Внутренние заимствования (из просторечий, диалектов, жаргонов).
Общий вкус нынешнего времени, несомненно, диктует демократизацию речи, что, естественно, связано с обновлением литературного канона за счёт внутренних языковых ресурсов, за счёт заимствования из вне- и нелитературных сфер народного языка.
Сегодня общий вкус, предстающий сплошь и рядом крайностями моды, характеризуется всеохватной переоценкой ценностей. Её интенсивность создаёт взрыв интереса к ранее не допускавшемуся, литературно и культурно запретному, нецензурному. Постоянное присутствие жаргонизмов в письменных текстах ведёт к их «замораживанию», как бы устанавливает их в языке, олитературивая и, конечно, снижая их жаргонность. Отрываясь от жаргона, такие единицы теряют свой экспрессивный оттенок, т.е. причина обращения к ним со временем может стать принадлежностью исторического стандарта. Жизненность этих процессов, ещё более естественных применительно к диалектам и просторечию, вызывает сейчас пристальное внимание лингвистов.
С появлением в прессе уголовной хроники в общий язык бурным потоком полилась «блатная музыка», не говоря уже о «приблатнённых» просторечных элементах, вроде слова бабки в значении деньги, штука (или реже – кусок; очень старое косая забыто) как название ранее невиданной тысячерублёвой купюры, лимон – как обозначают столь же немыслимую ранее сумму в миллион.
Имеет смысл также указать на жаргонизмы зелёные, зелёненькие, грины, баксы (в жаргоне известны с 70-х годов), распространившиеся так же широко, как и обозначаемые ими американские доллары.
Журналисты совершенно свободно вводят в свой текст бесспорные арготизмы: Общак банды превышал 100 миллионов рублей… (Коммерсант, 29.10.92). Ты ведь другой человек, нужно всегда «косить» под себя (Экстра-М, 1994, 7)
Интервьюеры стремятся как можно более точно воссоздавать жаргонную речь; дословно передавая разъяснения уголовников, журналисты фактически умышленно вводят и пропагандируют жаргонизмы.
Сплошь и рядом блатная речь становится естественным достоянием самих интервьюеров. «Это правда, что вору в законе общаться в открытую с представителями прессы «западло?» - так формулирует репортёр свой вопрос к члену комиссии по правам человека при президенте России, общественному деятелю, правозащитнику В. Податаеву, ранее «криминальному авторитету» по кличке Пудель. Владимир Петрович отвечает: «Я не знаю, что там сейчас «западло», а что нет. Время очень многое изменило».Стоит считать очень важным, что жаргонизмы всё реже объясняются в тексте: то, что не требуется их «перевод» на литературный язык, означает, что они, если ещё и не вошли, то уже вторглись в речевой обиход образованной части общества.
В литературный обиход входят иногда целые пучки образов, ранее встречающиеся только в жаргоне. Типичный пример – понятия наехать, накатить, достать, напрячь - в смысле сделать объектом каких-либо, обычно преступных действий. Соответственно активизироваться и несвойственное обиходу словообразование: последний «накат» Т. совершил на престарелую бабушку (Изв., 15.3.95). Никакого предвыборного умысла за «наездом» на Лужкова нет (Изв., 10.3.95)
Экспансия жаргона в литературном языке наиболее наглядно иллюстрируется словами кайф и ловить кайф (не старые литературные кейф и кейфовать!), балдёжь и балдеть, таск и тащиться, оттяг и оттягивать(ся)…
Так деятель высшего уровня российских масс-медиа вполне естественно, ни на минуту не задумываясь, выражается таким, скажем, образом: Пришли четверо из прокуратуры… Потом прибежали журналисты и сорвали им операцию. Сломали им кайф журналисты (МК, 30.7.93)
В статье «Арго и культура» В.Е. Елистратов остроумно называет арготизацию и варваризацию не «порчей языка, не паразитическим наростом, а смеховой лабораторией языка». Он развивает мысль Б. А. Ларина о том, что «историческая эволюция любого литературного языка может быть представлена как ряд последовательных «снижений», варваризаций, но лучше сказать – как ряд концентрических развёртываний» (О лингвистическом изучении города.
«Избранные работы». М., 1977, с. 176).
Нормативный язык, согласно его точке зрения, - не что иное, как арго интеллигенции, которая взяла на себя смелость нормировать язык. Мощные витки культурно-языковых снижений происходили и после Пушкина: разночинная варваризация середины XIX века, опрощенье языка в связи с революцией 1917г.и реформой языка, просторечная и постгорбачёвская варваризация 90-х годов ХХ века.
Несмотря на очевидные преувеличения, здесь есть и целесообразное зерно живого отношения к жаргонам, которые способны, на самом деле, обогащать литературно-нормативный стандарт, хотя, бесспорно, в неукротимом потоке, может его уродовать.
Разрушение необходимого рубежа между «серьёзными» стилями и устно-бытовыми типами речи, столь свойственное сегодня газетной практике, является лишь рефлексом происходящего в речи общества в целом или в речи некоторых влиятельных слоёв. Любопытно, что первыми почувствовали и отразили изменение речевого вкуса, когда оно ещё только нарождалось, поэты и писатели, а не журналисты, покорившиеся новому вкусу, когда он обернулся в крайности моды. Исследователи прозы и поэзии 60-70-х годов нашли в ориентированности на бытовую речь зарождающуюся и перспективную тенденцию всего формирования речи и языка.
Почти одновременно лингвисты описали устно-разговорное воздействие на научную и «радиотелевизионную речь»; была поставлена проблема нормативности некодифицированной литературной речи с призывом «признать существование особых разговорных норм наряду с привычными всем книжно-письменными нормами, утверждая их таким образом достаточно смело законной чертой языка масс-медиа, и литературного языка в целом».
Крайнюю популярность и широкое распространение приобрела просторечная частица аж (а иной раз и ажно, ажник), прямо-таки вытесняющая литературные способы выражения усиления, интенсивности и важности следующего сообщения: Правительство Украины располагает аж 7 миллионами долларов (Изв., 12.10.92). За решётку увезли учёного аж через год (!) после «разглашения» гостайны.
(Изв., 30.10.92).В общественной дискуссии о языке в 60-х годах центром оказался вопрос о правомерности использования стилистически сниженных разговорных слов вроде загодя, давеча, градусник вместо заранее или заблаговременно, недавно и термометр. Сегодня (кстати, употребление слова сегодня в значении «сейчас, теперь в настоящее время», а не только в значении «не вчера и не завтра» тоже вызывало тогда протест) ни одно из подобных слов не привлечёт внимание читателей газет.
Способы либерализации речи и языка хорошо иллюстрируют слова разборка и тусовка, модная распространённость которых удивительна. Жаргонное значение конфликта, сведения счётов формируется у глагола разобраться, как бы вытесняя коренной для этого смысла глагол рассудить, с акцентом на оттенке рассчитаться: недавно мы положили «лицом в асфальт» группу из 60 человек, вздумавших разбираться в центре города (Изв., 19.5.93).
Но ещё употребительнее слово разборка, с готовностью принятое литературным обиходом: покупателю в случае отказа от сделки грозит уплата штрафа… Такие неприятные разборки с Фондом имуществ ожидают виновников срыва аукциона (Изв., 28.9.92).
Подобных примеров, может быть, менее эффектных и менее частотных, много; распространённость таких слов можно сопоставить разве только с некоторыми насекомыми.
Колоссальную активность в речи самых разных общественных кругов приобрели слова туманного происхождения тусоваться, тусовка. Может быть, это следствие искажения корня (переход а в у вполне возможен) в тасовать, тасовка, актуализированных карточной терминологией.
Глагол тасоваться не чужд образцово-показательным русским писателям: С тобою тасуюсь без чинов, люблю тебя душою… (А. С. Пушкин, «Пирующие студенты», 1844г.)
В форме тусоваться этот глагол получил сейчас весьма пространное значение «быть среди кого-чего-либо, проводить время, развлекаться, общаться, дружить, быть заодно» и удивительное распространение: Тысячи людей день-деньской тусуются на площадке размером меньше гектара (о рынке автодеталей. Изв., 7.7.92).
Не без влияния современных масс-медиа, сближающих через устную форму речи разговорность с книжностью, лингвисты всё более интересовались в последние годы живой разговорной стихией.
Это само по себе свидетельствует о растущей роли разговорность в общественной, а не только личностной коммуникации. Её свежесть, откровенность, экспрессия вполне соответствуют вкусам общества и эпохи. И нельзя не признать, что она является наиболее перспективным, органичным источником динамики литературного стандарта. Из этого можно сделать вывод о наддиалекте-стандарте, которые в отечественной традиции безоговорочно совпадает с литературным (или общим образованным) языком и часто с языком художественной литературы «образцовых авторов».