Й. Вахек К ПРОБЛЕМЕ ПИСЬМЕННОГО ЯЗЫКА*

В те годы, когда в науке о языке почетное место принад­лежало фонетике, письмо не пользовалось благосклонным вниманием лингвистов. Оно казалось не более чем оболочкой, скрывающей истинные свойства языка, и в качестве единст­венной функции письма выдвигалась задача служить изобра­жением (устного) языка.

Заслугой покойного украинского лингвиста проф. Агенора Артимовича является то, что в своих исследованиях^[217] он пока­зал, «что письмо каждого так называемого литературного языка формирует особую автономную систему, частично неза­висимую от собственно устного языка». Однако, хотя работы Артимовича содержат немало интересных подтверждений этого тезиса, в них не получила достаточного развития его обще­теоретическая и принципиальная сторона.

Прежде всего следует подчеркнуть, что Артимович недоста­точно четко показал различие между «письменным языком» и отдельными письменными высказываниями. Между тем это различие в высшей степени важно. Под письменным языком мы понимаем норму, или лучше — систему графических (соот­ветственно типографских) средств, признаваемых за норму внутри оцределенного коллектива. Письменные высказывания представляют собой, напротив, отдельные конкретные реали­зации названной нормы. В каждодневной практической жизни мы сталкиваемся лишь с письменными высказываниями — только по ним и можно судить об особенностях письменного языка как системы. Тем не менее нельзя подвергать сомне­нию его специфическое существование хотя бы уже в силу его нормативного характера.

Из развиваемых, здесь соображений следует, что между письменным языком и письменными высказываниями сущест­вует отношение, подобное тому, которое было установлено Ф. де Соссюром для языка (langue) и речи (parole). Различие состоит лишь в том, что тогда как письменный язык может служить аналогом «языка», конкретным письменным выска­зываниям могут соответствовать лишь конкретные устные высказывания, но не абстрактная «речь».

Таким образом, мы подходим к вопросу о том, что, собст­венно, соответствует «речи» в действительной жизни языка. Если задуматься над этой проблемой, то придется признать, что содержание понятия «parole» далеко не так ясно и безуп­речно, как понятия «langue». Нелишне заметить, что сам Ф. де Соссюр создал действительно богатую плодотворными идеями «лингвистику языка», но не «лингвистику речи». Что вообще вкладывал женевский лингвист в понятие «parole»? На стр. 38 его «Курса» мы находим следующее предложение: «Она (речь) — сумма всего, что говорят люди, и включает: а) индивидуаль­ные комбинации, зависящие от воли говорящих, б) акты гово­рения, равным образом произвольные, необходимые для выпол­нения этих комбинаций» [218]. Рассматривая это определение более пристально, можно констатировать, что здесь де Соссюр объединил в рамках «речи», две разнородные группы фактов. К первой группе относятся индивидуальные сочетания язы­ковых элементов — такие сочетания должны быть даны, однако, уже в «языке», поскольку они также должны следовать опре­деленной норме и не могут быть чисто субъективными. Тем самым первая часть соссюровского определения неудовлетво­рительна, и соответствующие факты принадлежат «языку», а не «речи».

Из сказанного следует, что понятие «речи» — по край­ней мере, в том смысле, какой вкладывал в него Соссюр,— является излишним. Мы видим, кроме того, что оказывается оправданной предложенная выше аналогия между соотноше­нием письменного языка и письменных высказываний, с одной стороны, и «языка» и устных высказываний — с другой.

Таким образом, последовательное проведение нашего про­тивопоставления письменного языка письменным высказыва­ниям приводит нас к заслуживающей внимания поправке одного немаловажного пункта лингвистической теории. Мы могли бы теперь задаться вопросом, каким образом де Соссюр вообще пришел к выдвижению понятия «речи». Ответ на этот вопрос, очевидно, находится в связи с тем обстоятельством, что для женевского языковеда понятие «языка», как это было уже показано Р. Якобсоном (TCLP, II, стр. 13), является по существу статическим. Адак как де Соссюр далеко не в пол­ной мере учитывал внутреннюю динамику языка, его всегда существующее стремление к равновесию системы, никогда полностью не достигаемому, то ему не оставалось ничего дру­гого, как объяснять проявляющуюся в течение времени и язы­кового развития динамику извне. Именно поэтому женевский исследователь постулировал наличие особого фактора — «paro­le», который должен был играть роль своеобразного посред­ника между двумя языковыми состояниями, рассматриваемыми в статике. По нашему же мнению, принятие посредствующего абстрактного фактора является излишним: изменения языко­вой системы происходят внутри самой языковой системы и вызы­ваются вновь стремлением к восстановлению равновесия в сис­теме. Речевые высказывания [Sprechaul3erungen] играют при этом известную роль, но роль не динамического посредника, а лаборатории, в которой язык испытывает различные сред­ства к восстановлению своего равновесия.

Итак, мы склонны сделать вывод, что письменный язык и «langue» представляют собой рядоположные [koordinierte] понятия, которым подчинены письменные и соответственно устные высказывания в качестве понятий субординированных. Таким образом мы подходим к новой проблеме, которая при­надлежит к числу важнейших в лингвистической теории. Противоположение «langue» письменному языку наталкивает на мысль, что «langue» представляет собой нечто, имеющее акустическую характеристику. Однако это противоречит одно­му из самых фундаментальных положений Ф. де Соссюра, а именно тому, что «langue» является формой, а не субстанцией. Существенное в «langue» представлено, по де Соссюру, лишь его знаковым характером, а не материальной стороной. Иначе говоря, если, например, фонемы какого-либо языка будут выражаться не посредством звуков, а посредством красок и жес­тов, мы будем иметь дело с тем же самым языком, поскольку взаимные отношения знаков, несмотря на различные способы их реализации, останутся прежними. Это положение делает для нас понятным и отношение де Соссюра к письму: раз един­ственная характеристика «языка»— это только знаки и их взаимные отношения и раз материальный способ их реализа­ции несуществен, тогда письмо — это действительно лишь оболочка, затемняющая истинную природу языка.

Однако в противовес этому следует указать на то обстоя­тельство, что письменные высказывания — по крайней мере у культурных языковых коллективов — обнаруживают извест­ную независимость по отношению к устным высказываниям, что было доказано работами проф. Артимовича. В этом мы не увидим ничего странного, если будем иметь в виду разли- чиє в функциях письменных и устных высказываний. Задача устного высказывания состоит в том, чтобы как можно более непосредственно реагировать на тот или иной факт; письмен­ное же высказывание фиксирует определенное отношение к той или иной ситуации на возможно более длительный срок. Опре­деленная независимость письменных высказываний предпо­лагает и определенную независимость соответствующей нормы, то есть письменного языка. Однако безусловно оптический характер этой нормы с необходимостью ведет к признанию акустического характера сопряженной с ней устной нормы [der koordinierten Sprechnorm], то есть «языка» («langue»). Как разрешается это противоречие?

Здесь нам в какой-то мере могут помочь некоторые сообра­жения, касающиеся взаимоотношений обеих названных норм. Хорошо известно, что члены языкового коллектива (по крайней мере цивилизованного) имеют в своем распоряжении две язы­ковые нормы — одну для устных, другую — для письменных высказываний, хотя возможно, что они не владеют обеими этими нормами с одинаковой степенью совершенства. Любой из членов языкового коллектива отдает себе отчет в том, что обе нормы дополняют друг друга [komplementar sind], посколь­ку каждая из них обладает специфической функцией, в кото­рой одна не всегда успешно может заменить другую.

Идея такой универсальной нормы, несомненно, весьма заманчива: ее абстрактная природа и отсутствие прикреплен­ное™ как к оптической, так и к акустической форме выраже­ния прекрасно бы согласовались с формальной, несубстан­циональной природой соссюровского «langue». В этом случае мы пришли бы к следующей схеме:

Язык

Iто есть универсальная языкодая норма/

Письменная

норма

Устная

норма

Письменные

Высказывания

Устные

Высказывания

Является ли существование такой универсальной нормы вероятным или хотя бы возможным? Чтобы быть в состоянии ответить на этот вопрос, мы должны вновь обратиться к нашим соображениям, которые касаются отношений внутри цивили­зованных языков.

Наличие двух языковых норм в цивилизованных языках не подлежит сомнению. С синхронической точки зрения непра­вомерно вместе с де Соссюром пытаться решить вопрос о том, какая из этих двух норм является первичной во временном плане и какая вторичной. Обе нормы суть просто лингвисти­ческие феномены, и каждая из них выполняет свойствен­ную лишь ей функцию. Переход от одной нормы к другой называется правописанием и соответственно — произношением, и именно в согласии с ними устная норма транспонируется в письменную и обратно. Этот переход от одной нормы к другой в одних языковых коллективах оказывается более легким, в других — более трудным, однако он всегда остается фактом, который нельзя оспаривать. Чем легче осуществляется такой переход, тем ближе друг к другу обе нормы — устная и пись­менная — и тем вероятнее представляется наличие некой уни­версальной нормы.

Впрочем, невозможность найти такой языковой коллектив, в котором обе нормы обнаруживали бы настолько аналогичную структуру, что можно было бы без долгих размышлений при­знать существование подчиняющей их себе абстрактной нормы — хотя бы только для данного языкового коллектива — дока­зывается весьма простым соображением. А именно, необходимо иметь в виду следующий важный момент: если даже и можно найти такой язык, в котором каждой фонеме последовательно соответствовала бы одна особая буква, этого еще далеко не доста­точно для того, чтобы доказать аналогичность структуры пись­менной и устной нормы. Если бы обе нормы обладали пол­ностью аналогичной структурой, то каждый функционально значимый акустический элемент должен был бы иметь свой графический эквивалент в письменной норме, и наоборот. Однако практически это совершенно невозможно. Хорошо известно, что огромному богатству акустических средств устной нормы противостоит ограниченное количество оптических средств, которыми обладает письменная норма. Там, где в рас­поряжении устной нормы имеется разнообразная шкала мело­дических, экспираторных и др. элементов, письменная норма должна довольствоваться скудным инвентарем пунктуацион­ных и различительных средств (таких, например, как раз­рядка, курсив и т. п.). Как далеко отстоят друг от друга обе нормы, видно хотя бы из того, насколько часто письменная норма должна прибегать к вторичным средствам там, где уст­ная норма пользуется первичными средствами. В романах и вообще в беллетристике можно найти огромное количество подобных средств выражения. Интонация, например, должна передаваться следующим образом: он говорил отрывистыми фра­зами; ...спросил он сонным голосом; ...ответил он резко и т. п. Иногда приходится прибегать к помощи целых предложений, например: В его словах сквозила большая доброта. Энергия и вообще интенсивность также выражаются вторичными сред­ствами: ...крикнул он громко; ...сказал он вполголоса; ...про­шептал он и т. д.

Эти наблюдения никоим образом не позволяют заключить, что письменный язык представляет собой менее совершенную структуру, чем устный. Его структура не является менее совер­шенной, это просто иная структура. Ведь и письменная норма — хотя об этом очень часто забывают — располагает определен­ными средствами, чуждыми устной норме, которая должна прибегать в этом случае к вторичным средствам выражения. С самой природой письменных высказываний связано то, что средства, о которых идет речь, служат скорее интеллектуаль­ным, чем эмоциональным и другим потребностям. Здесь сле­дует прежде всего упомянуть о разделении сравнительно длин­ных письменных высказываний на абзацы, которые сигнали­зируют читателю о том, что речь идет также и о новом отрезке содержания. В устном высказывании в таких случаях прихо­дится прибегать к вторичным средствам (например: Таким образом, мы покончили с проблемой А и теперь переходим к проб­леме Б). Хорошо известно также, как крохотный знак двое­точия устанавливает связь между частями запутанного фра­зового периода и таким образом дает возможность сделать его понятным. В устном высказывании, не допускающем таких сложных периодов, последние разлагаются на более мелкие предложения. Функция двоеточия выражается при этом опять- таки вторичным образом (например, словами: это было выз­вано тем, что...; ...случилось так, что... и т. п.).

Итак, мы обнаружили, что ни в одном языковом коллективе письменная и устная нормы не обладают полностью аналогич­ной структурой. Отсюда вытекает естественный вывод, что следует отвергнуть возможность существования абстрактной универсальной нормы, подчиняющей себе письменную и уст­ную нормы, для какого бы то ни было из существующих язы­ков. Ведь если нельзя говорить о наличии такой нормы даже для таких языков, в которых подобному допущению благо­приятствует фонологический принцип, лежащий в основе алфавита, то тем менее можно предполагать ее существование

в тех языках, где отсутствует упомянутая предпосылка, то есть в таких языках, которые либо значительно отклонились от фоно­логического принципа при создании своих письменных норм, либо избрали совсем другой принцип (ср., например, индий­ский с его слоговым письмом или китайский с его идеографи­ческим письмом и т. д.). Следовательно, письменная и устная нормы должны рассматриваться как рядоположные величи­ны, которые не подчинены какой бы то ни было высшей норме и связь между которыми объясняется лишь тем обстоятель­ством, что они выполняют комплементарные функции в исполь­зующем их языковом коллективе. Как было сказано выше, это функция непосредственной реакции, с одной стороны,, и функция продолжительной реакции — с другой.

Из только что сказанного вытекают некоторые важные общетеоретические следствия.

Прежде всего оказывается безусловно необходимым раз­личать «письменный язык» («1а langue ecrite») и «устный язык» («1а langue parlee») как две особые системы норм. Прежнее понятие «язык» («1а langue») в связи с этим не упраздняется, а лишь меняет свое содержание. Это наименование должно обозначать не абстрактную универсальную норму, но сумму обеих рассмотренных выше норм, которые связаны друг с дру­гом тем, что они обеспечивают данному языковому коллективу возможность реагировать любым образом на любую ситуацию.

Установленное различие обеих норм вновь возвращает нас к вопросу о том, является ли язык формой или субстан­цией. Мы хотели бы ответить на этот вопрос следующим обра­зом. Вообще говоря, не подлежит сомнению, что наиболее существенное в каждом языке определяется взаимными отно­шениями его элементов. Однако, с другой стороны, эти отно-^ шения повисают в воздухе, если они не обнаруживаются в опре-" деленной субстанции. Можно без колебаний признать, что до тех пор, пока язык реализуется лишь в устных высказываниях (то есть пока данный языковой коллектив еще не произвел никаких письменных высказываний), акустическая субстан­ция не привлекает внимания и остается в тени, поскольку рассматривается как нечто несущественное. На этой стадии языкового развития члены языкового коллектива используют свой язык лишь в качестве единственного средства выраже­ния определенной позиции (по Скаличке, в качестве средства семиологической реакции), без дальнейшей дифференциации. Поскольку этой цели служат лишь акустические средства, говорящие воспринимают акустическую природу языковой субстанции, как рыба воду или как человек воздух, то есть как нечто само собой разумеющееся. Но как только данный

языковой коллектив начинает дифференцировать языковые функции на функции непосредственной и продолжительной реакции, то есть как только в языковом коллективе появляются первые письменные высказывания, языковая субстанция, вос­принимаемая до тех пор как несущественная, необходимо начинает в той или иной мере осознаваться.

С этих пор существует уже не только противопоставление вещи и знака, взаимно противопоставленными оказываются также письменный и устный знак, и это новое противопостав­ление (вместе с наличием перехода от знаков одного рода к зна­кам другого рода, то есть с наличием .правописания и произно­шения) выдвигает обе субстанции — звуковую и письменную — на передний план. Уже один тот факт, что члены языкового коллектива делают в соответствии со специализированными функциями выбор между различными специфическими суб­станциями выражения, показывает, что эти субстанции не являются чем-то несущественным, но должны рассматриваться как важные функциональные факторы. Следует подчеркнуть, что взаимные отношения языковых элементов сохраняют всю свою важность для структуры данного языка и при данном подходе; однако не менее важным является то, что характер этих отношений с необходимостью определяется природой суб­станции выражения. Эта зависимость непреложно вытекает уже из того, что было сказано выше относйтельно первичных и вторичных средств выражения — подобные факты ясно показывают, каким образом природа субстанции выражения суживает в значительной степени возможности реакции как устных, так и письменных высказываний.

Рассмотрим теперь проблему устной и письменной нормы также и в плане диахронии. Можно с уверенностью утверждать, что первые письменные высказывания определенного языко­вого коллектива базируются на устных высказываниях и что письменная норма представляет собой на первых порах всего лишь транспозицию устной нормы. Это, впрочем, признавал и Артимович. Мы хотели бы добавить, что на данной стадии письменная норма должна рассматриваться как вторичная знаковая система, поскольку каждый из составных элементов этой системы представляет собой знак знака — другими сло­вами, вся эта вторичная знаковая система является не отра­жением системы реалий, но лишь отражением первичной зна­ковой системы (в данном случае устной нормы), и лишь эта последняя связана непосредственно с системой реалий. Однако специфическая функция письменной речи очень скоро приво­дит к той самостоятельности письменной нормы, на которой настаивал в первую очередь Артимович. Но как только пись-

менная норма получает автономию, сразу лее меняется ее пози­ция в системе языковых ценностей: из вторичной знаковой системы она превращается в первичную, так что составные элементы письменной нормы представляют собой отныне не зна­ки знаков, но знаки вещей. Тем самым письменная норма становится соотносительной [wird ...koordieniert] с устной нормой. Естественно, указанными двумя нормами говорящие не могут владеть одинаково свободно. Для подавляющего большинства говорящих устная норма остается более близкой, и они переходят от нее к письменной норме через посредство правописания. Однако нередко речь идет и об обратном соот­ношении: для некоторых говорящих письменная норма сос­тавляет основу всей языковой деятельности и именно от нее осуществляется переход к устной норме через посредство произношения^[220]. О значении письменной нормы свидетель­ствует, между прочим, и то, что она становится базой, на кото­рой вторично строятся новые знаковые системы (например, телеграфный код, алфавит для глухонемых, иногда также система стенографии и т. п.).

Наконец, несколько кратких замечаний относительно дина­мики и проблематики письменного языка. Из сказанного выше* следует, что письменный язык стремится к ясности и недву­смысленности знаковой системы — ведь высказывания запи­сываются и сохраняются лишь для того, чтобы к ним всегда можно было бы обратиться в случае необходимости, и потому от записи требуется прежде всего быстрая и точная информа­ция. В соответствии с этими потребностями некоторые языки предпочитают класть в основу своего письма морфологический принцип (таковы, например, чешский, английский и русский языки, отчасти также немецкий); другие языки проводят как можно более последовательно соответствие между буквами и фонемами (таковы, например, сербохорватский или финский); большинство языков в тех же целях разделяют соседние слова, предложения пробелом и т. д. и т. д. Средства, к которым при­бегают языки для достижения ясности и недвусмысленности, являются, таким образом, в общем и целом произвольными; их выбор определяется принципами, которые по большей части носят негативный характер. Так, в частности, каждый языковой коллектив заинтересован в том, чтобы структура письменной нормы не отдалялась слишком сильно от струк­туры устной нормы, другими словами, чтобы правила право­писания и соответственно произношения не были слишком

сложными. Этот принцип представляет собой один из важ­нейших динамических факторов, требующих изменений внутри письменного языка. Это никоим образом не означает, что раз­витие письменного языка всегда является лишь рабским по­вторением развития устной нормы. С консервативными функ­циями письменного языка связано то, что он оказывается более статичным, чем устный язык, что, однако, ни в коем слу­чае не делает его абсолютно пассивным фактором. История цивилизованных языков изобилует многими интересными при­мерами, иллюстрирующими активную роль письменного языка (ср. в особенности английский язык с его «спеллинговым» про­изношением).

Кроме внутренних динамических факторов, можно ука­зать и на некоторые внешние динамические факторы, влияние которых также вызывает изменения в письменном языке. Здесь могут быть названы различные эстетические, типографские и тому подобные факторы, однако особенно важным в этом отношении представляется нам влияние других письменных языков. Изменения, которым дает толчок другой письменный язык, могут иногда заходить очень далеко — так, например, турки заменили арабский шрифт латинским под влиянием культурных языков Европы. Иногда речь идет о более мелких, но тем не менее принципиальных усовершенствованиях: так, словенцы заменили старую графику, оперирующую буквен­ными сочетаниями, диакритической графикой; аналогичные изменения планируются и в польском языке, по-видимому, под влиянием языков, пользующихся диакритической гра­фикой. В других случаях, напротив, наблюдается отход одного письменного языка от взаимодействующего с ним другого — так, возможно, что замена буквы w буквой v в современном чешском языке была вызвана стремлением к обособлению от немецкой графики.

Таким образом, из нашего изложения видно, что письмен­ный язык характеризуется не только весьма значительной сте­пенью самостоятельности, но и своей собственной проблема­тикой.

Письменный язык — это весьма плодотворное понятие, развитие которого дает возможность представить в новом свете целый ряд общетеоретических языковедческих проблем.