Й. Вахек ПРАЖСКИЕ ФОНОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ СЕГОДНЯ

I. Если мы посмотрим, какое место фонологические иссле­дования занимают в лингвистической работе Чехословакии сегодня, и вспомним, какое место занимали эти исследования в конце двадцатых и в тридцатых годах (в «классический» период Пражской лингвистической школы), то заметим, что положение изменилось в ряде пунктов.

Все же совершенно неверно утверждать, что изучение зву­кового уровня (и главным образом фонологических проблем, связанных с ним) было приостановлено после второй мировой войны. В послевоенный период появилось значительное коли­чество книг и статей по фонологии, но нельзя не заметить, что в них можно обнаружить явный сдвиг интересов, если срав­нить их тематику с тематикой предвоенного периода.

II. В первую очередь усилился интерес к широким, общим перспективам. Сказать, что такого интереса недоставало Праж­ской школе в 30-е гг. (и даже в конце 20-х гг.), однако, нельзя. Как показывают ранние фонологические работы Н.С. Трубецкого, Р. Якобсона, В. Матезиуса, Б. Гавранка и Б. Трнки, в 50-е и 60-е гг. интерес к этому не только не исчез, но скорее уси­лился. Частично это объясняется оборонительной позицией, которую заняли пражские фонологи в конце 40-х — начале 50-х гг.: они должны были в высшей степени тщательно и систе­матически размышлять над основными методологическими вопросами фонологической теории, чтобы проверить ее обос­нованность в меняющемся контексте времени. Две хорошо известные фонологические дискуссии, происходившие во вто­рой половине 50-х гг. в Москве и в Праге ^[40], конечно, дейст­вовали как катализаторы этого процесса, хотя в то время каза­лось, что они не имели большого количества ощутимых резуль­татов.

Одним из явных недоразумений, которые предстояло устра­нить чешским фонологам, было ошибочное утверждение, что пражская фонология является в своей основе неисторической (если не антиисторической) доктриной. Тому, кто знаком с ран­ними работами пражцев, очевидна абсурдность этого утвер­ждения — наличие во втором и четвертом томах «Трудов Праж­ского лингвистического кружка» двух капитальных исследова­ний, посвященных теории и практике этой проблемы, вполне достаточно для опровержения указанной точки зрения. И все же можно утверждать, что в- классический период существо­вания Пражского кружка лишь немногие ученые этой школы решались рассматривать фонологические явления истори­чески; большинство ограничивалось современным состоянием того или иного языка (последний подход был типичен, в част­ности, для В.

С этой точки зрения усиление после 1950 г. в среде пражцев интереса к проблемам исторической фонологии является убе­дительным свидетельством в пользу углубленного интереса чешских и словацких лингвистов к широким, общим фоно­логическим перспективам. В отличие от того, что имело место в 30-е гг., необходимость изучения фонетического развития языка в терминах фонологии стала требованием, настоятель­ность которого становится все более очевидной. В последнее десятилетие появилось много важных работ, освещающих фонологическое развитие конкретных языков, особенно историю чешского языка ^[41]; были выяснены новые факты из истории чешских гласных и согласных фонем. Подобный же анализ, причем в довольно широком объеме, был произведен на мате­риале общеславянского языка ^[42]; чешские англисты также пыта­лись решить некоторые из старых проблем истории английских звуков, особенно проблемы, связанные с изменением звуков, известным под названием «великий сдвиг гласных» и происшед­шим в конце среднеанглийского и в начале новоанглийского периода, а также с историей системы английских гласных вообще ^[43].

Об усилении интереса к фонологическим концепциям раз­вития языка свидетельствует также сегодняшнее состояние чешских диалектологических исследований. Начиная с А. Келль- нера, выдающегося чешского диалектолога и ученика Б. Гав­ранка:, и Фр. Травничка, обязательным стало требование не только формулировать в фонологических терминах результаты диалектологического исследования, но также и оценивать их с точки зрения их значения для лучшего понимания фоноло­гического развития данного языка. Этот исторический взгляд не был, конечно, абсолютно новым для пражских лингвистов; было бы несправедливым не упомянуть здесь о многочисленных случаях использования Фр. Травничком ^[45] диалектологических материалов с целью лучшего освещения развития звуков чеш­ского и словацкого языков, даже когда истинно фонологический подход к таким материалам был ему еще чужд. Естественно, только такой подход сделал возможным наиболее полное исполь­зование диалектологических материалов для плодотворного изучения развития диалектов и литературного языка. О пло­дотворности такого изучения свидетельствует большое число опубликованных в последнее десятилетие монографий ^[46]. Таким образом, необходимость использования диалектологических материалов для изучения чешского языка несомненна; это в еще большей мере относится к словацкому языку, так как исторические документы, известные на данном языке, отно­сительно немногочисленны и фрагментарны. Все это свидетель­ствует об увеличении интереса к исторической фонологии у ученых Пражской школы в период после 1950 г.

III. Далее, современные чехословацкие лингвисты, при­мыкающие к традициям довоенной Пражской школы, проявля­ют постоянный интерес к большому числу основных теорети­ческих и методологических проблем фонологии и к взглядам на эти проблемы некоторых иностранных ученых.

IV. Еще более примечательной (и едва ли не типичной) чертой ученых Пражской группы, которые занимаются сейчас фонологией, является стремление сделать все выводы из струк­турного подхода к фактам языка. Иначе говоря, пражские лингвисты сегодня хотят воздать должное концепции языка (сформулированной некогда В. В. Виноградовым) как системы систем (или, скорее, подсистем, или уровней). Если это так, то структура фонологического уровня не может быть полностью понята, пока должным образом не будут рассмотрены структу­ры других, «более высоких» ^уровней. В ответ на это, естествен­но, должно возникнуть возражение, что такой подход неиз­бежно открывает путь тому, что американские лингвисты назва­ли «смешением уровней». Однако это не так: пражские фонологи никогда не отрицали того факта, что каждому из языковых уров­ней присущи свои особые языковые единицы и закономерности, а также свои особые проблемы, требующие решения. Но праж­цы стремятся избежать и противоположной ошибки, присущей как раз американским дескриптивистам, а именно так назы­ваемого деления уровней (или, если пользоваться термином К. Л. Пайка, «перегораживания» уровней) ^[51]. Пражские уче­ные хотят подчеркнуть тот факт, что изменение в языковом уровне может отразиться на некоторых других уровнях. Меж­ду прочим, должный учет взаимозависимостей, существующих между различными (но никак не герметически отделенными друг от друга) языковыми уровнями, оказался очень плодо­творным в основном при изучении фонологической истории языков, где благодаря ему достигнуты уже некоторые значи­тельные результаты. Таким образом, иногда можно констати­ровать, что то или иное фонологическое изменение (или, наобо­рот, отсутствие ожидаемого фонологического изменения) может быть вызвано потребностями структуры некоторого более высокого уровня того же языка, особенно его морфологическо­го уровня.

Интересный случай подобной взаимозависимости обнару­жил один молодой словацкий лингвист ^[52] в известном западно­славянском переходе g > у; этот лингвист убедительно пока­зывает, что данный переход обусловлен нуждами и потребно­стями западнославянской морфологической системы. Другой случай, взятый из истории английского языка, также не менее любопытен, в связи с чем о нем необходимо упомянуть ^[53]. Хорошо известно, что в результате утраты конечных слабых гласных ъ, ь в чешском и других славянских языках произошло оглушение парных звонких фонем, которые благодаря этому оказались конечными в слове (например, plod «фрукт» > [plot]). Это оглушение, естественно, вызвало некоторое увеличение числа омонимов в рассматриваемых языках. Так, например, в чещском языке есть два слова, которые стали произноситься одинаково, то есть [plot]: plot «забор»— plod «фрукт». Процесс оглушения был естественным следствием физиологического закона, управляющего деятельностью связок как физиологи­ческих органов: в исходе слова перед действительной или потенциальной паузой деятельность голосовых связок должна ослабевать, в связи с чем их вибрация прекращается. Ввиду физиологической очевидности этого процесса может показаться странным, что в ходе истории английского языка в позициях, аналогичных указанным позициям в славянских языках, не произошло совпадения аналогичных парных согласных. В ре­зультате слова типа cab «кэб»— cap «шапка», pod «стручок»— pot «горшок», besiege «осаждать»— beseech «умолять» и пр. продолжают различаться своим фонетическим обликом. Однако физиологический закон все же действовал: конечные парные звонкие согласные существенно утратили свой исконный звон­кий характер, и в результате действительная фонологическая оппозиция, благодаря которой конечные сегменты приведен­ных выше слов взаимно различаются, стала оппозицией не по голосу, а по напряженности (звуки [Ь] : [р] и т. д. фонологи­чески противопоставляются как ненапряженный : напряжен­ный соответственно). Оппозиция по напряженности существо­вала, конечно, и раньше, хотя только как сопутствующая, избыточная характеристика, сопровождавшая релевантную тогда оппозицию по голосу. После того как функционирование исконно релевантной оппозиции натолкнулось на трудности или стало даже невозможным, исконно сопутствующая оппо­зиция была переоценена и получила статус функционально релевантной оппозиции.

Указанное выше различие в фонологическом развитии сла­вянских и: английского языков поднимает вопрос о причине различного отношения этих языков к, казалось бы, аналогич­ным ситуациям. Сформулируем нашу мысль точнее: почему английский язык в отличие от славянских не слил парные звонкий и глухой в исходе слова, а продолжает их различать? В упомянутой выше статье ее автор предположил, что это раз­личие может быть обусловлено различиями, существующими в грамматических структурах двух типов языков. В самом деле, оказывается, что увеличение числа омонимов, вызванное совпадением соответствующих звонкой и глухой конечных фонем, вполне совместимо с грамматическими структурами славянских языков, но несовместимо с грамматической струк­турой английского языка. Новые омонимы могут различаться только в контексте предложения, и эта различительная функция присуща контекстам чешского языка (и любого славянского вообще), языка (синтетического» типа, в котором контексты не сильно перегружены другими различительными функциями. В языке аналитического типа, подобном английскому, контекст предложения чрезвычайно нагружен различительными функ­циями (как известно, в английском почти исключительно с по­мощью контекста различаются не только некоторые морфоло­гические категории, такие, как падежи имени, но и даже мно­гие классы слов; это иллюстрируется знаменитым явлением конверсии); такого же рода ситуация должна была существовать уже в среднеанглийском, то есть уже тогда надвигался про­цесс совпадения конечных согласных. Таким образом, ясно, что любая дополнительная нагрузка контекста английского предложения дальнейшими различительными функциями едва ли оказалась бы возможной. В этих обстоятельствах фоноло­гическая оппозиция конечных сегментов слов типа cab — cap должна была сохраняться любой ценой: однако, поскольку различие в голосе поддерживаться в них не мокло, так как это противоречило физиологическим законам, управляющим деятельностью органов речи, то наиболее подходящим — и, может быть, единственно возможным — был путь перевода различия по напряженности из ранга сопутствующей вариант­ности в ранг функционально релевантной оппозиции ^[54].

V. Мы несколько задержались на обсуждении различия между английским и славянскими языками, чтобы конкрети­зировать пражский тезис о том, что изменения на фонологи­ческом уровне могут быть вызваны нуждами других языковых уровней и что поэтому структурное изучение фонологического уровня языка не должно изучаться обособленно, вне связи с другими уровнями языка. Следует добавить, что существует другого рода обособление, против которого пражские ученые всегда возражали,— это изоляция языковой структуры от внеязыковой реальности, которую она представляет. Подобный подход (эквивалентный подходу, исключающему «значение» из лингвистического анализа) часто встречается в современ­ной лингвистике, особенно в деятельности большинства аме­риканских дескриптивистов и в некоторой степени в неоднократ­но обсуждавшихся взглядах Н. Хомского и его последователей¹³. В противоположность этому представители Пражской школы всегда утверждали, что ни один язык не существует в вакууме; язык существует в языковом коллективе, коммуникативные и экспрессивные нужды которого он призван обслуживать. Более того, внешние события, происходящие в этом коллек­тиве, должны — по крайней мере в какой-то степени — отра­жаться в некоторых частях его системы. Если не замечать всех этих фактов, то можно легко прийти к замкнутой в себе, имма­нентной концепции, несправедливо игнорирующей факт соци­ального функционирования языка.

Следует признать, конечно, что не всегда легко определить, до какой степени внешние факторы могут влиять на развитие языка и — что нас более всего интересует — на развитие •его фонологической системы, в частности. Говоря более кон­кретно, мы имеем здесь дело не только с проблемой воздействия важных социальных, экономических и политических событий на язык (такое воздействие на лексическом уровне столь оче­видно, что не требует комментариев), но также с большим числом более тонких проблем, таких, как возможное влияние на фоно­логическую систему языка со стороны лингвистов (в основном орфоэпистов) или со стороны письменной нормы этого языка и т. д. Эти и связанные с ними проблемы также рассматрива­лись в некоторых недавних публикациях пражских ученых ¹⁹; в результате был выяснен ряд вопросов, связанных со многими уже известными проблемами, и выдвинуты некоторые новые проблемы. Исследования приводят к выводу, что система языка (включая ее фонологический уровень) в ходе своего развития не может быть не подвержена внешнему влиянию, если такое влияние не является несовместимым со структурными нуждами и потребностями этой системы. Характерно, что этот вывод был предвосхищен Б. Гавранком еще в 1930 г. (в период его нова­торских исследований в области фонологических характери- стик литературных языков). Он утверждал тогда, что «се пе sont que des raisons intrinseques qui peuvent resoudre la question de savoir pourquoi certaines influences etrangeres agissent, tan- disque d’autres restent sans effet» ^[55] («только лишь при иссле­довании внутренних факторов можно решить вопрос, почему одни внешние воздействия оказывают влияние на язык, а дру­гие — нет»).

VI. Из подобных исследований вытекает и другой довольно важный вывод, подтверждающий, что относительно сильная нормализация литературных языков часто порождает неко­торые недостатки в их фонологических системах. На этот факт обратили внимание также некоторые американские ученые (в частности, К. Л. Пайк и Ч. Ф. Хоккетт), которые говорят о слабых, или «размытых», точках в системе, но не идут дальше и не ищут причины возникновения таких точек. Эту причину, как было показано уже не раз ^[56], следует искать в относительно жесткой нормализации литературных языков. Справедливо, конечно, что начиная с 1929 г. ^[57] Пражская школа подчеркивает тот факт, что никакой язык не составляет абсолютно уравно­вешенной системы, и это естественно должно быть справедливо также по отношению к той стадии языка, на которой он получает кодифицированную норму, такую, какую должен иметь любой литературный язык. Но недостатки в структуре, существующие в литературном языке в момент его кодификации, могут и не бро­саться в глаза; со временем, однако, когда тенденции развития все более последовательно внедряются, недостатки становятся более заметными в структурной модели, стабилизированной посредством кодификации. Далее, они могут даже явиться тормозом, задерживающим развитие упомянутых тенденций* тормозом, устранение которого окажется настоятельно необ­ходимым. Осуществить такое устранение, однако, довольно трудно, поскольку многочисленные культурные институты, связанные с цивилизацией, для которых использование коди­фицированной нормы является обязательным, все сильнее внед­ряют эту норму со всеми ее недостатками в сознание носите­лей языка. Весьма интересно, что в соответствующих народных говорах, не подверженных такой строгой нормализации, недо­статки в структуре устранить гораздо легче, в связи с чем фонологическая модель того или иного диалекта часто может стать более уравновешенной и более «систематичной», чем структура соответствующего литературного языка.

Высказанное выше теоретическое утверждение можно про­иллюстрировать конкретными примерами. Убедительный случай структурной недостаточности части фонологической системы можно обнаружить в литературном чешском языке, подсистема долгих гласных которого не имеет фонемы заднего ряда, про­тивопоставляемой фонеме переднего ряда /е:/. (Такие гласные звуки, а именно [о:], можно обнаружить в литературном чешском только в эмоциональных или в воспринимаемых как иностранные словах). В народных говорах центральной Чехии (и в чешском просторечии, опирающемся на эти говоры) дан­ный недостаток структуры был своевременно устранен путем сужения фонемы /е:/ и превращения ее в фонему /і:/. Там, где звук [е:] все еще существует в указанных диалектах или в раз­говорной речи, он не является фонемой; он или выступает там как показатель эмоциональности (ср. сёга «дочь», bjezet «бе­жать»), или расценивается как показатель книжности, другими словами, как некоторая синхроническая «иностранность» (ср. lekar «врач», afera «афера»).

Очень любопытный случай такого периферийного явления наблюдается в фонологической системе современного англий­ского языка, где, как известно, фонема /Ь/ имеет весьма огра­ниченную дистрибуцию: фактически она может встречаться лишь в начале корневой морфемы, если непосредственно за ней следует гласный (или полугласный). В древнеанглийском фонема /Ь/ могла встречаться также и во многих других пози­циях, но в процессе развития английского языка она была вытеснена постепенно из всех позиций, кроме одной, указанной выше. В результате функциональное использование (или «функциональный выход») современной английской фонемы /Ь/ относительно невелико; одного этого факта было бы достаточно, чтобы характеризовать ее как периферийный элемент фоно­логической системы современного английского языка. Но это количественное ограничение, однако, сочетается с не менее важным качественным недостатком; фонема /Ь/ не связана с какой-либо другой согласной фонемой так тесно, чтобы отли­чаться от нее только одним дифференциальным признаком ^[58]. Другими словами, фонема /Ь/ оказалась полностью изоли­рованной в фонологической системе современного английского языка, тогда как в древнеанглийском она была тесно связана подобного рода узами по крайней мере с двумя фонемами: с /к/ и с /5/. Используя термин Мартине, можно назвать совре­менную английскую /Ь/ фонемой, не включенной в систему (phoneme non integre). Мартине убедительно показал ^[59], что положение недостаточно интегрированных фонем в их фоно­логических системах никогда не является особенно твердым. Языки, имеющие такие фонемы, стремятся решить данную проблему структуры, либо снабжая изолированную фонему новым членом противопоставления (и делая ее таким образом более интегрированной), либо, наоборот, отбрасывая ее со­всем. История развития современной английской фонемы /Ь/ ясно показывает, что в этом случае следует принять второе, а не первое решение проблемы, поскольку назревает полное устранение фонемы /Ь/ из современного английского языка. Все же, несмотря на очевидное наличие такой тенденции, окон­чательного устранения этой фонемы не произошло по той простой причине, что важный социальный фактор мешает носи­телям языка сделать это. Этим фактором является орфоэпи­ческая норма, навязываемая школой и другими культурными институтами: норма канонизирует произношение с начальным /h-/ и запрещает произношение без 111-/ (которое, между прочим, является более прогрессивным) как вульгарное. Примечательно, что почти все народные говоры на территории Англии отбро­сили фонему /Ь/ («они опускают свои h’s»), иногда сохраняя этот звук в качестве потенциального, позиционно связанного показателя эмоциональности ^[60]. Народные говоры тем самым оказались в состоянии покончить с выпирающими слабыми, или «размытыми», точками в системе, чего литературный язык с его специфическими культурными и социальными функциями пока не в силах осуществить. Эти два приведенных нами инте­ресных случая слабых, или «размытых», точек показывают, что лингвист не должен смущаться, если он обнаруживает неко­торые несистемные элементы в изучаемых фонологических системах литературных языков. Скорее, он должен насторо­житься, если таких элементов не обнаруживается. Нужно отметить, что выявление этого обстоятельства должно рассмат­риваться как вклад Пражской школы в фонологические иссле­дования всемирного масштаба. Даже если существование «размытых» точек допускалось некоторыми другими фоноло­гическими школами лингвистики ^[61], нельзя отрицать, что впервые оно было установлено Пражской школой и что праж­ские фонологи развивали эту «динамическую» концепцию фоно­логической системы наиболее последовательно как в ее теоре­тическом аспекте, так и в ее практическом приложении. Можно лишь добавить, что в соответствии с данной концепцией праж­ские лингвисты всегда настаивали на необходимости отличать синхронию от статики и всегда (еще с 1929 г.) подчеркивали гот факт, что даже при неисторическом подходе к изучению языка приходится иметь дело не с неподвижными, мертвыми структурами, а с системами, характеризуемыми беспрестан­ным и непрерывным — даже если оно является микроскопи­ческим — движением. То, что эта динамическая концепция языка не ограничивается только фонетическим уровнем, неоднократно было показано во многих работах пражцев (см. осо­бенно прекрасный анализ тенденций, прослеженных в чешской глагольной системе М. Докулилом) ^[62].

VII. Настоящий обзор наиболее типичных аспектов дея­тельности Пражской школы в области фонологии далеко не полон. Но даже он убедит читателя в том, что чехословацкие фонологи интенсивно работают, неутомимо, но критически развивая позитивные стороны Пражской школы предвоенных лет как в области ее теоретических основ, так и в области ее рабочих методов. Кульминационной точкой их деятельности должно явиться фонологическое описание современного чеш­ского литературного языка, которое готовится в настоящее время (словацкие ученые находятся в более выгодном поло­жении, так как Е. Паулини составил недавно замечательное фонологическое описание литературного словацкого языка ^[63]). Следует также добавить, что современные учения Пражской школы далеки от догматизма — теперь, так же как и в пред­военные годы, имеется большое количество различных мнений в рамках общего направления, описанного здесь; более того, некоторые пражские ученые считают ряд основных положений этого общего направления спорными.

Заканчивая этот неполный и очень краткий обзор, хотелось бы подчеркнуть, что постоянное внимание, которое уделяют ученые Пражской лингвистической школы структурным вза­имозависимостям, обнаруживаемым на фонологическом уровне языка, и — что важнее — взаимозависимостям между фоно­логическими и «более высокими» языковыми уровнями, а также учет роли фонологического уровня в коммуникативной деятель­ности оправдывает деятельность сегодняшней Пражской школы, которую несправедливо называют иногда (что уничижительно) «таксономической» фонологией. По общему мнению, фонологиче­ская концепция Пражской школы принципиально отличается от фонологической концепции, которой придерживаются сто­ронники порождающей и трансформационной грамматики (в ос­новном Я. Хомский и его последователи). Хотя пражские ученые высоко оценивают новые перспективы, которые откры­вает для общей лингвистики трансформационный метод — некоторые из них пытаются применить этот метод и к чешскому языку,— однако они относятся скептически по крайней мере к двум положениям Хомского. Во-первых, они не убеждены, что фонологические проблемы можно свести к чисто морфо­логическим (в этом, кажется, убеждены Хомский и его после­дователи), и, во-вторых, они считают, что сторонники транс­формационного метода явно не осознают динамической природы системы языка, которая в концепции Хомского и его последо­вателей оказывается слишком статичной ^[64]. По мнению праж­ских фонологов, любая модель языка, не учитывающая того факта, что языковая система никогда не бывает и никогда не может быть абсолютно устойчивой, не отражает одной весьма существенной, если не самой существенной, особенности этой системы. Но более детальное обсуждение этой и неко­торых других спорных проблем выходит за рамки настоящей статьи.