанти­ческой значимости, с различными формальными характеристиками, имеющие к тому же различные конкурирующие формы, над кото­рыми нужно одерживать победу, распространяются с различной скоростью и на различные расстояния. Более того, продвижение новой формы может быть остановлено продвижением сопернича­ющей формы из соседнего языкового центра, или, возможно, просто в силу того, что в соседнем языковом центре употребляется форма, не подвергшаяся изменению.

Следует учитывать и еще один возможный источник дифферен­циации: на какой-либо завоеванной иноязычной территории жители начинают говорить на новом языке со своеобразными особенно­стями. Как мы видели (см. § XXVI.4), этот случай весьма проблема­тичен, поскольку небыло найдено ни одного вполне надежного при­мера. Следовательно, по большей части дифференциация в преде­лах одной диалектной области является просто результатом не доведенного до конца процесса выравнивания.

XXVI 1.4. Расширение территории, затронутой процессом уни­фикации, а также усиление его интенсивности объясняются рядом факторов, которые можно суммировать, сказав, что экономические и политические объединения растут и что средства коммуникации совершенствуются. Нам мало известно о деталях этого процесса централизации, потому что наши сведения основываются почти исключительно на письменных источниках, а письменные доку­менты в этом вопросе особенно часто вводят в заблуждение. Начнем с того, что в Европе они обычно написаны на латыни, а не на языке соответствующей страны. В нелатинских (написанных на местном языке) памятниках английской и голландско-немецкой областей с самого начала — то есть с VIII в.— отражаются территориаль­ные диалекты. Лингвистические данные свидетельствуют, что даже эти диалекты возникли благодаря определенной степени унифи­кации, но мы не знаем, в какой мере эта унификация существо­вала в реальной живой речи. К позднему Средневековью относится начало процесса централизации в более широких масштабах. На голландско-немецкой территории мы, в частности, находим три довольно единообразных типа языка: фламандский («средненидер­ландский»), явно однородный севернонемецкий («средненижнене­мецкий») на ганзейской территории и южнонемецкий («средневерх­ненемецкий») в рыцарской литературе южных областей. Язык этих памятников весьма единообразен на больших территориях. Иногда мы можем видеть, как устраняются местные особенности. Севернонемецкий тип строится преимущественно на основе языка города Любека. Южный тип является своего рода среднеарифме­тическим между местными диалектами и исключает некоторые из диалектизмов, сохранившиеся в современных диалектах этого ареа­ла. В древнегерманских языках личные местоимения имели особые формы для двойственного и множественного числа; это различие было снято благодаря распространению форм множественного числа и на такие случаи, когда речь шла только о двух лицах; но в некоторых районах для множественного числа стали использо­ваться старые формы двойственного числа. На большей части тер­ритории немецкого языка сохранились старые формы множест­венного числа (ср.-в.-нем. ir «вы», дат. п. iu, вин. п. iuch), но некоторые области, особенно Бавария и Австрия, пошли вторым путем: здесь в современных диалектах употребляется старая форма двойственного числа ess «вы» (дат. и вин. п. enk). Однако в имею­щихся у нас памятниках средневерхненемецкого языка Баварии и Австрии почти никогда не встречаются эти местные формы, но зафиксировано только общенемецкое ir «вы». С другой стороны, тщательный анализ того или иного текста позволяет точно устано­вить, в какой части южной Германии он был создан, потому что многие частные явления еще не были стандартизованы. Так, не­смотря на то, что поэтические рифмы подчинены определенным условностям, они вместе с тем выдают местные особенности про­изношения каждого поэта. Примечательно, что в начале нового периода, в XV и в начале XVI в., этот южнонемецкий литератур­ный вариант уже распался, и дошедшие до нас рукописи вновь со всей определенностью обнаруживают локальный характер вплоть до времени становления современного национального литератур­ного языка.

На смену территориальным диалектам приходят современные литературные языки, которые имеют распространение внутри границ целой нации. С течением времени эти литературные языки становятся все более и более единообразными. В большинстве случаев они складываются на основе того местного диалекта, кото­рый был присущ «высшим» классам городского центра, ставшего столицей объединенной нации; современный литературный англий­ский язык базируется на лондонском диалекте, а современный литературный французский — на диалекте Парижа. В других случаях вопрос о том, где сложился современный литературный язык, остается неясным. Современный литературный немецкий нр базируется на каком-то одном местном диалекте, но, очевидно, выкристаллизовался из официального и торгового типа речи, кото­рый сложился в пограничных восточных районах. Лютер не создал его, но, использовав его в своем переводе Библии, помог ему до­биться превосходства. Это подтверждается тем фактом, что памят­ники литературного немецкого языка вплоть до середины XVIII в. гораздо менее единообразны и обнаруживают гораздо больше местных особенностей, чем памятники английского или француз­ского языков; то же можно сказать и о литературном языке, на котором говорят в настоящее время.

Каждое современное государство, таким образом, имеет единый литературный язык (standard language), который используется во всех сферах официального общения, в церкви и школе и во всех письменных документах. Как только та или иная языковая группа достигает политической независимости, или стремится к ней, или хотя бы отстаивает свою национальную самобытность, она сразу же приступает к созданию единого литературного языка. Так, у сербо-хорватов, освободившихся от турецкого владычества, не было литературного языка; ученый Вук Стефанович Караджич (1787—1864) создал его на основе своего местного диалекта, на­писав грамматику и словарь. В Чехии, которая управлялась из центров, где говорили на немецком языке, в эпоху Реформации тем не менее сложился единый литературный язык. Великий дея­тель эпохи Реформации Ян Гус (1369—1415) изобрел, в частно­сти, великолепную систему правописания. В XVII и XVIII вв. это движение приостановилось; но к концу указанного периода в связи с национальным возрождением усилиями филолога Йозефа Доб- ровского (1753—1829) был создан новый литературный язык, во многом опирающийся на старый. На памяти живущих и поныне людей из конгломерата местных диалектов возник литовский лите­ратурный язык, в настоящее время язык официальный и общерас­пространенный в пределах Литвы. Группы, не достигшие поли­тической независимости, например словаки, каталанцы, фризы, также создали свои литературные языки. Особый интерес представ­ляет положение в Норвегии. В течение нескольких веков Норве­гия политически зависела от Дании и в качестве своего националь­ного языка употребляла литературный датский язык. Это было вполне доступно для людей, получивших школьное образование, по­тому что литературный датский язык имел большое сходство с нор­вежским языком. Норвежцы несколько видоизменили литератур­ный датский язык, сблизив его с норвежскими языковыми форма­ми. Этот датско-норвежский риксмол (Riksmaal «государственный язык») стал родным языком образованных людей «высшего» класса; для необразованного большинства, говорящего на местных диалек­тах, он был почти иностранным языком, несмотря на то что после политического отделения Норвегии от Дании в 1813 г. он все более уподоблялся основному типу исконных диалектов. В 40-х годах XIX в. исследователь языка ИварОсен (1813—1896) создал другой литературный язык на основе местных норвежских диалектов и предложил принять этот литературный язык вместо датско-нор­вежского. Со многими изменениями и отклонениями этот новый литературный язык, известный как ландсмол (Landsmaal «народный язык»), получил широкое распространение, и в настоящее время в Норвегии существует два официально признанных литературных языка. Сторонники того и другого языка часто ведут ожесточенные споры между собой; оба литературных языка благодаря взаимным уступкам с обеих сторон становятся все более и более сходными.

XXVI 1.5. Детали процесса образования великих националь­ных литературных языков, таких, как литературный английский, нам неизвестны, поскольку письменные памятники не дают до­статочно точной картины. На ранней ступени своего развития в качестве территориального говора и позднее в качестве местного (провинциального) диалекта язык, который впоследствии стал лите­ратурным языком, возможно, широко прибегал к заимствованиям. Даже впоследствии, до того, как его превосходство вполне опре­делилось, в него проникали формы со стороны. Так, при нормаль­ном развитии др.-англ. [у] дает, очевидно, в Лондоне [il, как в fill «наполнять», kiss «целовать», sin «грех», hill «холм», bridge «мост»; [о], выступающее в bundle «пучок», thrush «дрозд», от­ражает, по-видимому, западноанглийский тип, а [el — в knell «похоронный звон», merry «веселый» — восточный тип. В bury ['berijl «хоронить» написание указывает на развитие по образцу западных диалектов, но в действительности здесь произносилось восточное [el; в busy ['bizijl «занятый» мы видим написание, ха­рактерное для запада Англии, но реально это слово произно­силось как исконная лондонская форма. Инодиалектные [о! и [el вошли в официальную лондонскую речь, должно быть, в очень раннюю эпоху. Переход старого [ег] в [arl, как в heart «сердце», parson «пастор», far «далеко», dark «темный», ’varsity разг. «универ­ситет» или в clerk «клерк» в британском произношении (в отличие от развития earth «земля», learn «учиться», person «лицо», univer­sity «университет» и clerk «клерк» в американском произношении), носил, по-видимому, локальный характер; формы на [аг] стали просачиваться в речь лондонского высшего класса начиная с XIV в. Глаголы 3-го лица ед. ч. настоящего времени оканчивались у Чо­сера на -th (hath «имеет», giveth «дает» и т. д.); современные англий­ские окончания [-ez, -z, -si были диалектными (северными) почти до самой середины XVI в. Особенно большое влияние на английский язык Лондона в течение первых столетий его господства оказали восточные районы средней части Англии (the East Midlands).

В более позднее время литературный язык заимствует из других диалектов уже только специальные термины, такие, как vat «чан, кадка», vixen «самка лисицы» (см. § XIX. 1) или laird «помещик», cairn «памятник или какой-либо условный знак в виде пирамиды из камней» (из шотландского) или же, например, hoss, cuss в качестве шутливых форм вместо horse «лошадь», curse «проклятие»; более серьезным заимствованием раннего периода является здесь bass «окунь», заменившее *berse (др.-англ. bears).

По мере роста своего авторитета литературный язык оказы­вает все более широкое и все более глубокое влияние на окружа­ющие диалекты. Особенно эффективно он воздействует на местные центры и через них на примыкающие к ним диалекты. Этот про­цесс протекает относительно медленно. Как мы видели, явления литературного языка могут дойти до отдаленных диалектов много времени спустя после того, как они уже были вытеснены в центре, где они зародились (см. XIX.4). В непосредственной близости к столице воздействие литературного языка проявляется особенно сильно; прилегающие к столице диалекты могут быть настолько пронизаны формами литературного языка, что утрачивают все свое индивидуальное своеобразие. Рассказывают, например, что в окружности тридцати миль от Лондона нет ни одной формы, ко­торую можно было бы охарактеризовать как диалектную.

Литературный язык распространяется в среде говорящих на территориальных диалектах. Наиболее бедные представители низ­ших слоев общества не претендуют на овладение литературным языком, но с ростом благосостояния и образованности он стано­вится близким для все более и более широких слоев говорящих. В настоящее время в странах Западной Европы большинство лю­дей обладает неплохими, хотя и поверхностными знаниями лите­ратурного языка. Человек, который добивается в жизни успеха, использует во взрослом состоянии только литературный язык и только его передает своим детям: литературный язык превращает­ся в родной диалект «высшего» слоя населения, который становится все более многочисленным.

Как при постепенной ассимиляции мелких диалектов, так и при усвоении отдельными говорящими или целыми семьями лите­ратурного языка полного овладения литературным языком обычно не происходит. То, что получается в итоге, можно охарактеризо­вать как просторечие (sub-standard) или в лучшем случае как окрашенный местными особенностями литературный язык (см. II 1.5). Эти типы языка в различных странах расцениваются по- разному: в Англии их считают «низшими» формами и говорящих на них принуждают к строго нормированному языку; в Соединен­ных Штатах или Германии, где литературный язык не является языком ни одной территориальной группы, нормы менее строги, и равным престижем пользуется неопределенно очерченный ряд языковых разновидностей. Тот английский язык, который при­несли в Америку первые поселенцы, представлял собой, видимо, областные варианты литературного языка и просторечия, а не местные диалекты. Характерные особенности нелитературного английского языка в Америке представляют собой, очевидно, ско­рее общие особенности английских диалектов и английского про­сторечия в Великобритании, чем особенности, связанные с какими- либо конкретными территориальными диалектами Англии.

XXVI 1.6. Изучение письменных памятников дает нам мало све­дений о процессе централизации речи и образовании единых лите­ратурных языков не только потому, что нормы письма развиваются в значительной степени независимо от живой речи, но также и по­тому, что они гораздо быстрее подвергаются упорядочению и затем оказывают заметное влияние на нормализацию языка. Как мы ви­дели, даже в ранних письменных записях языков имеется тенден­ция использовать единообразные знаки, которые скоро стано­вятся традиционными (см. XVII.7). Написания слов в средневеко­вых рукописях кажутся современному исследователю весьма разно­характерными, но при более тщательном рассмотрении обнару­живается, что они в основном вполне традиционны. В конце сред­них веков, по мере того как расширяется использование письма, все более и более закрепляются местные типы орфографии. После изобретения книгопечатания и в связи с распространением гра­мотности нормы письма становятся одновременно и более унифи­цированными, и более твердыми; наконец, появляются грамматики и словари, и зафиксированные в них правила подкрепляют и до­полняют тот образец, который видит каждый в печатных книгах. Школьное обучение становится более распространенным, и это также способствует закреплению традиционных норм письма.

Все эти события скрывают от нас подлинный процесс центра­лизации разговорного языка. Историк вынужден постоянно иметь дело с двумя противоположными возможностями. Нормы письма в своей основе отражают формы, имеющие престиж в живой речи; с другой стороны, письмо подчиняется нормализации го­раздо быстрее, а затем воздействует на престиж конкурирующих разговорных форм. Решающие изменения происходят в устной речи, но письменный стиль, как только закрепляется та или иная форма, сохраняет ее в этом виде и может затем перетянуть чашу ве­сов в сторону этой формы. Мы получаем известное представление о положении дел в живой речи из случайных «неправильных» на­писаний и из рифм. Так, случайные написания и рифмы указывают на конкуренцию в литературном английском языке вариантов с [aj] и [oj] в словах типа oil «масло», boil «кипеть», join «соединять»; решающая победа [oj], наблюдавшаяся на протяжении последних двух столетий, несомненно, объясняется тем, что это [oj] совпа­дало с написанием; мы можем противопоставить этому процессу неурегулированные до сих пор колебания там, где орфография не оказывает соответствующего давления; ср. варьирование [а] и [е] в американских father «отец», rather «скорее», gather «собирать», command «команда» или [а] и [э] в dog «собака», log «бревно», fog «туман», doll «кукла».

В отношении синтаксиса и словаря материалы письменных па­мятников не вызывают сомнений, и это оказывает огромное влия­ние на нормированный литературный язык. В древнеанглийском языке, да и по сей день в нелитературном английском, некоторые отрицательные формы требуют отрицательного наречия с личной формой глагола: I don’t want none «Я не хочу ничего»; норма же литературного языка возникла, очевидно, сначала на письме как подражание латинскому синтаксису. С каждым, наверное, бывали такие случаи, когда, начав произносить слово, он затем осозна­вал, что не знает, как оно звучит, потому что встречал его только на письме. Некоторые слова устарели в живой речи и затем были снова восстановлены из письменных источников: так, sooth «исти­на», guise «одеяние, манера», prowess «доблесть», paramour «лю­бовник», behest «повеление», caitiff «трус, негодяй», meed «награ­да», affray «пугать» были воскрешены поэтами XVIII в.

Более ясное представление о влиянии письменности мы полу­чаем в тех случаях, когда оно ведет к действительным измене­ниям в языке. Время от времени при восстановлении древних форм текст понимается неправильно и тогда может возникнуть слово-при­зрак (ghost-word). Так, anigh «вблизи» и idlesse «праздность» явля­ются псевдодревними образованиями, созданными поэтами XIX в. В знаменитой реплике Гамлета bourne значит «предел», но наши современники, неправильно истолковав этот отрывок, используют bourne в значении «королевство». Чосеровская фраза in derring do that longeth to a knight «в дерзании совершить то, что подобает рыцарю» была неправильно понята Спенсером, который принял derring-do за сложное слово со значением «смелые действия» и ввел эту форму-призрак в возвышенный язык. Неправильное тол­кование старой буквы привело к возникновению формы-призрака уе вместо the (см. § XVI 1.7).

Но не только древние написания приводят к изменениям в живой речи. Если между языковыми формами существует та или иная конкуренция, то больше шансов на успех имеет та из них, которая представлена письменной традицией; таким образом, если написание формы отклоняется от ее произношения, то люди на ос­новании этого склонны делать вывод о том, что существует более удачный вариант, который соответствует письменной форме. Осо­бенно, как представляется, возросло влияние письменной формы ц последние столетия в связи с распространением грамотности и массовым переходом говорящих на диалекте и на просторечии в ряды говорящих на нормированном литературном языке — именно эти говорящие, неуверенные в том, что касается в конце концов чужого для них диалекта, обращаются за руководством к письмен­ной традиции. Школьный учитель, обычно выходец из бедного класса, незнакомый со стилем речи «высшего» класса, вынужден делать вид, что этот стиль ему известен,— а ведь он оказывает воздействие на подрастающее поколение новых говорящих на литературном языке. Множество случаев произношения, тожде­ственного написанию (spelling-pronunciation), получившего боль­шое распространение в английском и французском языках, объяс­няется этими причинами. В литературном языке, подобном не­мецкому, который первоначально не принадлежал ни одному от­дельному классу или области, этот фактор имеет еще более глубо­кие корни: разговорный литературный язык здесь в значительной степени произволен от письменного.

В литературном английском языке, как можно наблюдать в словах sure [Suwr] «уверенный» и sugar ESugr] «сахар», старое [sju: 1 развилось в [suwl. Это изменение отражается в окказиональ­ных написаниях примерное 1600 г.; ср., например, shuite«костюм» (совр. suit), shewtid «подходящий» (совр. suited). В руководстве «Practical Phonography» Джона Джоунза (1701) предписывается произношение с [s] в assume «предполагать», assure «уверять», censure «порицать», consume «потреблять», ensue «происходить», insure «страховать», sue «преследовать по суду», suet «нутряное сало», sugar «сахар». Современные [si или [sj 1 в некоторых из пере­численных слов являются, несомненно, результатом влияния на­писания на произношение. То же самое можно, по-видимому, ска­зать и о произношении с [t, d] или [tj, dj] слов типа tune «мелодия», due «должный», которое вытеснило исконные [с, ]]; об этом свиде­тельствуют такие формы, как virtue I'vrcuw] «добродетель», sol­dier I'sowljr] «солдат». Английское литературное произношение слова India «Индия» как I'injo], вероятно, древнее, чем обычное те­перь в Америке ['indjal. Поскольку в старых конечных сочетаниях [mb, rjg] взрывный утратился (ср. lamb «ягненок», long «длинный»), сохранение взрывного в [ndl (ср. hand «рука») также, возможно, объясняется влиянием написания; в XV, XVI и XVII столетиях мы иногда встречаем отдельные написания, подобные Ыупе «сле­пой» (совр. blind), thousan «тысяча» (совр. thousand), poun «фунт» (совр. pound). Старое [t] в таких формах, как often «часто», soften «смягчать», fasten «прикреплять» постоянно вводится в речь более низшего слоя говорящих на литературном английском языке.

Однако наиболее убедительные доказательства мы имеем в тех случаях, когда чисто графические средства ведут к bo3hhjchq- вению новых языковых форм. Письменные сокращения, такие, как prof., lab., ес., привели к появлению в студенческом сленге раз­говорных форм [praf, leb, ek] вместо professor «профессор», labo­ratory «лаборатория», economics «экономика». А эти разговорные формы в свою очередь послужили в качестве модели для таких позд­нейших новообразований, как [kwod] вместо quadrangle «четы­рехугольник», [dorm] вместо dormitory «спальное помещение». Формы [ej em, pijem] произошли от сокращений в железнодорож­ных расписаниях — А. М. (лат. ante meridiem «до полудня») и Р. М. (лат. post meridiem «после полудня»). Другими примерами явля­ются: [juw es ejl вместо United States of America «Соединенные Штаты Америки», [aj sij] вместо Illinois Central (Railrood) «Цент­ральная (железная дорога) в Иллинойсе» и [ej bij, ej em, em dij, pij eic dij] вместо полных обозначений ученых степеней Bachelor of Arts «бакалавр искусств», Master of Arts «магистр искусств», Doctor of Medicine «доктор медицины», Doctor of Philosophy «док­тор философии»; последние в настоящее время менее употребитель­ны, чем соответствующие сокращенные наименования; более того, сокращения сохраняют порядок слов исходных латинских терми­нов. Во французском языке существуют формы, подобные [te es efl, то есть telegraphe sans fil «беспроволочный телеграф, радио»; в России многие новые республиканские учреждения известны под названиями, возникшими из графических сокращений, напри­мер: [komso'mol] вместо [kommuni's/iceskoj so'jus molo'dozi] «Коммунистический Союз Молодежи», или [ftsik] вместо [fseros- 'sjiskoj tsen'tra/noj ispol'nife/noj komi'fet] «Всероссийский Цент­ральный Исполнительный Комитет». Влияние письма осуще­ствляется через литературный язык, но возникшие таким образом явления могут со временем просочиться и в другие уровни языка. Не приходится говорить, что это влияние можно лишь поверхно­стно охарактеризовать как сдерживающее или упорядочивающее: заимствования из письменных документов отклоняются от форм, которые получаются в результате обычного развития.

XXVI 1.7. Наиболее полно влияние заимствований из письмен­ных источников можно проследить в тех случаях, когда это вли­яние проявляется в сохранении какой-то языковой формы, резко отклоняющейся от норм живого языка.

У римлян в I в. до и. э. диалект высшего класса — тот латин­ский язык, который мы находим в сочинениях Цезаря и Цицеро­на,— был общепризнан в качестве образцового стиля письма и официального общения. Но шли века, и живой язык все больше и больше отличался от традиционного языка Цезаря и Цицерона; однако, поскольку грамотных людей было мало, поддерживать тра­дицию было нетрудно: каждый, кто учился писать, учился —и это входило в обучение — использовать формы классической латыни.

К V в. н. э. обычному говорящему требовалась, по всей вероятно­сти, серьезная подготовка, прежде чем он мог бы писать на тра­диционной форме латыни. При чтении вслух и в официальной речи существовал, очевидно, обычай следовать письменной форме, но каждой букве придавалось то фонетическое значение, которое под­сказывали реально существовавшие формы языка. Так, написа­ние centum «сто», которое в классический период обозначало фор­му ['kentuml, теперь стало последовательно произноситься как ['Aentum, centum, 'tsentuml и тому подобное в соответствии с фоне­тическим развитием живого языка, в котором произносили ['Aentu, 'centu, 'tsentul-Ив настоящее время, читая по-латыни, различные народы следуют этому обычаю: итальянец прочтет лат. centum как ['Centum], потому что в своем родном, языке он пишет cento, а произносит ['cento]; француз прочитает это слово как [sentom], потому что в своем родном языке он пишет cent, а произносит Isa"]; немцы переняли традицию чтения латинских текстов от тех романских народов, которые произносили с как [ts], и соответствен­но читают лат. centum как ['tsentuml; в Англии до сих пор можно еще услышать «английское» произношение латинских слов, когда centum звучит как ['sentom 1, поскольку оно восходит к француз­ской традиции. Подобное традиционное произношение латинских слов теперь все чаще вытесняется системой, стремящейся рекон­струировать произношение классической эпохи.

Обычай вести письменное и официальное или научное общение на классической латыни перешел вместе с христианством к стра­нам, в которых латинский язык не был распространен. Первые памятники живых романских языков, а также кельтских и гер­манских, датируются примерно 700 г.; сначала они немногочислен­ны, и их число умножается только к XII—XIII вв.; даже спустя некоторое время после изобретения книгопечатания преобладали книги на латинском. Поскольку латинский язык все еще остается официальным языком римской католической церкви, можно ска­зать, что в качестве письменного и официального языка он исполь­зуется и в наши дни.

Как только классическая латынь начала устаревать, лица, не получившие достаточного образования, стали допускать ошибки на письме. В нелатинских странах это, разумеется, наблюдалось с того самого момента, как там стали писать по-латыни. Что ка­сается качества подготовки, то оно было различно в различных государствах и в разные эпохи. Латынь, на которой писали во Франции в эпоху Меровингов (с VI по VIII в.), бесспорно, не была классической; в ней обнаруживаются многие характерные черты разговорного языка авторов — языка, более позднюю форму ко­торого мы называем французским языком. В IX в. при Карле Ве­ликом наступает улучшение образования: тексты свидетельствуют

о возвращении к гораздо более традиционной латыни. Общеизвест­но, что в романских странах, а до некоторой степени, вероятно, также и в других, ошибки, допускаемые при использовании латы­ни на письме, предоставляют нам сведения о том реальном языке, на котором говорили пишущие. Как мы уже видели, ученые прош­лого неправильно истолковывали эти факты, принимая изменения в использовании латыни на письме за языковые изменения и делая заключение, что языковые изменения вызываются невежеством и небрежностью и представляют собой известного рода регресс (см. § 1.4). Другая ошибка оказалась более живучей, а именно — рассмотрение «средневековой латыни» наших памятников как обычного языка. Когда в этих документах мы находим какую-либо новую форму, существует лишь очень отдаленная возможность, что эта форма отражает действительно существовавшую форму из классической латыни; в подавляющем большинстве случаев это либо новообразование на основе классической латыни, либо латинизация какой-то разговорной формы. Так, форма quiditas «специфическое качество», которая появляется в средневековой письменной латыни, в целом построена по аналогии форм клас­сической латыни и не отражает никакой разговорной формы ни классического, ни средневекового периода. Наличие формы man- sionaticum «место, где феодал мог бы остановиться на ночь; до­машнее хозяйство» отнюдь не доказывает, что эта форма употреб­лялась в классической латыни: перед нами просто латинизация действительно существовавшей разговорной старофранцузской формы masnage (или ее протофранцузского архетипа), которая выступает в более позднем французском языке как mesnage, совр. menage [mena:2] «домашнее хозяйство»; английское manage «ру­ководить, уметь обращаться» восходит к производному глаголу, французскому menager «беречь, устраивать». Латинизация вполне верна, разумеется, в том смысле, что masnage — это морфологи­ческое сочетание, элементы которого, если придать им форму, какую они могли бы иметь в классической латыни, дали бы *man- sionaticum: средневековому писцу удалось создать исторически правильный латинский эквивалент, хотя в действительности в клас­сической латыни такого сочетания не существовало. Встречая в меровингских документах перфектную форму presit «взял», мы бы­ли бы неправы, решив, что это предок форм, подобных итальян­скому prese ['presel «он взял» или французскому prit [pri]; это просто ошибка писца, писавшего на латыни, писца, который не был достаточно хорошо знаком с классической латинской фор­мой prehendit «он взял» и вместо нее включил псевдолатинскую форму, основанную на устном употреблении. Эта ошибка говорит нам о том, что в языке писца уже существовало новообразование типа лат. *prensit, которое лежит в основе соответствующих форм романских языков и, вероятно, относится к очень раннему вре­мени, но было бы грубой методической путаницей утверждать, что романские формы восходят к средневековой латинской форме. Точно так же, когда в немецких памятниках, написанных на ла­тыни, мы встречаем слово muta «пошлина», мы не должны видеть в этом «средневековом латинском» слове источник древневерхне­немецкого muta «пошлина» (см. § XXV.5); пишущий просто исполь­зовал в латинском тексте немецкий специальный термин, потому что он не знал его точного эквивалента; один писатель говорит даже о nullum teloneum neque quod lingua theodisca muta vocatur «никакой пошлины или того, что по-немецки называют muta». Более того, мы находим производные mutarius, mutnarius «сборщик пошлины»; последнее слово содержит аналогическое -п-, специфич­ное для морфологии немецкого языка (совр. Mautner). В целом, следовательно, отклонения от классической латыни, наблюдаемые у средневековых писцов, могут пролить свет на живую речь того времени, но их не следует смешивать с реальными предшествен­никами этой речи даже в тех случаях, когда писцам удалось до­биться правильной латинизации.

XXVI 1.8. Мы обнаруживаем, далее, что во все времена, а особенно при современном распространении образования, роман­ские народы вводили в свою официальную, а затем и в обычную речь выражения из книжной латыни в фонетической форме их тра­диционного произношения при чтении. Эти заимствования из письменного языка известны как ученые слова или, если исполь­зовать французское выражение, как mots savants [mo savaⁿl. После того как слово из книжной латыни проникло в живое разго­ворное употребление, оно, разумеется, подверглось изменениям, которые с того времени произошли в заимствующем языке; однако за этим иногда следовало восстановление его прежней книжной формы. Многие латинские слова выступают в том или ином роман­ском языке как в своей современной форме, прошедшей нормальный путь развития в качестве так называемого общеупотребительного слова (popular), так и в полумодернизированной латинской (или псевдолатинской) форме - в качестве ученого слова.

Лат. redemptionem [redempti'omeml «искупление» выступает как результат нормального развития в современном французском rangon [raⁿsoⁿl «выкуп» (англ. ransom — заимствование из старо­французского языка), но как книжное заимствование — в совре­менном французском redemption [redaⁿpsjoⁿl «искупление». В эпоху книжных заимствований француз, читая по-латыни, использовал произношение (основанное, как мы видели, на реально существо­вавших языковых соответствиях), при котором написание, подоб­ное redemptionem, передавалось звучанием, скажем, [redemp'(t)- sjornem]: различия между ним и современным французским [redaⁿ- psjoⁿl объясняются последующими изменениями во французском языке. В действительности подобный путь развития прошли только некоторые из ученых слов, вероятно, только их меньшинство, но по образцу этих слов перестраиваются любые новые слова, которые могут быть восприняты из книг; так, если бы образованный фран­цуз захотел использовать латинское слово procrastinationem «от­кладывание со дня на день», он передал бы его, в соответствии с этими моделями, как procrastination [prokrastinasjo"].

Другими примерами двойного развития могут служить: лат. fabricam ['fabrikaml «ремесло, мастерская» > франц. forge [for2] «кузница» и книжное fabrique [fabrik] «фабрика»; лат. fragile ['fragile] «хрупкий» > франц. frele [fre:l] «хрупкий» и книжное fragile [frazil] «хрупкий»; лат. securum [se:'ku:rum] «безопасный, надежный» > франц. sfir [sy:r] «уверенный», лат. securitatem [se:ku:ri'ta:teml; франц. surete [syrte] «уверенность, гарантия» и книжное securite [sekyritel «безопасность».

Иногда книжное слово попадает в язык довольно рано и претер­певает определенные звуковые изменения, придающие ему внеш­не вполне обычный вид. Так, латинское capitulum [ka'pitulum] «заголовок» было усвоено французским языком достаточно рано, чтобы оказаться вовлеченным в изменение [ка > са > sal; оно выступает в современном французском языке как chapitre [Sap it г] «глава». [г1 вместо [1], которое было в латыни, объясняется, по- видимому, адаптацией того типа, который обычно классифицирует­ся как аберрантное звуковое изменение (см. § XXI.10); несомненно, лишь очень немногие такие изменения действительно вызваны пре­образованием книжных слов, имевших чуждую для данного языка форму. В других случаях книжное слово, заимствованное уже пос­ле того, как произошло звуковое изменение, все же благодаря адаптации принимает форму, которая частично или полностью имитирует результаты этого изменения. Так, латинское discipu- lum ['dis'kipulum] «последователь, ученик» должно было бы в ре­зультате нормального развития дать в современном итальянском языке *[de'Seppjo[; такой формы, однако, в итальянском не суще­ствует, но книжное заимствование в этом языке частично копирует указанные изменения гласных, и звучит оно не как *[di'§ipulo], а как discepolo [di'sepolol. Число книжных и полукнижных форм в западнороманских языках очень велико, и это объясняется тем, что аналогия в литературных языках получила настолько широкое распространение, что почти любое латинское или греко-латинское слово может быть модернизировано.

Среди французских форм, которые были заимствованы в англий­ский язык в период после норманского завоевания, было много подобных ученых французских заимствований из книжной латы­ни. Образованный англичанин, знакомый как с французским язы­ком, так и с латынью, приобретал навык использовать латин­ские слова в той форме, какую они имели в качестве mots savants во французском языке. Как англичане осуществляли адаптацию в своем собственном языке, мы уже видели (см. § XXV.4). В более позднее время англичане продолжали использовать на письме латинские слова. Заимствуя их, они изменяли латинское написа­ние и произносили эти слова в соответствии с довольно строго установленной системой правил; эти правила включают: 1) адап­тации и фонетические преобразования, обычные при использова­нии слов книжной латыни во французском языке около 1200 г.; 2) адаптации, которые стали обычными при употреблении латино­французских форм в английском языке, и 3) фонетические преобра­зования, вызванные звуковыми изменениями, происшедшими в английском языке со времени норманского завоевания. Так, лат. procrastinationem, не получившее распространения во француз­ском языке, заимствовано из книжной латыни в английский язык в соответствии с названной выше системой аналогий как procrasti­nation [pro,kresti'nejSnl.

К правилу первому относится, в частности, закономерность, согласно которой латинские слова заимствуются во французский язык не в форме именительного падежа единственного числа (лат. procrastinatio), а в форме винительного или отложительного па­дежа с утратой окончания: если бы это слово употреблялось в старофранцузском языке между 1200 и 1300 гг. как книжное заим­ствование, оно появилось бы как *procrastination *[prokrasti- na'sjo:n], с фонетическими изменениями, которые, подобно выбору падежной формы, объясняются в конечном счете моделированием по образцу некнижных французских слов. Остальные отклонения в реально существующей английской форме, а именно произне­сение а как [е] во втором слоге, а как [ej] в третьем слоге, произ­несение [§] вместо ti перед гласным и ослабление конца слова в [-nl, осуществлены по образцу фонетических изменений, проис­шедших в словах аналогичной структуры, действительно заимст­вованных в период норманского завоевания, таких, как лат. nationem > ст.-франц. [na'sjo:n] > англ. nation PnejSn] «нация». Наконец, сдвиг ударения в пресуффиксальное положение копи­рует адаптацию, которая в английском языке имела место при подлинном заимствовании из французского. Точно так же, когда англичане заимствуют из книжной латыни глагол procrastinare, они передают его как procrastinate «откладывать (со дня на день), мешкать», добавляя суффикс -ate в соответствии с адаптацией, которая стала обычной в английском языке (см. § XXII 1.5).

Подобным же образом в романские языки и в английский язык могли заимствоваться не только действительно латинские слова, но даже новообразования средневековых писцов, такие, как английское quiddity «сущность», образованное от quiditas из языка схоластов. Англичане даже изобретают новые слова по общей модели латинской морфологии: eventual «возможный», immoral «безнравственный», fragmentary «фрагментарный» — примеры уче­ных слов, прообразы которых не встречаются в латыни. Римляне заимствовали слова из греческого языка, латинизируя их; точно так же и англичане, заимствуя греческие слова, изменяют их в соответствии с навыками латинизации, существовавшими у рим­лян, + навыки галлицизации латинских книжных слов, суще­ствующие у французов, + навыки англизации французских книж­ных слов, существующие в английском языке. Таким образом, древнегреческое [philoso'phia:] дает английское [fi'lasofij] philo­sophy «философия». Так же, как это имело место в латинском языке, англичане свободно образуют греческие слова: telegraphy «теле­графирование) представляет с теми же модификациями несуще­ствующее древнегреческое слово *[te:legra'phia:] «записывание на расстоянии».

Не приходится и говорить, что мы иногда смешиваем аналогии. Так, в английском языке в нарушение обычая романских языков древнегреческое [thl передается как [0], например [mu:tholo- 'gia:] > mythology «мифология». Правда, древнегреческое [th] в современном греческом языке действительно перешло в [0], но данный узус в английском языке сложился, по-видимому, незави­симо от этого изменения и обусловлен только написанием. Более того, средневековые писцы, воспринимавшие th как неясный гре­ческий знак и произносившие его просто как t [t], зачастую встав­ляли его в слова, не имевшие никакого отношения к греческому языку. Так, название готов, древнегерманское *['goto:z], зафик­сировано в средневековых латинских сочинениях не только как goti, но и KaKgothi, и именно к последнему написанию восходит современное английское произношение слов Goth «гот» и Gothic «готский, готический» с [0];- употребление [0] в слове Lithuanian «литовский» может служить современным примером того же псев­доученого педантизма. Аналогичное явление произошло в англий­ском языке и с обычным латинским словом auctorem > франц. autor (совр. auteur [otce:r]) > ср.-англ. autor; в английском языке оно писалось author «автор» и в конце концов под давлением напи­сания стало произноситься с [0].

Навыки заимствования книжных слов из классических языков распространились на другие языки Европы; в каждом из них заим­ствование книжных слов сопровождается адаптациями, которые отражают знакомство, непосредственное или опосредствованное, с использованием письменной латыни говорящими на романских языках. Так, можно предположить, что немец, произносящий Nation [na'tsjo.-n] «нация» или Station [Sta'tsjo:n] «станция».

мог бы заимствовать и *Prokrastination *[prokrastina'tsjo:n]. Сход­ные навыки существуют и в других языках Европы.

Все сказанное выше находит свою аналогию, включая даже графическую архаизацию разговорных форм (наподобие mansiona- ticum, presit и др. у средневековых писцов), в использовании сан­скрита в Индии. В языках Индии графические заимствования из санскрита известны как tatsama («подобно этому»). Подобно mots savants в Европе, эти образования показывают нам, как письменные обозначения влияют на язык.