Пражский лингвистический кружок (Prazsky lingvisticky krouzek, Cercle linguistique de Prague) возник в 1926 г. по инициативе чешского англиста и специалиста по общему языко­знанию Вилема Матезиуса (1882—1945) и слависта Р. О. Якоб­сона, работавшего тогда в Праге.

Пражский лингвистический кружок (Prazsky lingvisticky krouzek, Cercle linguistique de Prague) возник в 1926 г. по инициативе чешского англиста и специалиста по общему языко­знанию Вилема Матезиуса (1882—1945) и слависта Р.

В Кружке объединились иссле­дователи славянских и германских языков и литератур, стремив­шиеся на подведомственном материале осуществить структурный и функциональный подход как в области языкознания, так и в области лйтературоведения. Первоначально Кружок объединял в своем составе таких чехословацких филологов, как Богумил Трнка, Богуслав Гавранек, Ян Мукаржовский, Йозеф Вахек, Франтишек Оберпфальцер, Милош Вейнгарт (1890—1939), затем порвавший с Кружком, позднее к нему примкнули Йозеф Мирослав Коржинек (1899—1945), Владимир Скаличка, Людовит Новак, Карел Горалек, Павел Трост и др. В работе Кружка дея­тельное участие принимали, кроме Р. О. Якобсона, русские лингвисты: Н. С. Трубецкой (1890—1938), бывший профессором в Вене, и С. О. Карцевский (1884—1955), работавший с 1925 г. в Женеве. ПЛК, выработавший основные теоретические поло­жения Пражской школы в области фонологии и грамматики, существовал, строго говоря, до начала второй мировой войны и выпустил 8 номеров своих «Трудов» («Travaux du Cercle lin­guistique de Prague»). Кроме того, с 1935 г. Кружок начал издавать свой периодический орган — журнал «Slovo a slo- vesnost», существующий (правда, на иных организационных началах) до настоящего времени. Пражский лингвистический кружок отличала необычайно живая и плодотворная связь как с западноевропейскими научными центрами и учеными, так и с русской советской наукой. На его заседаниях выступали, а также помещали свои работы в его изданиях К. Бюлер (Авст­рия), Л. Блумфилд (США), Л. Ельмслев (Дания), А. В. де'Гроот (Голландия), Г. УлашиниВ. Дорошевскии(Польп{а), Д. Джоунз (Англия), JI.

ские ученые: Г. О. Винокур, Е. Д. Поливанов, Ю. Н. Тынянов, Б. В. Томашевский, Н. Н. Дурново, П. Г. Богатырев ^г.

Идейные и научные позиции Пражского лингвистическо­го кружка были более или менее полно изложены в его коллек­тивных выступлениях на международном форуме, во-первых, в тезисах, представленных I Международному конгрессу лингвистов в Гааге (1928), и, во-вторых, в более известных тезисах, подготовленных к I Международному съезду слави­стов в Праге (1929).

Философско-теоретические истоки Пражской школы свя­заны с методологией и теорией познания неопозитивизма, с «феноменологией» Э. Гуссерля, Gestaltpsychologie и концеп­цией языка Т. Г. Масарика. Впрочем, эта проблема еще не вполне изучена и нуждается в более подробных разысканиях ^[1].

Лингвистическая концепция Пражской школы отталкива­ется прежде всего от младограмматической традиции языка и методов исследования, свойственных этому направлению. В течение всего XIX в. лингвистика рассматривала языковые явления почти исключительно исторически, в ряде случаев выдвигалась на первый план даже палеонтологическая тенден­ция. «Историческое изучение считается единственным научным методом лингвистической работы; даже если изучаются живые диалекты, то итоги этого изучения используются преимущест­венно для решения исторических проблем. Хотя иногда и отме­чается, что язык представляет собой систему знаков, но посколь­ку изучаются лишь изолированные языковые факты, постольку единственно исторический метод мешает осознанию важности языковой системы. Изоляция отдельных языковых явлений препятствует также пониманию важной роли, которой обла­дает в языке функция» ^[2].

На путях построения новой лингвистической теории, кото­рая бы превзошла атомистические и генетические концепции мл адограмматизма, создатели П ражского лингвистического кружка восприняли и развили дальше в цельную научную кон­цепцию, с одной стороны, некоторые положения ф.

Поскольку Пражская школа исходит из представления о языке как системе знаков, постольку для нее весьма важным оказывается понятие языковой функции. Функционирование системы знаков — основная отличительная черта языка. В пони­мании пражских лингвистов функция равнозначна целевой установке (термин «функция» употребляется тогда, когда речь идет о значении того или иного языкового элемента в систе­ме языка).

Наиболее полное выражение взгляды ПЛК нашли в «Тези­сах», представленных I съезду славистов в 1929 г. Общие поло­жения в значительной мере здесь связаны с конкретной проб­лематикой изучения славянских языков.

Функциональная точка зрения ПЛК обнаруживается в пер­вых формулировках «Тезисов»: «Являясь продуктом челове­ческой деятельности, язык вместе с последней обладает целевой направленностью. Анализ речевой деятельности как средства общения показывает, что самой обычной целью говорящего, которая обнаруживается с наибольшей четкостью, является выражение. Поэтому к лингвистическому анализу нужно подхо­дить с функциональной точки зрения. С этой точки зрения язык есть система средств выражения, служащая какой-то определенной цели» (см. стр. 17 наст. сб.). В «Тезисах» при­знается, что лучшим способом познания сущности языка являет­ся его синхронное описание, и указывается, что нельзя воздви­гать непреодолимые преграды между синхронией и диахро­нией, что понятие системы и функции должно пронизывать и изучение прошлых языковых состояний. В отличие от кон­цепции Соссюра и ученых Женевской школы ПЛК полагает, что синхроническое описание не может исключить понятия эволюции, ибо «стилистические элементы, воспринимаемые как архаизмы, во-первых, и различие между продуктивными и непро­дуктивными формами, во-вторых, представляют собой явления диахронические* которые не могут быть исключены из синхро­нической лингвистики» (стр. 18 наст. сб.).

Центром тяжести лингвистического исследования в конце 20-х и 30-х гг. для ПЛК явилась фонология. Недаром В. Мате- зиус отметил, что «плодотворность и гибкость новой точки зрения и новых методов проверяется прежде всего на звуковой стороне языка, и фонология становится ведущей дисциплиной в области функциональной, а также структурной лингвистики, подобно тому как историческая фонетика стала главным полем и гордостью исследования младограмматиков» (стр.

Наиболее важными в этом плане были работы Трубецкого, Якобсона, Матезиуса, Трнки и Гавранка. Особенно пол­ным сводом взглядов на сущность и методику определения фонем явился труд Трубецкого «Основы фонологии», переведенный на русский язык Издательством иностранной литературы в 1960 г. Работы Р. О. Якобсона, посвященные принципам исторической фонологии, в частности «Remarques sur 1’evolu­tion phonologique du russe comparee a celle des autres langues slaves» (TCLP, 2, 1929) и «Prinzipien der historischen Phonologie» (TGLP, 4, 247-267, 1931), будут опубликованы в сборнике ста-

тей этого автора. В настоящем сборнике мы сочли возможным напечатать богатую мыслями статью В. Матезиуса «Задачи сравнительной фонологии», в которой хорошо показаны истоки и условия возникновения пражской фонологической концеп­ции, акцентируется внимание на типологическом изучении фонологических систем, причем особо отмечается необходимость увязать фонологию и ее достижения с изучением других уровней языка и проследить их взаимообусловленность и взаимосвязь. Подобная типологическая направленность свойственна и статье В. Скалички «О фонологии языков Центральной Европы». Она связана с теорией Н. С. Трубецкого, состоящей в выделе-⁴ нии двух типов языковых группировок: во-первых, «языковых союзов» (Sprachbiinde), характеризующихся сходными чер­тами в синтаксической, морфологической и фонологической системах, и, во-вторых, «языковых семей» (Sprachfamilien), которые вследствие генетического родства обладают общим фондом лексики и грамматических формативов.

Как было отмечено, наиболее развернутое изложение учения о фонеме содержится в труде Трубецкого, однако полного сходства во взглядах на проблему определения фонемы в Праж-j ской школе никогда не было. Вследствие этого трудно сфор­мулировать положения фонологии, разделяемые до конца все­ми представителями Пражского кружка. Более или менее общепринятыми были следующие взгляды: фонема — это мель-| чайшее звуковое целое, посредством которого различается зна­чение.

фонемы». Наконец, обзорная статья Й. Вахека «Пражские фонологические исследования сегодня» позволит читателям составить представление о развитии и конкретном применении фонологической теории к исследованию различных языков в послевоенный период.

Статья Н. Трубецкого «Некоторые соображения относи-, тельно морфонологии» посвящена морфологическому исполь­зованию фонологических средств языка и имеет принципиаль­ное значение. С самого начала объединенной деятельности пражские лингвисты стремились распространить функциональ­ный и структурной подход и на исследование грамматики (морфологию и синтаксис).

Если в области фонологии между членами ПЛК наблюда­лось единство лишь в общих вопросах при наличии много­образных путей их конкретного применения и решения на лингвистическом материале, то в области грамматики выдви­гались по крайней мере три концепции структурного подхода.

Одну точку зрения разделял Р. О. Якобсон, и его подход нашел отражение в «Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre» (TCLP, 6, 1936, стр. 240 — 288) и «Zur Struktur des russischen Verbum» («Charisteria», 1932, стр. 74—84), которые будут помещены в сборнике этого автора наряду с более поздними работами, также использующими материалы русского языка. В указан­ных работах Якобсона о падежах и спряжении проблема грам­матического значения трактуется с тех позиций, которые уже нашли позитивное применение в области фонологии. Опираясь на асимметрию языкового знака и учение Трубецкого о корре­ляции, Якобсон настаивает на универсальной значимости бинарных привативных оппозиций при анализе грамматиче­ской системы языка. Эти построения до сих пор вызывают рез­кие возражения.

Из чешских членов ПЛК наиболее значительный вклад в теорию и практику структурной грамматики внесли В. Ска- личка и В. Матезиус^[4].

В. Матезиус стремился создать функциональную грамма­тику языка. Рассмотрение языковых средств с точки зрения их функций при речевом общении с учетом многообразных свя­зей с внеязыковой действительностью было связано с принци­пом лингвистической характерологии и методом аналитиче­ского сравнения, с постоянным указанием на различия между языками, «...лингвистическая характерология,— писал он,— имеет дело только с важными и существенными особенностями данного языка в данный момент времени, анализирует их на базе общей лингвистики и старается выяснить отношения между ними» ^[5]. В концепции Матезиуса наиболее важными разделами грамматики и всего исследования оказываются изучение средств и способов называния отдельных фактов действительности и изучение средств и способов объединения этих названий в предложение в рамках той или иной конкретной ситуации, то есть ономатология и функциональный синтаксис ^[6].

Концепция Матезиуса находит в основных моментах отра­жение в его рецензии «Попытка создания теории структурной грамматики», в статье «О системном грамматическом анализе» и особенно в обширной работе «Язык и стиль». Однако пол­ностью его концепция стала известна лишь в 1961 г., после выхода в свет его книги «Obsahovy rozbor soucasne anglictiny na zaklade obecne lingvistickem», содержащей оба раздела (функциональная ономатология и функциональный синтаксис английского языка). Основным недостатком концепции Мате­зиуса оказалось некоторое игнорирование собственно морфо­логической структуры языка.

Весьма плодотворной явилась идея Матезиуса об актуальном членении предложения или функциональной перспективе послед­него. Матезиус предложил делить предложение на «тему, выска­зывания», служащую связующим звеном в контекстуальной связи, и «ядро высказывания», которое, собственно, и содержит новую информацию. Подобный подход иллюстрируется стать­ями «О так называемом актуальном членении предложения» и «Основная функция порядка слов в чешском языке».

Таким образом, исследование субсинтаксического уровня языка с учетом внелингвистической обстановки перекидывает мост от внешней структуры к внутреннему движению мысли.

В. Скаличка применил типологический подход к проблемам структурной грамматики (в частности, морфологии). Он также основывался на асимметрии языкового знака (см. его статью «Асимметричный дуализм языковых единиц»), сопоставляя морфемы как минимальные единицы морфологии с семами, составляющими минимальные единицы смыслового содержания. Собственно, Скаличка занимается изучением субморфемного уровня языка, столь важного для флективных языков, где представлена кумуляция грамматических значений. Иссле­дование Скалички «О грамматике венгерского языка» содержит множество общелингвистических идей, порой актуальных и для современности. «Такой подход, при котором уделялось вни­мание как форме, так и содержанию языкового высказывания, предопределил дальнейшее развитие пражских исследований по структурной грамматике, авторы которых сознательно избегали того чисто формального, антисемантического метода, который столь часто используется другими лингвистическими группами вплоть до настоящего времени» (см. стр. 326 наст. сб.). Представляют значительный интерес критические отклики на концепцию Скалички, во-первых, в названной выше статье

В. Матезиуса и, во-вторых, в статье «Основная единица грам­матической системы и типология языка» JI. Новака, свидетель­ствующие о иных воззрениях в пределах ПЛК.

Особое мнение о сущности структурной морфологии содер­жится в статье Б. Трнки «Несколько мыслей о структурной морфологии». Представляют интерес его «Замечания об омо­нимии». Статья Й. М. Коржинка «К вопросу о языке и речи» содержит оригинальный взгляд на эту проблему. Весьма пока­зателен опыт структурного изучения междометий, принадлежа­щий Скаличке. Наконец, раздел завершается недавним обзором Фр. Данеша и Й. Вахека «Пражские исследования в обла­сти структурной грамматики на современном этапе», из кото­рой читатель может получить представление о работах, появив­шихся в более позднее время.

Кроме работ в области фонологии и грамматики, Пражский лингвистический кружок совершенно новаторски применил функциональный подход к исследованию литературного языка и сформулировал свой взгляд на проблемы культуры речи. Хотя на первых порах именно фонология и отчасти грамматика находились в центре интересов ПЛК, однако в работах Б. Гав- ранка и В. Матезиуса с самого начала ставились и проблемы, связанные с изучением литературного языка. Как известно, в «Тезисах» ПЛК литературному языку и связанным с ним проблемам отведено чрезвычайно большое место. На основе своих методологических позиций ПЛК выдвинул новое пони­мание сущности литературного языка, обосновал теорию язы­ковой нормы и кодификации литературного языка, разработал теорию стилей в соответствии с функциональным подходом и много сделал для теории культуры речи. Живой интерес к проб­лематике литературного языка был связан и с особенностями развития чешского литературного языка в 30-е годы и оживлен­ной полемикой по этим вопросам.

Известно, что новый чешский литературный язык с самого своего возникновения не мог опереться на разговорную речь и явился во многих отношениях наиболее архаичным (особен­но в области морфологии) среди славянских литературных языков. После напряженной работы по обогащению лексиче­ского состава, развития вначале поэтических, а затем и про­заических форм в художественной литературе появилась надеж­да на возможность ликвидации опасного разрыва между лите­ратурным языком и разговорной речью. Однако на пути раз­вития чешского литературного языка возникла серьезная преграда в лице чешских пуристов, опирающихся на нацио­нальные чувства, а не на существующую языковую ситуа­цию. Й. Зубатый позицию чешских пуристов охарактеризовал двумя ироническими тезисами: 1) все, в чем чешский способ выражения совпадает с немецким, является в чешском языке германизмом; 2) из двух способов, посредством которых в чеш­ском языке можно выразить одно и то же, один способ должен быть всегда неправильным.

Один из редакторов журнала «Наша речь», В. Эртль, писал, что «проникновение иностранных слов — это явление естест­венное, и его не может избежать ни один язык. Напротив, чем больше ощущается потребность в повышении культурного уровня народа и ценности его литературы, тем более благо­приятны условия для проникновения заимствований; отсут­ствие чуждых элементов является привилегией диалекта, изолированного от мира и ограниченного в своих средствах узким кругом понятий текущей жизни... Поэтому благоприят­ную почву для проникновения заимствований создает не эпоха упадка, как иногда думают, а, напротив, эпоха расцвета и под­готовки к культурному подъему»^[7]. Эртль выдвинул тезис о «хорошем авторе», заключающийся в убеждении, что литера­турный язык обязан опираться на узус лучших чешских писа­телей.

Носителем пуристических тенденций стал Й. Галлер, редак­тировавший указанный журнал и вступивший в полемику с И. Ольбрахтом, Ф. К. Шальдой, В. Ванчурой и другими «хорошими авторами». Эта полемика и практические задачи, возникшие в связи с подготовкой «Настольного словаря чеш­ского языка», послужили поводом для публичного выступления членов ПЛК с рядом лекций о литературном языке и культуре речи, которые и составили знаменитый сборник «Spisovna cestina a jazykova kultura».

В настоящем издании приводятся статьи Б. Гавранка «Зада­чи литературного языка и его культура», В. Матезиуса «О необходимости стабильности литературного языка», Я. Мукар- жовского «Литературный язык и поэтический язык» и «Общие принципы культуры языка», разработанные ПЛК. Поздней­шая статья Б. Гавранка «О функциональном расслоении литературного языка» свидетельствует о стремлении на базе понятий системы и функции более точно охарактеризовать язык как сложное образование, состоящее из нескольких «слоев».

Однако функциональный подход к языку, подчеркивание функционального назначения языковых систем и практического использования языка сами по себе еще не могли предостеречь от ошибок. В «Тезисах», где рассматриваются проблемы иссле­дования языков, выполняющих различные функции, прово­дится различие между интеллектуализированной и эмоцио­нальной речевой деятельностью. Далее утверждается, что «каждая функциональная речевая деятельность имеет свою условную систему — язык в собственном смысле» (см. стр. 25 наст. сб.). Ошибочность этого положения становится особенно явной, когда различные языковые слои и стилевые разновид­ности поднимаются до уровня «языков» (например, специаль­ные языки или функциональные стили: технический стиль, фамильярный стиль, поэтический стиль и т.п.). Дело доходит до того, что о литературном языке и о поэтическом языке гово­рят как о различных языках, которые отличаются друг от друга и от народного языка. Подобная методика исследования нару­шает единство национального языка и свидетельствует о недо­статочной ясности понимания сущности языка, его функций и признаков.

Особенно отчетливо сказывается ошибочность теоретиче­ской позиции ПЛК, роднящая их с русскими формалистами в литературоведении, при рассмотрении -языка поэзии, поэти­ческого «языка». «Тезисы» ПЛК выдвигают следующее поло­жение: «Организующий признак искусства, которым последнее отличается от других семио логических структур,—это направленность не на означаемое, а на сам знак... Знак (то есть словесное выражение. — Н. К.) является доминантой в художест­венной системе, и если историк литературы имеет объектом своего исследования не знак, а то, что им обозначается, если он исследует идейную сторону литературного произведения как сущность независимую и автономную, то тем самым он нарушает иерархию ценностей изучаемой им структуры... Нужно изучать поэтический язык как таковой (стр. 31 — 32 наст. сб.). Естест­венно, что в конкретной исследовательской деятельности подоб­ные установки открывали широкие возможности для артистизма и формализма.

В сборник включены две статьи Й. Вахека, посвященные проблемам письменного языка, и в заключение дана недавняя статья А. Едлички «О пражской теории литературного языка», анализирующая разработку нормы для современного чешского литературного языка.

Кроме того, русскому читателю следует иметь в виду, что ряд работ, которые должны были войти в данный сборник, были напечатаны в «Истории языкознания XIX—XX вв. в очер­ках и извлечениях» В. А. Звегинцева (ч. II., М., 1965). Это статьи В. Матезиуса «Куда мы пришли в языкознании», В. Ска- лички «Копенгагенский структурализм и „Пражская школа"»,

С. Карцевского «Об асимметричном дуализме языкового зна­ка», Б. Трнки и др. «К дискуссии по вопросам структурализ­ма» (первоначально в ВЯ, 1957, № 3).

Пражский лингвистический кружок (Пражская школа функ­циональной лингвистики) внес существенный вклад в современ­ное языкознание. Его общелингвистические установки гораздо ближе ко многим положениям советского языкознания, чем уста­новки других направлений структурной лингвистики. Пражцы никогда не отказывались от учета роли и значения экстралинг- вистических факторов в развитии языка, они не отрывали синхроническое изучение языка от диахронического, они никогда не отказывались от рассмотрения смысловой стороны языко­вых явлений, наконец, они стремились поставить лингвистику на службу общественным потребностям, как это было, напри­мер, с проблематикой литературного языка. Возможно, что именно эти особенности Пражской школы вызывают стремле­ние некоторых лингвистов отлучить пражцев от структура­лизма, хотя именно эта школа разработала понятие структуры языка. Но в таком случае речь должна идти не о структура­лизме, ибо понятие структуры языка в настоящее время при­нимается почти всеми лингвистами, а о методах или приемах изучения структуры языка. Действительно, в трудах Пражского лингвистического кружка были детально разработаны методы изучения только фонологической структуры языка (основные понятия фонологии и методы фонологического исследования, разработка типологии фонологических оппозиций, основные положения морфонологии, решение проблем диахронической фонологии, особенности фонологических структур литератур­ных языков). Методы изучения других уровней языка не до­стигли столь же подробной разработки и однозначности. Однако и здесь заслуженное признание получили такие идеи Пражской школы, как разработка учения о грамматических оппозициях, теория актуального членения предложения, раз­работка проблем структурной типологии языков, изучение языковых союзов, изучение функциональных «языков» и сти­лей и т. п.

Нам думается, что интересы истории науки и потребности советских лингвистов в какой-то степени будут удовлетворены изданием настоящего сборника.

В заключение редакция считает своим долгом выразить искреннюю признательность товарищам, оказавшим помощь при работе над сборником: акад. Б. Гавранку, Й. Вахеку и О. Лешке за советы по его составу и предоставление необходимых материа­лов, К. Е. Майтинской — за помощь при переводах венгерских и финских текстов, Т. В. Булыгиной-Шмелевой — за цен­ные указания по составу сборника, А. Стиху (ученому секре­тарю Института чешского языка в Праге) и П. Г. Богатыре­ву — за предоставление фотографий лингвистов.

Н. Кондратов