СИНХРОНИЯ, ДИАХРОНИЯ и ИСТОРИЯ

1.1.1. Чтобы коренным образом преодолеть антиномию между синхронией и диахронией — в том смысле и в той степени, в какой она преодолима,— необходимо снова вернуться к «Курсу» Соссюра.

В данной работе мы пытались показать, что дело об­стоит иначе и упомянутые факты следует рассматривать по-другому. Однако наша цель не в том, чтобы, встав на противоположную точку зрения, просто принять или от­вергнуть соссюровскую антиномию, а в том, чтобы уста­новить, какие были основания у Соссюра ввести эту анти­номию и могут ли эти основания — и если да, то в какой мере,— считаться убедительными и приемлемыми. Имен­но это мы имеем в виду, когда говорим, что хотим преодо­леть антиномию «коренным образом».

1.1.2. Прежде всего следует отметить, что Соссюр от­четливо понимал историчность языкового факта. Так, например, он пишет, что «данное состояние языка всегда является продуктом исторических факторов» и что про­изношение определенного слова закрепляется именно ис­торией^[376]. Соссюр даже готов признать комплементарность между синхронной и диахронной лингвистикой, ибо он допускает, что исторический метод поможет лучше понять языковые состояния^[377]. Более того, по крайней мере в од­ном аспекте, который, к сожалению, послесоссюровская лингвистика часто не замечает или пытается «преодолеть», Соссюр приходит к пониманию существенной историчности языка как объекта культуры. Мы имеем в виду его точку зрения на «языковые законы». Соссюр указывает, что задачей лингвистики является «поиск тех сил, кото* рые всегда и повсюду воздействуют на языки, и извлече­ние общих законов, к которым можно будет свести все частные явления истории»^[378]. Соссюр, однако, понимал, что «законы» эти могут быть только универсальными прин­ципами, а не панхроническими причинными законами вро­де тех, какие устанавливаются в физических науках. «Панхроническим законом» речевой деятельности являет­ся, например, утверждение, что все языки изменяются. Но, добавляет Соссюр, «эти общие принципы существуют независимо от конкретных фактов; когда речь идет о кон­кретных и осязаемых фактах, панхроническая точка зре­ния уже не имеет места...» «В языке не может содержаться конкретный (исторический) факт, которому можно было бы дать панхроническое объяснение»^[379].

Точно так же Соссюр ясно понимает взаимозависимость между языком и речью^[380], и по крайней мере в одном раз­деле «Курса»— в главе об аналогии — он приближается 'к пониманию языкового изменения как «создания» языка. Касаясь аналогии, Соссюр фактически различает то, что мы называем системой (языковая техника в собственном смысле, «система для того, чтобы делать нечто»), и то, что мы называем нормой («готовая система», реализован­ный язык) ^[381].

1.1.3. Однако Соссюр не понимал, что аналогия не является единственным системным образованием и что в действительности нет никакого существенного различия между «созданием» языка — «из­менением» в собственном смысле — и его «воссозданием», его не­прерывностью. Соссюр не отдавал себе отчета, что и в прочих слу­чаях, в том числе в случае звукового изменения, изменение пред­ставляет собой прежде всего смещение нормы в сторону других реализаций, допускаемых системой ^[383], и новые формы в течение длительного времени должны существовать наряду со старыми (ср. III, 4.4.6). Напротив, рассматривая звуковые изменения, Соссюр считает «системой» не технику, не шаблоны языкового творчества, а «норму», реализованный язык: звуковые изменения, по его мне­нию, несистемны, поскольку они затрагивают не слова, а только от­дельные «звуки» ^[384]. При этом Соссюр признает лишь «субституции» во времени, но не признает сосуществования старых и новых эле­ментов в одном и том же языковом состоянии ^[385]. Точно так же Соссюр не понял и того, что системность и межиндивидуальность языка являются следствием его историчности и что изменение есть необходимое условие функциональной синхронности языка (ср.

1.2.1. Все это объясняется прежде всего взглядами Соссюра на языковую систему, которые, как он сам не­однократно указывает, являются точкой зрения говоря­щего или, точнее, говорящего, который пользуется язы­ком² »: «При изучении фактов языка больше всего поража­ет то, что для говорящего их последовательности во вре­мени не существует»; ‘лингвист не может проникнуть в сознание говорящих, иначе как отказавшись от рассмот­рения прошлого’, «речь всегда имеет дело только с данным состоянием языка, и изменение, происходящее между дву­мя состояниями, не находит себе места ни в одном из этих состояний»^[388]. Конечно, здесь имеется в виду та точка зре­ния, которая должна быть принята в синхронической лин­гвистике; однако, по мнению Соссюра, это единственная точка зрения, которая дает возможность воспринимать систему. В диахронической перспективе язык не воспри­нимается как система^[389]; с другой стороны, для говоря­щих реальна только синхрония: «Синхронический аспект преобладает над диахроническим, поскольку он является единственно подлинной реальностью»^[390].

Но Соссюр в результате допущенного им смешения «со­стояния языка» и «действительности языка» не учел, что такая точка зрения может быть просто неадекватной для трактовки изменения, и попытался с помощью других аргументов доказать, что изменение действительно «не­системно», т. е. является «внешним по отношению к си­стеме» и «частным»^[392].

1.2.2. Изменение является для Соссюра «внешним по отношению к системе» в силу следующих соображений. Во-первых, потому, что его основания или причины на­ходятся не в самой системе, не в языке, а в речи: «Именно речь заставляет развиваться язык» — «все то, что в языке диахронично, является таковым лишь благодаря речи»^[393]. Во-вторых, потому, что система не изменяется непосред­ственно как система (т. е. в своих внутренних отноше­ниях): «Система никогда не изменяется непосредственно; сама по себе система неизменна; искажению подвергаются лишь отдельные элементы независимо от связей, которые соединяют их со всей совокупностью»; «смещению под­вергается не вся совокупность в целом, и система не по­рождает другую систему, а изменяется один элемент си­стемы, и этого достаточно, чтобы привести к рождению новой системы»^[394]. И, наконец, в-третьих, потому, что изменение совершается ненамеренно: «Эти диахрониче­ские факты даже не стремятся изменить систему. Желание перейти от одной системы отношений к другой отсутству­ет; модификация касается не упорядочения, а упорядочен­ных элементов»; «изменения осуществляются без всякого намерения»; и знаменитое сравнение с шахматной игрой: «Лишь в одном пункте наше сравнение неудачно; шахма­тист имеет намерение выполнить определенное перемеще­ние фигур и изменить их систему на доске, в то время как язык ничего не замышляет.

Таким образом, система «неподвижна» в том смысле, что она не движется сама по себе (а не в том смысле, что она вообще лишена возможности двигаться) и что «одна система не порождает другую». Конечно, все это именно так^[396], но отсюда еще не вытекает внешний характер изме­нения. В самом деле, по мнению Соссюра, «внутренним является все то, что в какой-то степени заставляет изме­няться систему»^[397]. Следовательно, изменение, хотя оно и мотивировано «внешними факторами», должно было бы рассматриваться как внутреннее явление. Но тут высту­пает другой смысл слова «внешний». Соссюр понимает, что изменение «заставляет изменяться систему», но пола­гает, что это происходит лишь косвенно: непосредственно изменяются только отдельные элементы системы, а не отношения между ними. Однако это противоречит его собственной концепции языка. Если язык является «се­тью противопоставлений» и «в данном состоянии языка все основывается на отношениях»^[398], то элементы, являю­щиеся членами этих отношений, определяются ими, а не наоборот. Следовательно, изменение может иметь смысл только как модификация отношений: если изменяются только элементы как таковые, то можно сказать, что со структурной точки зрения «ничего не произошло». Так, в примере, приводимом самим Соссюром (отмирание субъ­ектного падежа во французском)^[399], утрачивается, оче­видно, именно противопоставление, системное отношение, а не просто элемент. Изменение касается только «упоря­дочения», а не «отдельно взятого субъектного падежа», поскольку этот падеж может существовать только в силу противопоставления другому — «не субъектному» падежу.

Все остальные аргументы Соссюра по данному вопросу^[400] связаны, к сожалению, с его основным заблуждением: с точки зрения системы Соссюр рассматривает не сами из­менения, которые его занимают, а только их «отзвуки», являющиеся на самом деле вторичными и косвенными^[401]. По поводу же ненамеренности можно сказать следующее: верно, что «язык не замышляет ничего заранее», что он не имеет «объективной целенаправленности» (ср. VI, 5.3.1); однако это еще не означает, будто изменения совершаются ненамеренно. В действительности по самому способу осу­ществления изменения следует понимать только как про­цессы, осуществляемые намеренными и целенаправленными актами (ср. III, 3.2.2 и 4.3.3). Кроме того,— и в этом случае аргументация Соссюра основывается на уже упо­мянутой ошибке — Соссюр даже не ставит проблемы на­меренности (звуковых) изменений как таковых, он лишь указывает, что эти изменения осуществляются без наме­рения достичь определенной грамматической организации, которая является лишь их косвенным следствием. Для Соссюра звуковые изменения являются по определению «случайными», «ненамеренными» и «слепыми»^[402].

Таким образом, оказывается, что для доказательства внешнего характера изменения Соссюру пришлось нару­шить свою собственную концепцию языка и прибегнуть к неубедительной и противоречивой аргументации. При­чем следует помнить, что аргументация эта является су­щественной для установления антиномии между синхро­нией и диахронией^[403].

1.2.3. Другой «несистемной» особенностью диахрони­ческого факта (изменения) является его «частный харак­тер» (ср. сн. 26)^[404]. По мнению Соссюра, языковые изме­нения являются «частными» в следующем смысле: а) они не «глобальны» (т. е. они не затрагивают всю систему це­ликом и не происходят одновременно во всем языковом коллективе)^[405]; б) они не образуют системы⁴⁹; в) они за­трагивают лишь частные и изолированные элементы не­зависимо от системных отношений^[406]. Первая характерис­тика несомненна, и следует подчеркнуть тот факт, что Соссюр решительно отвергает ошибочную идею об «общих инновациях» (ср. III, 3.2.3). Вторая приемлема лишь от­части: действительно, существуют «изолированные» изме­нения, например так называемые «спорадические фонети­ческие изменения» или некоторые семантические изменения (которые, впрочем, могут иметь частное системное объяс­нение); однако такие изменения не являются нормой в истории языков^[407]. Третья характеристика является особенно спорной. В самом деле, под «частным характером» Соссюр понимает именно системный характер (звуковых) изменений, т. е. их регулярность, которую он безогово­рочно признает^[408]. Изменяется, пишет Соссюр, одна фо­нема, один фонетический признак, следовательно, во вся­ком случае, «изолированный элемент». Разумеется, этот факт означает, что изменение затрагивает системное пра­вило, шаблон реализации (ср. III, 4.4.4), однако Соссюр интерпретирует это не так: «Во скольких случаях ни проявлялось бы действие фонетического закона, все эти факты являются манифестациями одного-единственного частного факта»^[409]. С другой стороны, фонема является таковой лишь в силу противопоставления другим фонемам, а различительный признак есть именно «примета» проти­вопоставления, то есть системного отношения. Так, в од­ном из примеров Соссюра (пример на звонкие индоевро­пейские аспираты, которые в греческом становятся глу­хими аспиратами^[410]) совершенно очевидным образом из­меняется фонемная корреляция и целый фонемный «ряд». Однако, по мнению Соссюра, и в этом случае речь идет не о «системном» факте, а только о модификации опреде­ленной «фонетической особенности»^[411]. Дело в том, что для Соссюра системное означает исключительно грамматиче­ское, а «языковое изменение» означает практически «изме­нение фонетическое». Отождествление «фонетического» и «эволюционного», с одной стороны, и «грамматического» и «синхронического», с другой,— это одно из основных положений «Курса» Соссюра^[412]. Следовательно, звуковое изменение является «внесистемным» и «внешним по отно­шению к языку» только в том смысле, что оно не является грамматическим и затрагивает только «материальную суб­станцию слова»^[413]; таким образом, в указанном аспекте выдвигаемая антиномия между синхронией и диахронией сводится, в конце концов, к терминологической условности.

1.2.4. Разумеется, эта условность не отменяет системности зву­кового изменения как такового. Наиболее важное достижение диа­хронической фонологии состояло в доказательстве того, что звуко­вое изменение затрагивает систему звуковых средств языка, а не изолированные «звуки»; тем самым была доказана и автономность (хотя и относительная) фонологических систем как систем техниче­ских средств, «шаблонов реализации» в том, что относится к мате­риальному аспекту языка. Напротив, Соссюр видит в звуках только их материальность, но не видит в них собственно языковой формы. Конечно, Соссюр заметил системность «фонем»^[414], но он не отвел им никакого места в синхроническом исследовании языка. Его «фонология», хотя она занимается также и «описанием звукоз в дан­ном состоянии языка», находится в действительности «вне времени» и является наукой о речи^[415]. Наукой о языке Соссюр считает «фоне­тику», которая представляет собой «историческую науку»⁶¹ и прак­тически отождествляется с диахронической лингвистикой^[416], тогда как синхроническая лингвистика отождествляется с грамматикой ^[417].

1.2.5. Если бы существовали только звуковые изме­нения, антиномия, о которой идет речь, могла бы быть оправдана^[418]. Однако если звуковые изменения можно назвать «несистемными» (поскольку они не являются грам­матическими), то о грамматических изменениях этого сказать нельзя. Эти последние также существуют. Правда,

многие из них «сводятся к фонетическим изменениям» (как косвенные следствия этих последних)^[419]. Однако «пос­ле устранения фонетического фактора остается некоторая часть, оправдывающая идею «истории грамматики»; именно здесь лежит настоящая трудность»⁶⁶. Таким обра­зом, Соссюр ясно осознает трудность (которая, по сути дела, является противоречием); но он даже не пытается устранить ее и, приводя только дидактические соображе­ния, говорит лишь, что ‘различие между диахроническим и синхроническим должно всегда сохраняться’. В резуль­тате условность начинает преобладать над реальностью фактов.

1.3.1. Итак, у Соссюра встречается целый ряд блестя­щих догадок относительно языкового изменения: в част­ности утверждение, что причина изменения связана не с «исторически объективным аспектом» речевой деятель­ности (языком), а с ее субъективным аспектом (речью)⁶⁷; интерпретация аналогии как «системного творчества»; от­каз от «общих инноваций» и т. д. Эти догадки сочетаются с рядом противоречий, которые объясняются не только точкой зрения Соссюра на проблему изменения, но и не­которыми существенными особенностями его учения, а именно: а) отождествлением состояния языка и просто языка (ср. I, 3.3.1); б) концепцией языка как «готовой системы», как Igyov; и в) тем, что Соссюр поместил язык в дюркгеймовскую «массу» (ср. II, 1.3.1), что является проявлением платонизма⁶⁸ и приводит к отрыву языка от конкретной языковой деятельности.

1.3.2. В самом деле, Соссюр считает, что синхрония («состояние языка») — это «приближение», «условное уп­рощение» ", и, однако, неоднократно пытается приписать ей постоянство и отождествить ее с «языком» как тако­вым: «...система значимостей, рассматриваемых в себе, и сами эти значимости, рассматриваемые в зависимости от времени»; «язык — это система, все части которой могут и должны рассматриваться в их синхронной взаимообус­ловленности»®⁰. Соссюр считает, что ’все, называемое «общей грамматикой», принадлежит синхронии’^[420] и, как мы видели, противопоставляет ’фонетическому и эволюцион­ному’ ’грамматическое и постоянное’ (ср. сн. 47). Для Соссюра система — это состояние; а состояние опреде­ленным образом устойчиво. Разумеется, диахрония ста­новится чуждой системе и непонятной, если синхронии приписывается «постоянство» и если рассмотрение языка «в себе» отождествляется с моментом его истории. В дейст­вительности, используемая языковая система всегда яв­ляется синхронной в двух смыслах: во-первых, в каждый момент каждый из элементов системы находится в опре­деленных отношениях с прочими элементами, а во-вторых, сама система синхронизирована с теми, кто пользуется ею (ср. 1.2.1). Однако именно в силу этого последнего об­стоятельства она не статична, а динамична. Кроме того, «статичность», хотя это и может показаться парадоксаль­ным, является не синхроническим, а диахроническим фак­том: чтобы обнаружить ее, надо рассматривать язык во временной перспективе (ср. I, 3.3.1).

1. 3.3* Изменение является для Соссюра «поврежде­нием», «нарушением порядка», «борьбой» слепой силы против системной организации именно потому, что он понимает язык, по сути дела, как замкнутую систему, «созданную» раз навсегда, как «овеществленную абстрак­цию». Эта концепция, восходящая непосредственно к Шлейхеру, ясно обнаруживается у Соссюра при сравнении языка с планетной системой: «Дело обстоит так, как если бы одна из планет, находящихся в сфере солнечного при­тяжения, изменилась в размерах и массе; этот изолиро­ванный факт повлек бы за собой общие последствия и нарушил бы равновесие всей солнечной системы» ®². Дан­ное утверждение явно представляет собой парафразу зна­менитого положения Коперника о том, что в солнечной системе все соотнесено и связано и, следовательно, «ни в какой ее части ничто не может быть перемещено без воз­мущения ее остальных частей и всей вселенной». Приве­денная аналогия малоудачна. Язык — это не система вещей, а система технических средств, моделей и способов создания вещей (ср. II, 3.1.3); он является не замкнутой, а открытой системой (ср. IV, 4.1.1). Поэтому в языковые системы могут проникать инновации «без возмущения ее остальных частей». Верно, что всякое изменение модифи­цирует в чем-либо систему или по крайней мере ее равно­весие; однако изменение не разрушает системы: как ука­зывает сам Соссюр, изменение не является «глобальным» (ср. 1.2.3). В самом деле, язык представляет собой слож­ную систему, состоящую из многих структур, сцепленных друг с другом таким образом, что, например, изменение в одной парадигме не должно обязательно и немедленно затрагивать ни отношения между этой парадигмой и дру­гими парадигмами того же порядка, ни внутренних отнот шений в парадигмах. В противном случае всякое измене­ние производило бы революцию в системе и система была бы лишена непрерывности. Точно так же изменение не влечет за собой неизбежного упадка и разрушения язы­ков, как полагал Шлейхер, именно потому, что оно яв­ляется не «повреждением», а «восстановлением».

1.3.4. Наконец, Соссюр заметил, что язык изменяется через речь (ср. 1.2.2) и, более того, что исходным момен­том изменения является «принятие»®⁵. Однако, с его точки зрения, изменения происходят между «состояниями язы­ка» и вне системы, так как в его понимании речь, будучи «не социальным», а «индивидуальным» фактом, является сущностью, оторванной от языка®⁴. Тем не менее Соссюр осознавал, что изменения оказывают на систему опреде­ленное воздействие, и даже указывал, что диахрониче­ские факты не имеют линейного расположения, а непре­рывно перераспределяются в различных системах (ср. VI, сн. 82). Однако само перераспределение — это уже ре­зультат: соответствующий процесс осуществляется вне языка, в котором ‘изменения, происходящие между со­стояниями, не имеют места’ (ср. 1.2.1). Таким образом, Соссюр рассматривает только «законченное изменение», изменение как сдвиг и игнорирует изменение как таковое, изменение как процесс®⁵. Соссюровское изменение — это замещение одного элемента другим: чтобы в языке появил­ся новый факт, старый факт должен уступить ему свое место (ср. 1.1.3). При этом имеется в виду не язык, пони­маемый как языковая техника отдельных говорящих (что было бы приемлемо: ср. II, сн. 53), а именно «язык массы». В самом деле, по мнению Соссюра, «в истории любой инно­вации наблюдается два различных момента: 1) момент, когда инновация возникает в речи индивидуумов; 2) мо­мент, когда она, оставаясь внешне той же, принимается всем коллективом и становится фактом языка» ®®. Возни­кает вопрос: к чему следует отнести изменение между этими двумя моментами? «К речи»,— ответил бы, вероят­но, Соссюр ®⁷. Но тогда возникает явный парадокс: сколько индивидуумов нужно, чтобы образовалась «масса» или «коллектив»? Предположим, что минимальный языковой коллектив состоит из десяти индивидуумов. Тогда сколько индивидуумов должны будут принять инновацию, чтобы она стала «фактом языка»,— четыре, пять, большинство или все? А что, если инновация вообще не будет принята всеми десятью и первоначальная система окажется рас­павшейся на два «диалекта»? В действительности «второго момента» Соссюра как такового не существует: он пред­ставляет собой ряд моментов, соответствующих индивиду­альным актам принятия нового языкового факта в каче­стве «модели», т. е. факта языка (ср. III, 3.2.2). «Иннова­ция» начинает принадлежать языку с момента своего «распространения», т. е. когда говорящие начинают прини­мать ее в качестве нового шаблона выражения. Здесь сталкиваются оба соссюровских противопоставления меж­ду языком и речью**: существенное и подлинное противо­поставление между «виртуальным» и «актуальным», с одной стороны, количественное и случайное противопос­тавление между «социальным» и «индивидуальным»—с дру­гой. Соссюр пишет: «Ничто не существует в языке, не бу­дучи испытанным раньше в речи»^[421]; однако то, что испы­тывается,— это уже «язык», а не просто «речь», а то, что является «исключительной практикой определенного числа индивидуумов» (ср. сноску 39), уже принадлежит языку этих индивидуумов и вошло в «узус»^[422]. Чтобы со­хранить антиномию между синхронией и диахронией — между «системой» и изменением,— Соссюр пожертвовал реальным разнообразием исторического языка ^[423] и попы­тался поместить диахроническое в сферу речи (которая отделяется от языка посредством еще одной антиномии). Однако это противоречие в терминах, поскольку речь, будучи «случайной» и «моментальной», лишена непрерыв­ности: она по преимуществу «синхронна» (ср. сн. 51). Бо­лее tofo, это является противоречием и в рамках системы Соссюра, так как его «диахроническая лингвистика» — это как раз «наука о языке», а не о речи^[424]. Следовательно, изменяется именно язык, но изменение нельзя изучать в языке, поскольку оно «является внешним по отношению к системе»; его следовало бы изучать в речи, но это также невозможно, поскольку речь не «диахронна». Если при­нять соссюровские тезисы, из этого круга невозможно вый­ти. Ив самом деле, Соссюр даже не считал возможным существование специальной дисциплины, изучающей из­менение: его «диахрония» (историческая фонетика) — это просто регистрация происшедших изменений^[425].

1.3.5. Подведем итог: Соссюр, стремясь утвердить син­хронию и отличить синхроническую точку зрения от диа­хронической, не замечает, что различие между ними за­ключается лишь в разном подходе к языку, и не пытается примирить эти точки зрения. Наоборот, он превращает различие подходов в неприемлемую реальную антиномию, не замечая при этом, что «диахронический факт» факти­чески формирует «факт синхронический» и что «измене­ние» и «реорганизация системы» — это не два различных явления, а одно-единственное явление⁷⁴. Учение Соссюра часто противопоставляют так называемому «атомизму» младограмматиков. Но это верно лишь отчасти, поскольку сам Соссюр противопоставляет свое учение младограмма­тикам не в сфере их преимущественных интересов. Их «атомистической» диахронии Соссюр противопоставил системность своей синхронии, однако в истории языка, т. е. в области, которой посвятили себя младограмматики, он не только не выступил против «атомизма», а, наоборот, попытался закрепить его и оправдать теоретически. Диа­хрония Соссюра гораздо более «атомистична», чем Sprachgeschichte Пауля^[426].

2,1. Антиномия между синхронией и диахронией, как кажется, является отражением той непреодолимой трудности, с которой стол­кнулся Соссюр, стремясь примирить смысловое («духовное») и мате­риальное в речевой деятельности, а с другой стороны — проявлением внутреннего конфликта в мышлении Соссюра: конфликта между его тонким пониманием языковой действительности и нечеткостью его общей концепции языка. Бесспорно, Соссюр занимает выдающееся место в истории лингвистики не только благодаря многим несомнен­ным достоинствам своего учения, но и потому, что он представляет момент кризиса. Соссюра еще можно причислить к лингвистам- «натуралистам», но вместе с ним начинается кризис натурализма. С одной стороны, Соссюр по-прежнему воспринимает язык как «естественный объект», т. е. объект внешний по отношению к чело­веку (именно в этом смысле он употребляет словосочетание «язык массы», а не в смысле «социальный»; ср. II, 1.3.2); с другой стороны, он интуитивно чувствует существенную историчность языка (ср. 1.1.2) и, рассматривая «язык в его функционировании», понимает его как конкретную (историческую) технику речи, т. е., по сути дела, как «культурный объект», хотя и не отмечает того, что «язык в его функционировании — это фактически речь» ⁷®. Далее, вводя понятие ‘ценности’ ^[427], которую, к сожалению, он интерпретирует не как культурную ценность (что позволило бы ему правильно трактовать материальное в речевой деятельности), Соссюр отходит от натурализма и в другом направлении. Однако при этом он «дви­жется по касательной» по отношению к культурной действитель­ности языка, стремясь интерпретировать языковые системы как «математические объекты». В этом же направлении ориентированы его положения о том, что «язык»—это форма, а не субстанция»^[428] и что ‘в языке есть только различия без положительных признаков’^[429].

Таким образом, последователи Соссюра могли идти весьма раз­личными путями^[430], всегда оставаясь при этом в согласии с теми или иными положениями многогранного учения Соссюра о языке.

2.2. Женевская школа (Балли, Сэше, Фрей) сконцентрировала свое внимание прежде всего на способах функционирования языка, на языке как технике речи, а поскольку «функционирование языка»— это, собственно говоря, речь, то нет ничего удивительного в том, что женевцы развили именно «лингвистику речи». Подобный подход позволил им наблюдать и изучать механизм преобразования языка в речь и отбор материала, предлагаемого языком для различных целей выражения (актуализация, «стилистика языка»), речь как использование языка (parole organisee) и «системное» преодоление «нормы» через посредство речи в его первоначальных и многообраз­ных аспектах, еще не подвергшихся историческому отбору (grammaire des fautes). Это, несомненно, «синхрония», но синхрония подвижная, живая, пульсирующая. Среди последователей Соссюра женевцы более других приблизились к пониманию языка как «культурного объекта»; они наиболее внимательны к смысловым оттенкам и к их субъективным значимостям, наиболее расположены к регистрации и изучению «вертикального» разнообразия (ср. VI, сн. 67) и «стили­стики» языка. Однако именно эти в высшей степени положительные аспекты подхода наряду с недостаточным вниманием к изучению материальной стороны речевой деятельности с точки зрения ее си­стемности и с пренебрежением к ее «пространственному» разнооб­разию помешали женевцам выйти за пределы повседневного созда­ния языка и встать на точку зрения, в соответствии с которой это создание наблюдалось бы как исторический процесс^[431].

2.3. Напротив, глоссематика, сосредоточившись на изучении абстрактных языковых структур, оторванных не только от речи как таковой, но и вообще от любой реализации в субстанции, ре­шительно взяла курс на интерпретацию языка как «математического объекта» ^[432]. В самом деле, «язык» Ельмслева — это «сеть функций», понимаемых в математическом смысле как отношения между «функ­тивами», т. е. чисто формальный объект, независимый от его мани­фестации в какой-либо «субстанции» (звуковой, графической и т. д.). Центральным пунктом глоссематики является соссюровский тезис «язык — это форма, а не субстанция» и сведение языка к чисто «формальной» (реляционной) структуре: все, что не есть «чистая форма» в глоссематическом смысле,— это не собственно «язык» (схема), а реализация, «речь» (узус)^[433] и — по отношению к чистой форме — «субстанция»; так, например, звуковой язык является субстанцией по отношению к схеме, которую он манифестирует.

Однако этот пункт не является неуязвимым. Во-первых, в глоссе­матике субстанция «содержания» (семантическая субстанция) не может занимать симметричную позицию по отношению к субстанции «выражения». Субстанций реализации может быть несколько, и в известном смысле язык можно рассматривать как независимый от любой конкретной субстанции (хотя и не от субстанции вообще)^[434]. Но есть только одна субстанция «содержания», и языковая форма явно не может считаться независимой от нее. Употребляя глоссематические термины, можно сказать, что с субстанцией со­держания языковая форма связана функцией «интердепенденции» (отношением между двумя постоянными) ^[435], поскольку языковая форма не существует и не может мыслиться без субстанции «содер­жания»; нет языка без значения. Во-вторых, субстанция «выраже­ния» также никоим образом не является безразличной. Различие между «формой» и «субстанцией», введенное в лингвистику Гум­больдтом ^8в, есть не что иное, как известное аристотелевское раз­личие между цодфт) и оЯ/г|. Комбинируя это различие с различием, которое установил Вико между основными типами объектов и ко­торое, впрочем, намечено уже у самого Аристотеля^[436], можно ска­зать, что: а) у естественных объектов форма определяется субстан­цией, т. е. эти объекты представляют субстанции, принимающие определенную форму (например, определенная субстанция (веще­ство) кристаллизуется определенным образом); б) у математи­ческих объектов конкретная субстанция совершенно безразлична: математические объекты являются чистой формой, которая никоим образом не зависит от ее реализации в той или иной субстанции; в) у культурных объектов субстанция определяется (избирается) формой — они суть формы, воплощающиеся в определенной суб­станции. Для этих последних объектов, к которым относится также речевая деятельность, субстанция небезразлична и ею нельзя пренебречь^[437] не потому, что она является «определяющей», а именно потому, что она определяется формой: форма избирает наиболее

подходящую для себя субстанцию, заранее считаясь с возможно­стями избираемой субстанции. Мы снова встречаемся с аналогич­ными ситуациями в речевой деятельности и в искусстве: статуя# бе­зусловно, является «формой», но она с самого начала задумана как организующая форма определенной субстанции — она задумывается для бронзы, мрамора, дерева или камня, но не для любой материи. Разумеется, форму можно частично перенести и в другую субстан­цию; например, с мраморной статуи можно снять бронзовую копию. Но в новом материале форма перестает быть «той же самой». Реа­лизация в различных субстанциях влечет за собой различие не толь­ко в субстанции, но и в форме. Сам Ельмслев признает, что «в нор­мальном случае таких языков, как французский или английский», в результате фонемного и морфемного анализа мы получили бы две различные «семиотические формы». Но, чтобы доказать независи­мость «формы», он прибегает к таким «аномальным» случаям, как произношение и соответствующая фонологическая транскрип­ция ^[438], не замечая условности этих случаев (поскольку рассматри­вать данную вторичную субстанцию как манифестацию именно этой, а не другой формы — явная условность). Но даже и в этих случаях в графику переводится не вся звуковая форма, а лишь та ее часть, которую решено рассматривать как переносимую и которую могут представлять графические средства^[439]. Это означает, что субстанция «безразлична» лишь тогда, когда (и в той мере, в какой) мы догова­риваемся считать ее таковой. Следовательно, игнорировать суб­станцию и заниматься только так называемой «чистой формой»^[440] — значит по соглашению превращать язык в «математический объект».

Здесь нет ничего опасного, если это соглашение формулируется явно, поскольку все объекты, в том числе и культурные, можно изучать математически — как математические объекты. Но это становится опасным, если полагать, что такой способ рассмотрения языка является ‘самым правильным’ (или единственно правильным) и соответствует подлинной реальности изучаемого объекта ^[441], потому что все это в действительности означает сведение культурного объ­екта к математическому, то есть превращение языка в то, чем он не является ⁹⁸. Во всяком случае, в интересующем нас аспекте под­ход к языку как к математическому объекту, т. е. как к структуре не просто синхронной, а постоянной, статической, вневременной, мешает глоссематике увидеть историчность и динамизм языковых систем и поставить проблему изменения. Глоссематика взяла на себя вполне законную и важную задачу — определить постоянные свойства языковых систем — то, ‘благодаря чему язык является языком’ и может функционировать как таковой. Возникает, однако, вопрос, не нужно ли включить в исследование наряду с изучением указанных свойств также и проблему изменения, поскольку с эм­пирической точки зрения именно изменение отличает языки от псевдоязыковых систем. Адекватная теория языка не может быть сведена к простой методологии описания. Несомненно, «каждому процессу [речи] присуща соответствующая система»^[442], а каждой языковой системе присущ свой исторический процесс, «развитие». Поэтому система должна быть описана посредством таких характе­ристик, которые понятным и непротиворечивым образом объясняли бы ее развитие.

2.4. Лишь Пражская фонологическая школа, сосредоточив Свое внимание на критической точке системы Соссюра (вопросе о звуко­вом материале языка) и сумев включить материальное в рамки си­стемности, последовательно сделала все выводы, касающиеся соссю- ровской антиномии, и с самого начала утверждала необходимую взаимозависимость между синхронией и диахронией. Однако, стре­мясь сохранить концепцию языка как «внешнего объекта», Пражская школа незаметно впала в иллюзию «причинности» или «объективной целенаправленности» (телеологии) системы. Таким образом, поя­вился риск подставить вместо языка, который «навязывается гово­рящим субъектам», изменение, которое навязывается им как внеш­няя необходимость. В самом деле, фонология преодолевает натура­лизм в частном (поскольку считается, что каждый элемент системы определяется его функцией); однако фонология еще не сумела пре­одолеть натурализм на историческом уровне, по отношению к языку как целому, который по-прежнему понимается как «продукт», а не как внутренняя техника языковой деятельности. Этим объясняется, что некоторые фонологи стремятся приписать различию между «внут­ренними» и «внешними» факторами определенный смысл и что фоно­логия все еще допускает нефункциональные («фонетические») изме­нения, которые в действительности не должны допускаться. Далее, благодаря стремлению сохранить другую соссюровскую антино­мию — между «языком» и «речью» — и благодаря неизбежной схе­матизации, присущей всякому структуральному исследованию (ср. VI, 4.3.3), фонология все еще рассматривает изменение как явле­ние, происходящее между состояниями языка. Без сомнения, диа­хронический структурализм, продолжая развивать идеи Якобсона, уже пришел к динамической концепции языка, о чем свидетель­ствуют прежде всего труды А. Мартине^[443]. Однако это эмпирическая, «фактическая» динамичность, не имеющая исчерпывающего теоре­тического объяснения. Диахронический структурализм должен сделать еще один шаг вперед, чтобы понять следующее: язык яв­ляется динамичным не потому, что он изменяется (т. е. не потому, что изменение является «фактом»), а изменяется потому, что является динамичным по своей природе: речевая деятельность — это свобод­ная, т. е. творческая, деятельность. Далее, освободившись от кау- зализма, диахронический структурализм должен полностью отка­заться от взгляда на язык как на уже реализованную систему, в которой происходят изменения, и прийти к пониманию изменения как становления системы. Наконец, в соответствии с выводами из его собственных достижений диахронический структурализм должен из простой «диахронии» превратиться в структуральную историю.

3.1.1. Таким образом, с теоретической точки зрения соссюровская антиномия может быть коренным обра­зом преодолена только благодаря пониманию языка как kvkqyeia, т. е. посредством рассмотрения изменения не просто как модификации уже реализованной системы, а как непрерывного создания системы. Обычно, чтобы объяснить изменение, исходят из системы: систему рассма­тривают как данное, а изменение — как проблему. Од­нако, строго говоря, более логично поменять систему и изменение местами: «становление» языкового элемента предшествует его «реализованному состоянию». Для того чтобы понять образование системы (а не для того, чтобы описать определенную систему в определенный момент), следует исходить из изменения: ведь реальность системы, разумеется, не менее проблематична, чем реальность из­менения. Точнее говоря, следует исходить из создания языка вообще (что включает и его воссоздание). На во­прос «как устроена данная система?» отвечают, описывая эту систему в настоящий момент; ответы можно обобщить и таким образом установить, какими бывают обычно язы­ковые системы. Но на вопрос «почему в языке существует система?» можно ответить, лишь сказав, что система су­ществует потому, что она создается. Следовательно, если в каждый момент язык является системой и если в каждый данный момент‘мы находим его изменившимся’, то, зна­чит, он изменяется как система, т. е. создается системно (ср. IV, 2.3). А это последнее, как мы видели, означает, в конце концов, что деятельность, создающая язык, сама является системной (ср. III, 4.4.7): то, ‘благодаря чему язык является языком',— это не просто его структура (которая лишь обусловливает его функционирование), но языковая деятельность, творящая язык и сохраняющая его как традицию. Если понимать изменение в качестве системного создания языка, то, очевидно, никакого про­тиворечия между «системой» и «изменением» не существует и, более того, тогда следует говорить даже не о «системе» и «движении» как о противопоставленных друг другу вещах, а о «системе в движении»: развитие языка — это не постоянное «изменение», произвольное и случайное, а постоянная систематизация. Каждое «состояние языка» обладает системной структурой именно потому, что оно является моментом этой систематизации. Используя по­нятие «систематизации», антиномию между диахронией и синхронией удается преодолеть коренным образом, по­скольку одновременно устраняется как несистемность диахронического, так и статичность системного. Таким образом, становится ясно, что для понимания языка как системы незачем устранять или игнорировать изменение: ведь изменение не противостоит системе. Наоборот, отри­цание системности, присущей языковым системам, т. е. динамической системности,— это статичность, которая постепенно делает невозможным функционирование язы­ковых систем как таковых и способствует превращению этих систем в «мертвые языки» (ср. II, I.I).

3.1.2. С другой стороны, соссюровская антиномия прео­долевается указанным образом в подлинном смысле этого слова, т.е. она «снимается» как противоречие, но не анну­лируется, ибо сохраняется как различие. Она сохраняется не только в различии точек зрения (между описанием и историей), но и в реальном различии: между функциони­рованием и созданием языка или, с точки зрения отдель­ного говорящего и минимальной единицы изменения,— между употреблением и принятием языкового элемента. Язык функционирует синхронно, а создается диахронно. Однако эти термины не ан7иномичны и не противоречивы, поскольку создание осуществляется для функционирова­ния. Поэтому исследования, описывающие синхронию и диахронию, оставаясь по своей сути различными, должны предполагать преодоление указанной антиномии как та­ковой.

3.2. Практическое преодоление антиномии всегда яв­ляется недостаточным в таком описании, которое, рассмат­ривая «состояние», актуальность некоторой системы, не может обратиться к предшествующим этапам, не теряя при этом логической связности; задача такого описания состоит втом, чтобы учесть функционирование рассматри­ваемого языка в настоящий момент. Однако само это функ­ционирование обусловливает возможное преодоление «со­стояния языка» по направлению к будущему. В самом деле, для говорящих современный язык — это не только со­вокупность уже реализованных форм и моделей, которые надлежит употреблять как таковые (норма), но также и техника, позволяющая выйти за пределы уже реализо­ванного, т. е. «система возможностей» (система; ср. II, 3.1.3 и IV, сн. 32). Следовательно, описание должно учиты­вать открытые возможности — все то, что является «про­дуктивным шаблоном», схему, с помощью которой можно реализовать то, что еще не существует как норма; все это относится не только к морфологии, но и к синтаксису, к лексике (словопроизводство и словосложение)^fle и да же к фонетической системе, где амплитуда возможных реализаций неодинакова для всех функциональных еди­ниц. Таким образом, описание должно рассматривать язык как открытую систему, поскольку для говорящих язык является открытой системой: он позволяет им прео­долевать традицию, продолжая ее. Далее, описание долж­но учитывать тот факт, что описываемое «состояние» — это момент «систематизации», т. е. динамической реаль­ности, и фиксировать все то, что в самой системе является проявлением ее неустойчивости, т. е. реальной динамич­ности языка. Так, описание должно вскрывать внутрен­ние противоречия системы (ср. IV, 4.4) и ее «слабые точки» (элементы, стоящие вне структур, и элементы с малой функциональной нагрузкой). Оно не должно пытаться представить как «уравновешенное» то, что не уравновешено; например, не следует уравновешивать с помощью так на­зываемой «симметрии системы» то, что функционально не находится в равновесии (ср. VI, сн. 44). Наконец, описа­ние должно учитывать как «интенсивное», так и «экстен­сивное» разнообразие изучаемого состояния языка, по­скольку и то и другое является отражением динамичности языка в синхронной проекции (ср. IV, 2.4) и представляет для говорящих наличную возможность выбора. Следует отказаться от стремления описывать 'абсолютно едино­образные’ ^[444] типы речи, потому что объективно таких ти­пов не существует: реальный говорящий всегда имеет перед собой многочисленные традиции и может свободно располагать ими для различных целей выражения. Струк­туральные схемы должны служить для осознания и упо­рядочения языкового разнообразия, а не для уничтоже­ния его ^[445]. Вспомним, кстати, что благодаря сосущество­ванию разных систем в одном и том же «состоянии языка» определенные аспекты этого разнообразия могут отно­ситься к «архисистеме» (ср. И, 3.5.1).

3.3.1. Однако, что касается возможностей дальнейшей систематизации, которые могут и не осуществиться, опи­сание как таковое не отражает конкретной динамично­сти языка. Поэтому действенное преодоление соссюров- ской антиномии в плане исследования языков возможно только в истории, поскольку лишь история «рассматри­вает факты в их становлении» (ср. VI, 4.3.3) и охватывает единым подходом как становление, так и функциониро­вание, или, выражаясь терминами Соссюра, как «следова­ние», так и «состояния». Другими словами, только і сто- рия может полностью учесть динамическую реалььссть языка, рассматривая его как «создающуюся систему» и в каждый момент его развития — как актуальность тра­диции. Однако историю языка надо понимать не как «внеш­нюю историю», а как «внутреннюю историю», как изуче­ние самого языка в качестве исторического объекта: исто­рия языка должна полностью охватить и растворить в себе так называемую «историческую грамматику»^[446]. Известно, что история языковых элементов, которые частично сох­раняются, а частично изменяются или замещаются, яв­ляется, очевидно, историей традиции, т. е. историей куль­туры. Однако она является историей не только другой, внеязыковой культуры, отражающейся в данных элемен­тах (прежде всего в лексике), но в первую очередь исто­рией той специфической и важной формы культуры, ко­торую образуют сами эти элементы (ср. И, 3.3).

3.3.2. Соссюр сводит историю языков к простой «ато­мистической» диахронии и противопоставляет последней системность синхронии, потому что при его понимании языка как «готового объекта», а языкового изменения как «случайного повреждения» понятие истории как таковой лишается смысла. Однако, встав на точку зрения реаль­ности языка, приходится признать, что чистая диахрония лишена смысла, если только не трактовать ее как про­стой перечень свершившихся материальных фактов. Мы уже показали, что игнорировать грамматические измене­ния нельзя и что если под «грамматическим» понимать сис­темное, то и фонетические изменения становятся грамма­тическими. Мы видели также, что изменения не являются ни «изолированными», ни «внешними по отношению к сис­теме», ни «случайными» (ненамеренными). Однако необ­ходимо напомнить еще и следующее: чтобы оставаться логически связной, диахрония (диахроническая лингвисти­ка) рассматривает только изменение и игнорирует непре­рывность языка, а это серьезная ошибка, поскольку при новом упорядочении элементов, возникшем в резуль­тате изменений, сохраняемое не остается неизменным, даже если оно материально и не меняется. Например, недостаточно отметить, что в так называемой «вульгарной латыни» был утрачен средний род, ибо мужской и женский род, не противопоставленные среднему роду, не идентич­ны мужскому и женскому роду классической латыни: в вульгарной латыни произошло не просто исчезновение среднего рода, а перестройка всей системы рода. Точно так же в тех романских языках, где утратилась одна из трех степеней дейксиса латинского языка (т. е. где не сох­ранились все три значения hic-iste-ille), происходит пол­ная перестройка системы указательных местоимений. Изменение не может быть воспринято вне непрерывности языка. Поэтому соссюровская диахрония, игнорирующая то, что сохраняется, не соответствует никакой реальности.

Соссюр считал, что диахрония соответствует звуковому изменению; однако это также неверно^[447].

3.3.3. В самом деле, абстрактный язык Соссюра лишен как разнообразия, так и исторической непрерывности. Соссюр понимал, что в действительности языки историчны (geschichtlich), но не понимал, как может быть историчной (historisch) лингвистика. Это объясняется тем, что его интуитивное представление о языке не совпадало с его концепцией языка. Интуитивно Соссюр представлял себе язык непрерывным во времени; однако в его концепции язык — это «состояние» или ряд «состояний», между которыми происходят изменения. В одном месте Соссюр указывает, что задачей лингвистики является «построе­ние описания и истории всех языков»^[448]. Но в дальней­шем он даже не допускает терминов история и историче­ская лингвистика• поскольку, пишет он, «политическая істория включает как описание эпох, так и сообщения о событиях», употребление указанных терминов могло бы создать впечатление, будто, «описывая последователь­ные состояния языка, мы изучаем язык на оси времени», хотя в действительности мы занимаемся только синхро­нией. Занимаясь историей, «мы должны были бы рассмат­ривать по отдельности явления, заставляющие язык пе­реходить из одного состояния в другое»^[449]. Однако при этом нарушается логичность исследования, так как при­ходится попеременно обращаться то к оси «следований», то к оси «одновременностей». По мнению Соссюра, иссле­дования, начатые Боппом, логически не безупречны: «они лежат между двух областей из-за отсутствия долж­ного различения состояний и их последовательности»^[450].

Таким образом, для Соссюра история языков — это про­сто логическая несообразность. Эта несообразность может быть необходимой, потому что «каждый язык практически образует единый объект исследования, и сила вещей за­ставляет нас попеременно рассматривать язык историче­ски [диахронически] и статически¹®⁴», но от этого она не перестает быть теоретической несообразностью. Одна­ко почему же тогда каждый язык представляет собой еди­ный объект исследования? Соссюр не учел, что если нечто навязывается «силой вещей» (т. е. действительностью), то тут не может быть несообразности; такое явление дрлж- но быть теоретически мотивировано и объяснено. Соссюр не учел, далее, что все его затруднения отпадают, если признать, что изменения не могут происходить «между со­стояниями» и вне языка, что нет чистого «следования» и что «состояния языка» — это не статические этапы, а моменты непрерывной «систематизации». Для Соссюра язык находился в особом положении, отличном, например, от ситуации, в которой находятся объекты, изучаемые политической историей: «Политическая история государств движется только во времени; однако, когда какой- нибудь историк рисует картину определенной эпохи, нам кажется, что мы не выходим за пределы истории»¹⁸⁶. Таким образом, Соссюр не заметил своей ошибки, которая состоит как раз в обратном: в предположении, будто, строя описание «состояния языка», мы выходим за преде­лы истории¹⁸⁶. В действительности описание историче­ского объекта — это момент его истории.

3.3.4. Антиномия, или разрыв, между синхронией и диахронией (между синхронической и диахронической лингвистикой) основывается, по существу, на ложном понимании истории и отношений между историей и опи­санием. Соссюр полагает, что как синхрония игнорирует диахронию (прошлое), так и диахрония должна игнори­ровать синхронию («состояния языка»). Однако лишь первое из этих утверждений является правильным. Дей­ствительно, при синхронном исследовании определенного «состояния языка» невозможно одновременно рассматри­вать другие состояния и смешивать в одном моменте целый ряд моментов истории языка; это может привести к ло­гически несвязному и хаотическому описанию. Диахро­ния, напротив, не может игнорировать синхронию или, точнее, «синхронии» — бесчисленные «состояния языка», упорядоченные по так называемой «оси последовательно­стей»; дело не в том, что диахрония зависит от синхронии как таковой, а в том, что игнорировать синхронию при диахроническом исследовании — это значит игнориро­вать язык, непрерывно развивающийся во времени, т. е. оказаться вне исследуемого объекта. Один момент исто­рии языка может быть описан без обращения к другим моментам в том же смысле, в каком часть может быть от­делена от целого или один этап от всего процесса. Однако при описании целого нельзя игнорировать его частей, а при описании процесса нельзя игнорировать его этапов. Аналогичным образом исследование «систематизации» не может игнорировать моментов этой систематизации. Опи­сание «независимо» от истории в том смысле, что оно не включает ее в себя; однако описывать момент в развитии исторического объекта — значит уже заниматься исто­рией, «хотя бы и не осознавая этого». Обратно, история

ных фактов (ср. L. Н j е 1 m s 1 е v, Prolegomena, стр. 4—5), а также убеждение, что в теории необходимо игнорировать изменение, поскольку изменение не нарушает, а только закрепляет «постоян­ное» в языке. Представители глоссематики полагают, что, изучая только структуры и игнорируя движение, они окажутся на уровне современной научной мысли. Однако и здесь лингвистика еще раз опоздала. Уже давно современная научная мысль, отчетливо осоз­нав роль структур, снова стала рассматривать действительность как бесконечный процесс. Основная проблема современности — это проблема включения структур в процессы. В настоящее время больше чем когда-либо настаивают на историчности человека и его творений.

противопоставлена описанию, но в особом смысле: исто­рия не является описанием, но «охватывает» его и пред­полагает его. Поэтому соссюровская синхрония (за исклю­чением ее претензии выйти за пределы описательного) совершенно законна и необходима; она представляет собой ценный вклад в лингвистическую науку. Что же касается его диахронии, то она полностью неприемлема. Поэтому даже нечего и пытаться примирить диахронию с синхронией: от соссюрэвской диахронии необходимо от­казаться. Чистая диахрония не имеет смысла; она должна быть превращена в историю языка. В самом деле, история языка преодолевает антиномию между синхронией и диа­хронией, поскольку является отрицанием атомистической диахронии и в то же время не противоречит синхронии.

3.3.5* Термины «синхроническая лингвистика» и «диахроническая лингвистика», ведущие к противоречиям и ошибкам, также непри­емлемы и их следует избегать. Термины «описательная лингвистика» и «историческая лингвистика», несомненно, лучше; однако и они являются спорными, так как вызывают представление о двух различ­ных противопоставленных лингвистиках, тогда как в действитель­ности описательная лингвистика — это лишь часть (причем первая часть) лингвистики исторической. Следовательно, было бы лучше говорить просто об описании и истории языка. Как описание, так и история языка соответствуют историческому уровню речевой дея­тельности (ср. II, 2.1) и вместе образуют историческую лингвистику (исследование языков), которая в свою очередь соотносится с линг­вистикой речи и лингвистикой текста, соответствующими прочим уровням¹⁰⁷.

4. Понимание развития языка как непрерывной «си­стематизации» позволяет извлечь рациональное зерно из утверждений о «синхронной природе» языка и о «неиз- менчивости» языковых систем.

Язык всегда «синхроничен» — в том смысле, что он функционирует синхронно, т. е. что он всегда «синхрони­зирован» с говорящими; историчность языка совпадает с историчностью говорящих. Но это не означает, что язык «не должен изменяться»; напротив, он должен непрерывно изменяться, для того чтобы продолжать функциониро­вать. Во-вторых, система сама по себе «неизменна» в том смысле, что она не содержит причин изменения и не развивается сама по себе: система не «эволюционирует», а создается говорящими в соответствии с их потребностя­ми выражения. В-третьих, язык изменяется непрерывно, но изменение не разрушает его и не отнимает у него свой­ства «быть языком», которое постоянно сохраняется. Од­нако это не означает, что свойство «быть системой» не за­висит от изменения; совсем наоборот, изменение в языке— совершенно не то, что изменение в мире природы. Есте­ственные объекты и организмы «разрушаются» изменением: оно превращает их в нечто новое или убивает их. Что же касается изменения в языке, то это не «искажение» или «повреждение», как говорят, используя натуралистиче­скую терминологию, а восстановление, обновление систе­мы, которое обеспечивает ее непрерывность, ее функцио­нирование. Язык создается посредством изменения и «уми­рает» как таковой, когда он перестает изменяться. На­конец, было бы ошибкой полагать, что язык изменяется непосредственно или путем «непрекращающихся флуктуа­ций». Непрерывно изменяются реализации языка и, сле­довательно, его равновесие. Однако система как «система возможностей» всегда сохраняется и за рамками синхро­нии; и в каждом конкретном случае она остается «той же самой», до тех пор пока не произойдет «мутация», полный переворот нормы в том или ином направлении. Однако устойчивость системы во времени не означает, будто язык по своей природе «синхроничен» или «неизменчив»: устой­чивость системы является следствием ее историчности. Язык создается, но его формирование является истори­ческим, а не повседневным формированием — формиро­ванием в рамках устойчивости и непрерывности. Таким образом, язык, рассматриваемый в два последовательных момента его истории, не является «ни совершенно другим, ни в точности тем же самым». Именно то, что язык остается частично идентичным самому себе и одновременно вклю­чает в себя новые традиции, обеспечивает его функциони­рование как языка и его характер «исторического объек­та». Исторический объект является таковым только в том случае, еслиг он одновременно есть непрерывность и сле­дование. Напротив, объекты, представляющие собой толь­ко непрерывность (например, идеальные виды) или только следование (например, фазы луны или приливы и отливы), не могут иметь никакой истории.