ПРОИЗВОЛЬНОСТЬ ЗНАКА И ИМПЛИЦИТНОЕ МОТИВИРОВАНИЕ

566. Одним из наиболее важных выводов, подсказываемых излое женными выше фактами, является тот, что французский язык пред­почитает простые слова и стремится упрощать слова, обладающи- сложной формой.

Все эти факторы, способствуя простой передаче вещей, о которых говорят, должны, в конце концов, придать особую форму выражае­мой мысли.

567. Сравним сначала это положение вещей во французском языке с тем, которое наблюдается в немецком: в отличие от французского последний щедро и эксплицитно мотивирует свой словарь и свою грамматику. Нам известно о предпочтении, оказываемом им сложным словам, словосочетаниям, префиксальным и суффиксальным словам (фр. se tromper «ошибиться», нем. sich versprechen «оговориться», verschreiben «описаться» и т. д., *;• кроме того, он часто лексикали- зует грамматические отношения (die Schlacht bei Leipzig «битва при Лейпциге» и т. д.; см. § 178 и сл.).

Такой же контраст наблюдается и при мотивировании с помощью звуковых приемов. Французский язык уделяет последним довольно незначительную роль, тогда как немецкий их широко использует.

Французский язык имеет слабое ударение с ограниченной граммати­ческой функцией.

Немецкий слог мотивирует, так как совпадает с границей слов или их составных элементов; в силу противоположных причин фран­цузский слог произволен. Французский слог — простой (§ 451), немецкий — сложный.

Интонация французского предложения отчетлива и резко раз­граничена; повышения и понижения голоса осуществляются скачко­образно, а не незаметно, как в немецком языке *; например, в таком вопросительном обороте, как Venez-vous? «Вы идете?», высо­кий тон vous выделяется без перехода от предшествующих низких- тонов.

568. Столь же различна и роль, какую играют эмоциональные элементы в экспрессивном языке. Она велика в немецком языке и несравненно менее значительна во французском; кроме того,— и это соответствует роли означаемых — немецкий язык добивается зву­ковых эффектов с помощью изолированных слов, а также и самым характером фонем; французский же чаще всего достигает их комбини­рованием. И это понятно, если вспомнить, что слог единообразен, а звуки — простые. Граммон в «Vers frangais» показал, что поэты достигают музыкальных эффектов всем стихом в целом⁸². Напротив, немецкий язык в изобилии употребляет слова, которые экспрессив­ны сами по себе, причем многие из его изолированных фонем, как, например, полувзрывные и дифтонги, экспрессивны уже по самой своей природе. Нам известен целый легион таких слов, как zupfen «дергать», rauschen «шуметь», sauseln «шелестеть», zwitschern «ще­бетать», Peitsche «бич» и т. д.; к тому же число их увеличивают еще диалектные заимствования. Наконец, эффекты, достигаемые путем комбинирования, намного очевиднее в немецком, чем во француз­ском языке (аллитерации, ассонансы, рифмы).

Сама апофония играет экспрессивную роль, так как виртуальные противопоставления типа binden/band «вязать/вязал», geben/gab «давать/давал», kneifen/kniff «щипать/щипал» настолько многочис­ленны, что могут в любой момент осуществляться в речи и создавать живописные эффекты.

То же можно констатировать на периферии языка. Так, немецкое стихосложение, несравненное по своему богатству и разнообразию, обладает более конкретным, более настойчивым и более ярким ха­рактером, чем более абстрактный и интеллектуальный ритм француз­ской поэзии. Классический александрийский стих, который лишь с большим трудом избегает монотонности, оказывается чудодействен-

К 1 і n g h а г d t, Franz&sische Intonationsubungen, § 21.

иым помощником при выражении противопоставления мыслей; со своими двумя равными полустишиями он представляет собой настоя­щую матрицу антитез (§ 571).

Вообще ритм французского языка более внутренний; он как бы таится в мало заметных формах, которые различает только очень чуткий слух; зато слушающим он доставляет глубокое наслаждение.

Все это производит одно общее и довольно большой важности впечатление: французский язык экономит на приемах, которые он применяет с максимумом производительности; немецкий же язык использует такое обилие средств выражения, что у него возникает соблазн к непроизводительному расходованию всего этого богат­ства.

569. Рассмотрим теперь эти характерные особенности знака в рамках всей системы в іделом и с точки зрения функционирования.

Произвольный или имплицитно мотивированный знак независим от речи в силу своей внутренней структуры, но зависит от нее при функционировании. Французский язык позволяет нам проверить этот парадокс.

А. В самом деле, с одной стороны, простой знак не содержит в себе сочетаний, которые могли бы ограничивать его употребление. Une pendule «часы» остаются часами независимо от того, будут ли они висеть на стене или стоять на камине; такой свободы лишено мо­тивированное слово, например нем. Wanduhr, букв, «стенные часы»; couper можно употреблять в более разнообразных по значению слу­чаях («резать, рубить, стричь, кроить, разбавлять, преграждать» и т. д.), чем abschneiden «отрезать», и т. д.

Именно благодаря такой семантической подвижности простой з нак может получать многочисленные значения, которые, нося внача­ле случайный характер, часто становятся затем общеупотребитель­ными, в то время как мотивированный знак уже в силу одной своей сложности лишен возможности представлять много значений.

Кроме того, в языке, который располагает многими эксплицит­ными средствами, относительно легко создавать и прививать новые образования; и это понятно: сложное слово, например, прививается легче, чем простое слово, которое представляет собой нечто более определенное. Вот почему простому слову бывает трудно стать упо­требительным, и если это ему и удается, то происходит обычно после длительного испытания. Но какова степень жизнеспособности каждого из таких сложных слов в немецком языке? Есть ли у них такие же шансы окончательно войти в употребление, как и у простых слов? Вот вопрос, который не может быть разрешен только теорети­чески.

570. Б. Мы уже упоминали, что при функционировании простой знак в большей степени зависит от речи, чем мотивированный. Это вытекает уже и? самого определения произвольного знака: поскольку смысл устанавливается одними только ассоциациями, то естествен­но, что эти ассоциации стремятся реализоваться в речи. То же вы­является и из множественности значений, которые получает произ­вольный знак в мало мотивирующем языке. Каждое из этих значе­ний может быть надлежащим образом установлено лишь с помощью контекста или в определенной ситуации. Так обстоит дело во фран­цузском языке, и забота о соответствии слов, которая неотступно преследует всякого желающего хорошо говорить на родном языке, отныне предстает перед нами в новом свете. Широко принято объяс­нять это естественной потребностью выражаться без экивоков. Это несомненно так, и все языки цивилизованного мира выдвигают ана­логичные проблемы. Но в языке, широко использующем произволь­ный знак, в этом ощущается более настоятельная потребность, по­рождаемая самим строем словаря; к тому же, весьма возможно, эта потребность вызывает косвенно и стремление к правильному выра­жению.

Если взять два синонима, например garder и conserver «хранить», то ничто в составе этих слов не указывает, когда нужно употреблять первый или предпочитать второй, не говоря уже о том, что они не всегда являются синонимами (garder les vaches «стеречь коров», garder la chambre «не выходить из комнаты» и т. д.); поэтому их при­ходится подкреплять другими словами, способными выявить подлин­ное значение каждого из них, причем в некоторых случаях такой кон­текст в целях большей ясности бывает очень сложным: Je garde jalousement mon tresor, et malheur a quiconque voudrait s’en empa- rer! «Я ревниво оберегаю мое сокровище, и горе всякому, кто поже­лал бы завладеть им!» и Je conserve intact un tresor que j’aurais pu dilapider «Я храню в неприкосновенности сокровище, которое я мог бы промотать!» Впрочем, определить это различие между garder и conserver с помощью простой формулы все равно крайне трудно, так как каждое из данных слов живет только благодаря многочис­ленным ассоциациям, с которыми связал его обычай и сохранить которые может одна только память.

571. Естественно, что эти ассоциации легко принимают стерео­типную форму: чем они обязательнее, тем легче кристаллизуются они в окаменелые выражения. Как мы уже видели (§ 222), агглютина­ция обогащает словарь за счет грамматики: французский язык при­ближается к типу языка, который Соссюр [175] называет лексикологи­ческим⁸³.

Эта конденсация также имеет св5ю литературную форму: фран­цузский язык — это язык, на котором чрезвычайно легко говорить и писать, прибегая к клише. Наконец, потребность в зафиксирован­ных ассоциациях могла способствовать привитию французам склон­ности к строго определенным формулам, к чеканным как медали мак­симам.

Отметим еще, что такая конденсация мысли почти всегда имеет в своей основе антитезу; именно антитеза придает ей резко отличитель­ный характер (se soumettre ou se demettre «подчиниться или отре­шиться», reparer des ans Г irreparable outrage «возместить непопра­вимый ущерб, нанесенный годами»; Rome n’est plus dans Rome «Рим больше не в Риме») — часто обманчивый вид абсолютной истины (Tous est perdu fors l’honneur «Все потеряно, кроме чести»). Антитеза красной нитью проходит сквозь ткань всей французской прозы и всей французской поэзии, начиная с эпохи Возрождения[176]. Клас­сики, романтики, парнасцы и даже символисты — словом, ни одна школа — не избежали ее, и такие имена, как Корнель, Расин, Вольтер, Руссо, Ламартин, Виктор Гюго, Анри де Ренье, лишь воз­главляют список. Несомненно, что в употреблении ее какую-то роль сыграло подражание древним. Вспомним хотя бы славу, какою дол­гое время пользовался Сенека — живое воплощение антитезы. Но одним поклонением латинским писателям нельзя объяснить столь всеобщее предрасположение; формированию антитезы, безусловно, способствовал сам язык [177].