ПРЕДЛОЖЕНИЕ

26. Всякое высказывание мысли с помощью языка обусловлено логически, психологически и лингвистически. Эти три аспекта лишь отчасти перекрывают друг друга; роль, которую выполняет каждый из них, крайне изменчива и весьма различным образом осознается при претворении в речи.

Логический анализ предложения

27. Предложение — это наиболее простая возможная форма сообщения мысли.

Мыслить — значит реагировать на представление, констатируя его наличие, оценивая его или желая. Иными словами, мыслить — значит вынести суждение, есть ли вещь или ее нет, либо определить, желательна она или нежелательна, либо, наконец, выразить по­желание, чтобы она была или не была. Либо думают, что идет дождь, либо этого не думают, или в этом сомневаются; радуются тому, что идет дождь, или об этом сожалеют; желают, чтобы шел дождь, или этого не желают.

В первом случае выражается суждение о факте, во втором — суждение о ценности факта, в третьем — проявление воли.

Первая операция относится к рассудку, вторая — к чувству, третья — к воле, которая находит свое завершение в действии — завершение, являющееся одной из функций речевой деятельности, хотя оно и выходит за рамки последней.

Таким образом, мысль нельзя свести к простому представлению, исключающему всякое активное участие со стороны мыслящего субъекта.

28. Перенесемся теперь в область речевой деятельности и спро­сим себя, какую наиболее логическую форму может принять сооб­щение мысли. Очевидно, что это будет форма, устанавливающая четкое различие между представлением, воспринятым чувствами, памятью или воображением, и производимой над этим представле­нием мыслящим субъектом психической операцией, как это имеет место в приведенных выше примерах. Эксплицитное предложение состоит, таким образом, из двух частей: одна из них будет корре- лятивна процессу, образующему представление (например, la pluie «дождь», une guerison «выздоровление»); по примеру логиков мы будем называть ее диктумом.

Вторая содержит главную часть предложения, без которой вообще не может быть предложения, а именно выражение модаль­ности, коррелятивной операции, производимой мыслящим субъек­том. Логическим и аналитическим выражением модальности слу­жит модальный глагол[36] (например, думать, радоваться, желать), а его субъектом — модальный субъект; оба вместе образуют модус, дополняющий диктум.

Модальность —это душа предложения; как и мысль, она об­разуется в основном в результате активной операции говорящего субъекта. Следовательно, нельзя придавать значение предложения высказыванию, если в нем не обнаружено хоть какое-либо выраже­ние модальности.

29. Вполне очевидно, что формы диктума столь же разнооб­разны, как и представления, которые он может выражать. Логи­чески он содержит в себе глагольный коррелят процесса (явления, состояния или качества), чаще всего локализуемый в субстанции, т. е., говоря языком лингвистов, в существительном: la terre tourne «земля вертится», le soleil brille «солнце светит», le del est bleu «небо голубое». И только безличные глаголы (il pleut «идет дождь» и т. п.) имеют неясный, бессознательно мыслимый субстрат, кото­рый бывает очень трудно выделить; например, la pluie «дождь» заставляет мыслить об общем состоянии атмосферы в какой-нибудь данный момент (le temps est a la pluie «погода дождливая») или о каком-нибудь неопределенном деятеле (например, comme да tombe! «хлещет-то как!» и даже comme да pleut! «как льет!»).

30. Модальный глагол, со своей стороны, может содержать са­мые различные оттенки суждения, чувства или воли. В нашем обзоре, поневоле схематическом, мы не будем принимать во внима­ние эти различия, тем более что все желательные подробности мож­но найти у Ф. Брюно [37]. Необходимо отметить лишь, что эти три категории не всегда четко отличаются одна от другой.

Во-первых, они могут взаимно заменяться в гипостатическом употреблении (§ 257), т. е. в том случае, если они берутся в их переносном значении. В предложении: Socrate veut que l’homme ne fasse le mal que par ignorance «Сократ хочет, чтобы человек со­вершал зло только по неведению» veut означает pretend, juge «по­лагает, считает». В другом предложении: Mon mar і a decide que je le trompe «Мой муж решил, что я его обманываю» a decide тоже означает суждение [38]. Напротив, предложение: Le general a de­cide que les prisonniers seraient tous mis a mort» «Генерал решил, чтобы все пленные были казнены» синтаксически построено так, как если бы оно выражало суждение, тогда как речь здесь идет о приказе.

Во-вторых, некоторые глагольные выражения обнаруживают подлинное взаимопроникновение нескольких форм мысли. Так, craindre «бояться» содержит в себе суждение о правдоподобии, со­провождаемое проявлением неудовольствия, тогда как esperer «надеяться» предполагает одновременно и веру, и желание. Прика­зание и вопрос представляют собой различные случаи сложности, которые будут рассмотрены ниже (§ 58).

Модальным субъектом может быть и чаще всего бывает сам го­ворящий субъект; так было в примерах, которые ранее приводи­лись нами. Но он может включать и другие субъекты: Nous ne croyons pas qu’il pleuvra «Мы не думаем, что пойдет дождь», причем один или несколько: Galilee, les astronomes affirme(nt) que la terre tourne «Галилей, астрономы утверждает(-ют), что земля вертится», а также неопределенный субъект: On croit que le roi est mort «По­лагают, что король умер» [39].

31. Но если мыслящий субъект даже тождествен говорящему субъекту, то все же нужно стараться не смешивать собствен­ную мысль и сообщенную м ы с л ь.

Анализ эксплицитного предложения

32. Попытаемся определить теперь соотношения между членами логически составленного предложения: модальным субъектом, мо­дальным глаголом и диктумом.

В предложении: Je crois que cet accuse est innocent «Я полагаю, что этот обвиняемый невиновен» представлен мыслящий субъект (moi «я»), совершающий мыслительный акт (croire «полагать, ду­мать, верить») над представлением (Г innocence d’un accuse «неви­новность обвиняемого»). В результате психического акта представ­ление актуализировалось. Кроме того, оно является объектом акта, его оправданием[40] его целью; именно по поводу его в уме возникает уверенность. Напротив, модус (моя уверенность) — это субстрат представления. Поэтому будем называть модус т е - м о й, а диктум — поводом эксплицитного высказывания *.

Здесь мы наталкиваемся на первый пример взаимной обусловленности, лежашей в основе всех грамматических отношений. В самом деле, уверенность предполагает наличие объ­екта уверенности, и наоборот: не может быть объекта уверенности без самого акта веры; модус и диктум дополняют друг друга.

33. Если мы обратимся теперь к субъекту модуса, то обнаружим другое отношение дополнительности. Этот субъект представляется нам в виде места — «местопребывания» представления, выражае­мого диктумом и связанного с субъектом глаголом, носителем мо­дальности; последний имеет форму переходного глагола, диктумом которого является объектное дополнение.Точнее говоря, это связ­ка— связка* управления (§166), создающая между двумя членами, которые она соединяет, отношение взаимной обуслов­ленности, ибо не может быть мыслимого представле­ния без мыслящего субъектам каждый мыслящий субъект о чем-нибудь думает.

Отметим, наконец, что диктум транспонирует само по себе независимое предложение (в нашем примере: Cet accuse est innocent) в член предложения, в объектное дополнение, и что в языках нашего типа эта транспозиция выражается ничего не озна­чающей частицей (во французском языке que или ее заменяющи­ми *), которая, следовательно, играет роль транспонирующего, одновременно связывая образовавшийся таким образом член пред­ложения с модальной связкой.

34. Резюмируем: эксплицитное предложение представляет два рода отношений, которые вклиниваются друг в друга: одно соеди­няет связку с коррелятом транспонированного представления, т. е. с диктумом (соединительная связь que), а другое соединяет диктум с модальным субъектом при помощи связки. Приведенная ниже схема дает конкретное представление об этой грамматической системе (слова, служащие соединительными связями, напечатаны курсивом):

Je jcrois ^que tu mens¹, «Я думаю, что ты лжешь», і ~

35. В заключение коснемся некоторых подробностей вопроси­тельного оборота, в той мере, в какой различные его формы про­ливают свет на механизм эксплицитного высказывания.

Известно, что грамматика различает два вида вопросов: частич­ные и полные. Пример первого типа: Qui vient de sortir? (Paul) «Кто вышел? (Павел)»; Ой est-il alle? (А Гесоїе) «Куда он пошел? (В школу)»; Quand? «Когда?», Comment? «Как?» н т. д. Пример второго типа: Paul est-il ici? (Oui) «Здесь Павел? (Да)»; Est-il alle a l’ecole? (Non) «Пошел он в школу? (Нет)»; Reviendra-t-il bientot? (Peut-etre) «Скоро он вернется? (Возможно)».

В действительности полных вопросительных оборотов не бы­вает; вопрос может относиться либо к части диктума или ко всему диктуму (1), либо ко всему модусу или к одной из его частей (2), но никогда не относится к диктуму и модусу, вместе взятым.

1а. Вопрос, относящийся к части диктума. Если спрашивают: Qui vient de sortir? «Кто вышел?», то знают, что кто-то вышел, но не знают, кто именно, и спрашивают об этом. Утверждение к этому не причастно, так как самый факт достоверен; в данном случае желают лишь дополнить представление диктума. Это частич­ный диктальный вопрос (который обычно принято назы­вать просто частичным).

16. Желательно получить сведения о всем диктуме, но именно только о диктуме. Так, спрашивают: Qu’y a-t-il? «В чем дело?»; Qu’est-ce qui se passe? «Что происходит?»; Qu’est-il arrive? «Что случилось?». Ответ состоит из всего диктума, например: Qu’est-il arrive? — Une auto vient d’ecraser un pieton «Что случилось? — Автомобиль раздавил прохожего». Утверждение и тут оказывается непричастным; спрашивая, устанавливают существо факта; знают, что что-то произошло, но не знают, что именно. Это полный диктальный вопрос.

2а. В уме имеется полное представление, но неизвестно, соот­ветствует ли оно действительности, и поэтому требуется подтверж­дение; в вопросе сформулирован весь диктум, и ответом будут: Oui. Non. Peut-etre «Да. Нет. Возможно» или их эквиваленты: Paul est-il ici? Est-il alle a l’ecole? «Павел здесь? Он пошел в шко­лу?» Как видим из этих примеров, все это форма вопроса, которую обычно называют полной. Но фактически это не полный вопрос, а всего лишь требование утверждения; диктум целиком фигури­рует в вопросе, и вопрос имеет целью установить правильность или неправильность диктума. Это полный модальный вопрос.

26. Наконец, можно сомневаться в реальности части диктума; например, знают, что Павел вышел, и полагают, не будучи в этом уверены, что он пошел в школу. В этом случае употребляют форму: Est-ce a l’ecole que Paul est alle? «В школу ли пошел Павел»? Точно так же можно обратить внимание и на любую другую часть диктума: Est-ce toi qui as fait cela? «Ты ли сделал это?»; Est-ce cela que tu as fait? «Это то, что ты сделал?»; Est-ce a cause du froid que tu trembles? «От холода ты дрожишь?» и т. д. Это частичный модаль­ный вопрос.

Имплицитные формы высказывания и неартикулируемые

знаки

36. Как уже можно было, конечно, заметить, логическая и ана­литическая форма сообщаемой мысли, будучи далеко не единственно возможной, не является в то же время ни наиболее употребитель­ной, ни наиболее экспрессивной. Поэтому нам необходимо ознако­миться с некоторыми другими типичными формами высказывания в порядке постепенного удаления от эксплицитной формы, с тем, чтобы прийти к наиболее синтетическим выражениям мысли. В этом случае путеводителем нам будет служить, как и во всех граммати­ческих исследованиях, метод функциональных экви­валентностей, т. е. тех частей грамматической системы,ко­торые могут взаимно заменяться в силу их общей функции, для чего вовсе не требуется тождества их семантических и стилистиче­ских значений. Ср. такие «функциональные эквиваленты», хотя они и не имеют отношения к настоящему исследованию, как (La maison) dont шоп рёге est proprietaire, que possede (a) mon рёге, qui appartient (est) a mon pere, possedee par lui «(Дом) владельцем которого является мой отец, которым владеет мой отец, который имеет мой отец, который принадлежит моему отцу, который является домом моего отца, который является принадлежащим» и, наконец, maison de mon рёге «дом моего отца».

37. Предположим теперь, что кто-то, кому мешает шум, произ­водимый кем-либо другим в комнате, где он работает, решил избавиться от этого надоедливого человека и приказывает ему оста­вить комнату. Вот несколько форм, какие может принять это при­казание (мы вовсе не претендуем на то,что нашим скромным переч­нем исчерпываются все случаи, которые можно было бы предусмот­реть, или что наши функциональные эквивалентности предстают во всей их очевидности; отнюдь нет: подтверждение этому мы най­дем в дальнейшем изложении):

1. Je veux (j’exige) que vous sortiez «Я хочу (требую), чтобы вы вышли».

2. Je vous ordonne (vous intime l’ordre) de sortir «Я вам при­казываю (предлагаю) выйти».

3. II faut que vous sortiez «Вам нужно выйти».

4. Vous devez sortir «Вы должны выйти».

5. Sortez! «Выйдите!»

6. A la porte! «За дверь!»

7. Ouste! «Вон!»

8. Жест, указывающий на дверь, и мимика лица, выражающая требование с оттенком раздражения.

9. Нарушитель спокойствия попросту изгоняется из комнаты.

38. Рассмотрев эти примеры, мы вынуждены констатировать два момента: а) при переходе от одного из этих типов к другому та или иная часть логического высказывания растворяется в другой или исчезает из произносимого высказывания; б) тем не менее, ум легко восполняет недостаточность выражения, притом без какого бы то ни было ущерба для сущности высказывания.

Так, во втором примере местоимения-субъекта vous уже нет; в третьем примере модальный субъект неопределенный, так как глагол имеет безличную форму; в четвертом примере модус выра­жается косвенным образом, потому что devoir «долженствовать» не модальный, а полувспомогательный глагол; пятый пример —одна из наиболее употребительных форм — не содержит ни одного слова, которое носило бы модальный характер; в шестом примере предло­жение сведено к одному именному члену, который уступает место в седьмом примере восклицанию, а в восьмом—мимике; что ка­сается девятого примера (изгнание нарушителя), то здесь мы имеем дело с приемом, конечно, не входящим в сферу речевой деятельно­сти, но доказывающим близкое родство последней с действием.

И тем не менее, как мы уже говорили, все возрастающая не­достаточность эксплицитного выражения и артикулируемых знаков нисколько не препятствует пониманию; напротив, по мере того как убывает количество слов, выражение становится все более ясным и убедительным ¹⁰. Чем же объясняется такой парадокс?

Тем, что язык, с одной стороны, наряду со словами, состоящими из гласных и согласных, обладает целым арсеналом приемов, кото­рые могут заменять эти слова; с другой стороны, речь, помимо рече­вой деятельности, располагает множеством вспомогательных средств для подкрепления позитивного высказывания или для его замены. Коснемся вкратце этих «неартикулируемых» знаков, чтобы понять, каким образом они восполняют недостаточность материальных знаков.

39. На первое место из неартикулируемых элементов языка мы ставим музыкальные знаки. Мы называем их так потому, что они имеют некоторую аналогию с приемами пения; мы разли­чаем, например, силу, мелодию или интонацию, продолжитель­ность, перерывы в звучании или паузы и вообще все, что носит характер ритма (например, повтор). Логическое ударение может выполнять грамматические функции; в немецком языке с помощью его в предложении выделяется слово, составляющее сущность вы­сказывания, его тему: Karl ist gestern abgereist означает «Карл вчера уехал» (§ 232). Долгота гласных играет дифференцирующую роль: гр. pheromen означает «мы несем», a pheromen — «чтобы мы несли»; во французском языке voyage «путешествие» — существи­тельное, (il) voyage «(он) путешествует» — глагол. Интонация, к которой мы будем постоянно возвращаться,— естественное выраже­ние модальности; именно она позволяет нам различать, является ли Vous me suivrez «Вы последуете за мной» констатацией факта, вопросом или приказанием. Наконец, паузы, важность которых будет неоднократно подчеркиваться — чаще всего вместе с инто­нацией,— устанавливают различие между синтаксическими шаб­лонами, которые можно было бы принять за тождественные, на­пример: Grandes richesses! Gros зоисіз!=«Человек очень богат и этим создает себе множество забот»; Grandes richesses, gros soucis= «Когда имеется много денег, то имеется и много забот»; Grandes richesses gros 8оисІ8=«Большое богатство сопряжено со множе­ством забот» (§ 67).

40. Междометия представляют собой любопытную форму .комбинации «слов» с «пением». Базой для этих аффективных форм речи служат многие артикулируемые слова, но эта база слишком узка и заслуживает тем меньшего внимания, чем сильнее чувство, так что иногда весь смысл заключается здесь в оркестровке, а не в звуках. Отметим градацию такого рода: Qu’est-ce que vous me dites la! — Pas possible! — Ah bah! — Oh! «Что вы говорите! — He может быть! — Вот те на! — О-о!». Все эти восклицания озна­чают примерно: «До чего же я удивлен (тем, что вы мне говорите, или: тем, что я вижу, и т. д.)». Наиболее поразительны случаи, когда слова сами по себе лишены всякого смысла или были бы просто абсурдны, не будь интонации, например: Allons done! «Рассказы­вайте! =Я этому нисколько не верю»; Diable! «Чорт!=До чего ж это неприятно!» и т. д. Ср. Pas possible! «Не может быть!»

Значения, придаваемые междометиям, до бесконечности разнооб­разны и имеют множество оттенков, но их довольно легко можно свести к трем категориям. Одни, подобно вышеприведенным, вы­ражают эмоции и проявления воли — это восклицания; следовательно, они носят модальный характер (Eh еЬ!=«Это до­вольно-таки забавно»; Chut! = «Замолчите!»). Другие — описатель­ные, передают события, обстановку; их называют ономато­пеями; следовательно, они носят диктальный характер (Bourn! = «Произошел взрыв»; Patatras!=«4To-To упало»). Третьи, наконец, дают указания; они служат «сигналами», выполняя деиктическую функцию (Pst!, Но1а!=«Я обращаюсь к вам»); они выражают от­ношения и напоминают грамматические связи.

41. Наряду с музыкой следует уделить место мимике, ко­торая до известной степени является зрительным соответствием первой. Жесты, телодвижения, позы и особенно мимика лица имеют столь же определенные и общепринятые значения, как и другие знаки языка: бесспорно, что даже при допущении индивидуальных форм мимики она, как и музыка, заключена в определенные формы, установленные в каждой языковой группе традицией. К тому же в речи жесты делятся на те же категории, что и междометия, служа эквивалентами предложений. Существуют «восклицательные» и мо­дальные жесты; пожимание плечами может означать: «Мне это безразлично», нахмуренные брови в соединении с грозно устрем­ленным взглядом — «Это приводит меня в гнев». Другие формы носят характер ономатопей; многократное постукивание указатель­ным пальцем по лбу означает: «У него помешательство, он ненор­мальный». Наконец, можно попросить кого-нибудь подойти побли­же соответствующим деиктическим жестом; показывают место, кото­рое тот должен занять, указывая на это место пальцем. В этом случае даже полное предложение: «Садитесь сюда» будет лишено смысла, если жест (подлинная грамматическая связь) не уточнит место, обозначаемое словом «сюда» (§ 125). Впрочем, в нормально сложившихся языках жест чаще всего выполняет подчиненную функцию, ограничиваясь сопровождением речи.

42. Ситуативные' знаки — два слова, казалось бы, совершенно не гармонирующие одно с другим: каким образом вещи, существа, движения, события, воспринимаемые нашими чувствами в момент, когда мы говорим, могут фигурировать в нашей речи? А между тем нам вполне достаточно указать на самолет и одновре­менно произнести: Regardez! «Смотрите!», чтобы этот самолет стал составной частью предложения, в частности объектным дополне­нием глагола. Если кто-нибудь из свидетелей страшной автомо­бильной катастрофы воскликнет: Quelle horreur! «Какой ужас!», то ясно, что эта катастрофа составляет смысл, тему восклицания; никому в голову ведь не придет говорить Quelle horreur! без вся­кого к тому повода!

В материальном окружении, в котором осуществляется наша речь, перед нами, как мы уже говорили, предстают вещи и процессы, правда, чаще всего сплетающиеся в одно целое. Но анализ этих элементов подсказывает нам и связи, которые их соединяют. Так, процессы обычно воспринимаются одновременно с предметами, которые от них неотделимы: прыжки, лягушки, пение птицы, пламя, поднимающееся из кучи дров,— все это зародыши предложения с субъектом и предикатом. Более того, движения часто имеют опре­деленное направление: летящая птица приближается к своему гнезду, она садится в гнездо, она в нем. Состояния воспринимаются нами как следующие непосредственно за движениями; кроме того, в уме у нас устанавливается отношение между птицей и гнездом: это зародыш отношения между грамматическими субъектом и объектом.

Но то, что мы называем ситуацией, имеет более широкое значе­ние: здесь налицо не только элементы, воспринимаемые чувствами в процессе речи, но и все известные собеседникам обстоятельства, которые могут послужить мотивом для их разговора. Если мой знакомый потерял близкого ему человека, то при следующей встре­че я скажу ему: «Мой бедный друг!». Подразумеваемого совместно воспоминания вполне достаточно для того, чтобы мотивировать это выражение сочувствия.

43. Это показывает нам, что в конечном счете нет какой-либо существенной разницы между немыми знаками, которые нам дает окружение, и (столь же немыми) знаками, которые мы извлекаем при помощи памяти из ранее произнесенных слов, т. е. из к о н- текста. Когда Сюлли-Прюдом говорит: N’y touchez pas, il est brise «Не трогайте ее, она разбита», то с помощью у я il, являющихся «жестами», он хочет напомнить, что речь идет о вазе, а когда мы читаем ниже: II est brise, n’y touchez pas «Оно разбито, не тро­гайте его», то те же самые «жесты» вызывают воспоминание о сердце, которого коснулась любимая рука. Контекст вызывает в памяти слова, а ситуация — представления; но, повторяем еще раз, и те, и другие играют в речи одну и ту же роль.

Если эти формы ситуации (воспринимаемые чувствами и па­мятью) носят лишь временный характер, то не следует забывать, что существует и постоянная ситуация, образуемая всей общест­венной жизнью в пределах группы: занятием одной и той же про­фессией, классовыми традициями и обычаями и т. д. Все это находит свое косвенное отражение в произносимых нами словах и — что для нас важно в данном случае — в синтаксисе предложения.

44. Если обратиться теперь к музыкальным и мимическим зна­кам, то мы увидим разницу между ними и ситуацией. Ситуация дает знаки, которые всегда носят отпечаток действительности: все они актуальны. Напротив, интонационная кривая, жест, восклицание и т. д. существуют у говорящих субъектов в форме отпечатка в памяти, в скрытом состоянии, и начинают функциони­ровать только в речи. Следовательно, они обладают тем же свой­ством, что и все собственно языковые знаки, а именно являются виртуальными и должны быть актуализированы в про­цессе употребления.

45. После этого отступления, оправдываемого тем, что значение неартикулируемых приемов выражения возрастает прямо пропор­ционально имплицитному характеру предложения, мы можем возобновить наше синтаксическое исследование, рассмотрев не­сколько наиболее типичных форм, которые получает предложение при постепенном сжатии его прогрессивной последователь­ности.

Мы не будем останавливаться на диктуме, потому что в данном случае значение имеет лишь выражение модальности, в котором только и заключается смысл предложения. Напомним лишь, что диктальный глагол может быть иногда превращен в инфинитив (Je crois que je suis innocent «Я полагаю, что я невиновен»=Ле crois etre innocent, букв. «Я полагаю быть невиновным»), а инфи­нитив — в отвлеченное существительное (Je crois а топ innocence «Я верю в свою невиновность»). Наконец, случается, что в выска­зывании полностью отсутствует глагольное понятие, которое и вы­водится в таких случаях исключительно из наличия конкретного названия, как, например, в Je veux du the «Я хочу чаю», что значит: Je veux avoir (boire) du the «Я хочу иметь (пить) чай», по­тому что модальный глагол логически не может иметь конкретного дополнения, вполне естественного в Je bois du the «Я пью чай». Точно так же можно объяснить и Je ne vous comprends pas=Je ne comprends pas que vous agissiez ainsi «Я вас не понимаю=Я не понимаю, почему вы так-поступаете»; Vous m’etonnez=Je m’etonne de votre conduite «Вы меня удивляете=Я удивляюсь вашему пове­дению» и т. Д. Несомненно, однако, что глагольное понятие часто бывает слишком неясным или слишком сложным, чтобы его можно было воспроизвести, и мы имеем дело с простыми объектными до­полнениями глаголов в собственном значении этого .слова, напри­мер в Je vous aime «Я вас люблю» (в отличие от J’aime le chocolat= J’aime a en manger «Я люблю шоколад=Я люблю его есть») [41].

46. Что касается модальности, то хотя она и получает выраже­ние, но постепенно может утратить свою независимость.

1) Различие между модальным глаголом и диктумом сохраняется, но модальный глагол принимает безличную форму, и узнать его позволяет только ситуация. В нашем типичном примере: II faut que vous sortiez «Вам следует выйти» имеется в виду говорящий субъект; но если в поезде пассажир говорит своему курящем) соседу: II est interdit de fumer dans les non-fumeurs «В вагонах для некурящих курить запрещается», то здесь намекают на распоря­жение железнодорожной компании.

2) Модальность еще сохраняет отчасти свою независимость, но носит уже косвенный характер и к тому же включена в диктум, если содержится в полувспомогательном глаголе (см. выше): Vous devez sortir=/e veux que vous sortiez «Вы должны выйти=Я хочу, чтобы вы вышли»; Puis-je sortir?=Me permettez-vous de sortir?«Mory ли я выйти?=Вы мне разрешаете выйти?; Vous semblez souffrir= J’ai Vimpression que vous souffrez «Вы выглядите больным= У меня впечатление, что вы больны».

В заключение к приведенным нами примерам можно добавить, что полувспомогательный глагол является функциональным экви­валентом модального глагола в страдательной форме с имплицит­ным дополнением, указывающим на деятеля, например: Vous pou- vez sortir=Vous ttes autorise (par moi ou quelqu’un d’autre) a sortiy. «Вы можете выйти=Вам разрешается (мной или кем-либо eirei выйти». На такое истолкование проливают свет некоторые npoive- жуточные формы; например, в Paul est cense honnete «Павел счи­тается честным» глагол в наше время является чисто вспомогатель­ным модальным глаголом, но этимологически это страдательная форма не употребляющегося теперь глагола censer. По-латыни videri «казаться» первоначально означало «быть видимым». Анало­гия по большей части заменяет старые страдательные формы гла­гола действительными формами: passer pour «слыть=считаться, р ассматр иваться как».

47. Также включается модальность в диктум и в форме прилага­тельного, выражающего суждение или оценку: Cette hypothese est fausse «Это предположение ошибочно=Я отрицаю возможность того-то или того-то»; Се fruit est, delicieux=«Этот плод восхитите­лен=Мне доставляет удовольствие его есть». Сложнее случай, когда прилагательное совмещает значения объективного качества и субъ­ективной оценки: Се sermon est monotone «Эта проповедь однооб- разна=Мне скучно слушать эту проповедь, потому что она од­нообразна».

Модальность может входить в диктум и в форме наречия: Le train a certainement du retard «Поезд, без сомнения, опаздывает= Можно не сомневаться, не сомневаются, я не сомневаюсь...»; Vous arrivez malheureusement trop tard «К сожалению, вы опазды- ваете=Я жалею, что...».

48. Теперь мы подходим к наиболее употребительной форме мо­дальности, которая включена не только в диктум, но и в модальную характеристику диктального глагола (изъявительное, повелитель­ное, условное наклонения; сослагательное наклонение не имеет самостоятельного модального значения, см. § 51): II pleut «Идет дождь=Я констатирую, что идет дождь»; Sortez! «Выйдите=Я хочу, чтобы вы вышли»; Vous seriez heureux (si vous vous contentiez de peu) «Вы были бы счастливы (если бы довольствовались малым) = Я представляю в своем воображении ваше счастье». Сюда же сле­дует добавить и многочисленные производные и переносные формы наклонения: Cet etourdi aura manque son train=«3T0T повеса про­пустит свой поезд=Вероятно, я предполагаю, что он...»; Tu aime- ras ton prochain «Люби ближнего своего=Бог велит, что­бы...».

49. Далее, мы находим предложения без всякого спрягаемого глагола, причем в некоторых из них еще можно различить два члена, например в Vous ici? «Вы здесь?=Я удивлен, встретив вас здесь» и Abas les anarchistes! «Долой анархистов! =Мы хотим, чтобы боль­ше не было анархистов». Наконец, высказывание может состоять и только из одной единицы; такие моноремы[42] или образуются из стереотипных слов или оборотов, большая часть которых носит характер восклицаний, или являются восклицаниями в собствен­ном значении этого слова: Que voulez-vous? «Что же делать?», Pas possible! «Не может быть!», Allons done!» «Ишь ты!», Sapristi! «Чорт возьми!», Bah! «Вот что!» и т. д. (§ 40).

Что касается предложений, выражаемых жестами и мимикой лица, то мы отмечаем их лишь для того, чтобы напомнить, что ми­мика, которая вполне может обходиться собственными средствами (вспомним хотя бы сжатый кулак, пожимание плечами, призывные жесты и т. п.), представляет для языковеда интерес главным обра­зом потому, что она может дублировать слова и музыку; например, произнося A quoi bon! «Все бесполезно!» с соответствующей инто­нацией, можно пожать плечами и принять обескураженный вид.

50. Теперь нам легче понять, почему неартикулируемые элемен­ты употребляются в тем большем количестве и приобретают тем большее значение, чем более имплицитным и недостаточным оказы­вается словарное выражение. Это именно они, вопреки видимости, превращают наиболее скудные высказывания в полный эксплицит­ные предложения.

Среди этих приемов первое место занимает интонация. Каж­дое предложение произносится с самостоятельной интонацией, отвечающей характеру мысли. Интонация никогда не отсутствует, хотя и носит тем менее выраженный характер, чем более понятным оказывается словесное высказывание. Так, например, в наиболее аналитическом типе, определение которого было приведено вначале (J’affirme que la terre tourne «Я утверждаю, что земля вертится», Je suis etonne qu’on ne me comprenne pas «Я удивлен, что меня не понимают», Je veux que vous sortiez «Я хочу, чтобы вы вышли», Je vous demande si la pluie a cesse «Я вас спрашиваю, прекратился ли дождь»), смысл не меняется, независимо от интонации. Не менее верно и то, что фальшивая интонация в таких предложениях очень режет слух.

Независимый и обязательный характер интонации предложений становится все более очевидным по мере перехода от кратких и им­плицитных форм к более насыщенным. В этом случае мы констати­руем, что характерная для той или иной моноремы, для того или иного восклицания модуляция голоса воспроизводится во все более и более полных формах, если только они производят одинаковое впечатление (если их модальность тождественна).

Тон, каким произносят Non! «Нет!», очень сухой, означающий категорическое запрещение, воспроизводится во всех выражениях, имеющих тот же смысл и столь же экспрессивное значение: Abso- lument pas! «Категорически нет!», Je vous le defends! «Я вам это за­прещаю!», Je ne veux pas! «Я не хочу»! и т. д.

Итак, в заключение мы можем дополнить наше определение пред­ложения: если последнее, как уже было сказано, является выраже­нием мысли, т. е. субъективной реакцией на представление, то эмоциональной корреляцией этой реакции будет в точности соответ­ствующая ей интонация¹¹.

Диктум и модальность

51. Может показаться удивительным, что в предложении с экс­плицитной модальностью диктальный глагол имеет в своем составе наклонение, поскольку функция выражать модальность возложена именно на модальный глагол. Конечно, такие выражения, как Je crois &tre innocent и лат. Credo me insontem esse, букв. «Я полагаю быть невиновным» или J’affirme топ innocence «Я утверждаю свою невиновность», более логичны, потому что ни инфинитив, ни суще­ствительное не имеют модального значения. Наклонение диктума выполняет то же назначение, что и модус. Почему?

Это пережиток, в каждом случае иной эпохи, когда эксплицит­ное высказывание еще имело форму двух сочиненных предложений; такое состояние восходит порой к очень давним временам, и если мы и пользуемся для иллюстрации французскими и латинскими оборо­тами, то делаем это ради удобства объяснения. Так, Je crains qu’il ne soit coupable «Я боюсь, как бы он не оказался виновным» ранее означало: «Я боюсь. О! Как бы он не оказался виновным!» Сослага­тельное наклонение имело полностью модальное значение, потому что выражало желание в независимом предложении; и только после слияния двух высказываний отпала необходимость как в отрицании пе, так и в сослагательном наклонении, или, говоря точнее, сосла­гательное наклонение стало толковаться как символ перехода неза­висимого предложения в член предложения, модальный глагол ко­торого выражает идею опасения. Как известно, лат. Dubito num insons sit тоже находит свое объяснение в первоначальном сочине­нии (=Jе doute: est-ce qu’il serait innocent? «Я сомневаюсь: невино­вен ли он?»). Труднее объяснить таким же образом J’affirme qu’il est innocent «Я утверждаю, что он невиновен» или, вернее, нар.- лат. Affirmo quod (quia или quid) est insons (в том же значении), но и здесь правильность такого объяснения несомненна; в этом слу­чае est тоже служило когда-то глаголом независимого предложения, в котором изъявительное наклонение было всецело оправдано[43].

52. Французский язык, как и большая часть языков данного типа, имеет одно заслуживающее внимания исключение из этого положе­ния. Это условное наклонение[44]. Будет ли оно фигурировать: а) в предложении с имплицитной модальностью, как, например, Vous seriez heureux si vous vous contentiez de peu «Вы были бы сча­стливы, если бы довольствовались малым», или б) в таких экспли­цитных предложениях, как Je pense (je pensais, je persisterai a penser) que vous seriez heureux si vous vous contentiez de peu «Я думаю* (я думал, я буду попрежнему думать), что вы были бы счастливы, если бы довольствовались малым», все равно модальное значение ярко проявляется как во всех формах диктума «б», так и в независи­мом предложении «а». Следовательно, мы имеем здесь дело не с пе­режитком и не с плеоназмом.

53. Указанный специальный случай объясняется, повидимому,. совершенно особым характером условного наклонения. Однако это не единственный способ представлять процесс связанным с каким- нибудь условием, отнюдь не свойство только условного наклонения, потому что подобное же отношение условия и обусловленного МОЖНО'

обнаружить и в изъявительном выражении: Si on insiste, il cede (toujours) «Если настаивают, он (всегда) уступает»; Si on insiste, il cedera «Если будут настаивать, он уступит»; Si on insistait, il cedait «Если настаивали, он уступал». Свойством условного накло­нения является, в первую очередь, способность воображать про­цесс, осуществление которого должно зависеть от столь же вообра­жаемого условия: это простое предположение, чистейшее измышле­ние¹². Условное наклонение — это наклонение потенциальности[45]. Наоборот, приведенные выше формы изъявительного наклонения указывают на фактическое осуществление или неосуществление про­цесса в зависимости от условий. Кроме того, эти формы не нераз­рывно связаны с условием; ничто не мешает нам сказать просто: il cede, il cedera, il cedait «он уступает, он уступит, он уступал». Условное же наклонение немыслимо без высказывания условия: Vous seriez heureux «Вы были бы счастливы» будет неполным пред­ложением, если условие не может быть восстановлено с помощью контекста или ситуации[46].

54. То, что условное наклонение сохраняется в диктуме, объяс­няется, по нашему мнению, наряду с его жизнеспособностью (во французском языке это позднейшее по времени наклонение) именно этим его весьма специфическим двойственным характером. В самом деле, все модальные глаголы первого класса означают констатации или суждения о реальности или ирреальности (s’apercevoir «заме­чать», savoir «узнать», affirmer «утверждать», pretendre «претендо­вать», croire «верить», nier «отрицать», contester «оспаривать», douter

«сомневаться»), а не воображаемые гипотезы. И только глагол suppo- ser «предполагать» и его эквиваленты (poser «утверждать», imaginer «воображать», admettre «допускать») с последующим сослагательным наклонением составляют, повидимому, исключение: они не могут образовать независимого предложения; они всегда равнозначны предложению, начинающемуся с si и вводящему условие, а не констатацию или суждение. Примеры: Je suppose (supposons и т. д.) qu’il pleuve demain: (que ferions-nous?)=S’il pleuvait...«H предпола­гаю (мы предполагаем и т. д.), что завтра будет дождь: (что будем мы делать?)=Если будет дождь...»; Admettons que la terre cesse de tourner: (que se passerait-il?)=Si la terre cessait... «Допустим, что зем­ля перестанет вращаться: (что произойдет тогда?)=Если земля перестанет...»

Если за этими глаголами следует изъявительное наклонение, то они означают собственно констатации и суждения.

Приемы сообщения

55. Так как речевая деятельность служит для того, чтобы сооб­щать мысль[47], то естественно ожидать, что это ее основное свойство проявляется с помощью соответствующих приемов, называемых де­кларативными (пояснительными). Такие приемы существуют, но они ускользают от поверхностного исследования; как и модальные знаки, они могут облекаться то в косвенные, то в имплицитные формы. Если предложение La terre tourne «Земля вертится» и озна­чает логически «Я ставлю вас в известность (сообщение), что я убеж­ден'(модальность), что земля вращается», то все же нет ничего уди­вительного в том, что выражения, заключенные в такую двойную тяжелую оправу, почти никогда не употребляются.

56. Прежде всего, все эти атрибуты излишни, если говорящий субъект выражает собственную мысль или если предполагается, что он это делает (§31). Чаще всего на это указывает ситуация; к тому же речь является общим деиктическим знаком (§ 126), отождествляю­щим выражение с мыслью говорящего. Достаточно сказать: II pleut «Идет дождь», чтобы слушающий понял, что речь идет о кон­статации факта говорящим. Но возможны и более эксплицитные формы, например в случае оспаривания факта: Je vous dis, moi, qu’il pleut! «Я же вам говорю, что идет дождь!» То, что кажется бо­лее или менее необычным в этом случае, напротив, вполне нормаль­но в случае, когда модальный субъект не является говорящим субъектом. Если естественно, говоря о себе, просто сказать: Je suis malade «Я болен», то столь же естественно употребление деклара­тивного глагола в таких оборотах, как Paul dit: je suis malade «Па­вел говорит: я болен» (или Paul dit qu’il est malade «Павел говорит,

что он болен»). В этом весь смысл особого синтаксиса прямого и кос­венного стиля. Но даже в этом случае ситуация позволяет экономить на декларативных приемах. Сообщение имплицитно, потому что им­плицитна модальность. Вспомним примеры, приведенные в § 46,. 48 (II est defendu de fumer «Курить запрещается», Tu ne tueras point «Ты не убьешь»). Подобно тому как существует эксплицитный «пря­мой стиль» (администрация заявляет: II est defendu de fumer), су­ществует и имплицитный или свободный прямой стиль; если слу­жанка говорит хозяйке : Un monsieur desire parler a Madame «Госпо­дин желает говорить с госпожей», то она воспроизводит слова гостя: Je desire parler a Madame «Я желаю говорить с госпожей».

57. В эксплицитном предложении интересно определить харак­тер глагола, объектным дополнением которого служит диктум. Глагол бывает либо декларативным и предполагающим модаль­ность: Galilee dit que la terre tourne «Галилей говорит, что земля вертится», либо модальным и подразумевающим пояснение: Galilee croit que la terre tourne «Галилей верит, что земля вертится»; либо, наконец, он совмещает модальную и декларативную функции; так, affirmer «утверждать» означает «говорить, что веришь», se plaindre (d’etre oublie)—«жаловаться (на то, что ты забыт) =говорить, что ты недоволен», louer — «хвалить = говорить, что ты одобряешь», рго- mettre — «обещать», jurer — «клясться = говорить, что ты берешь на себя какое-нибудь обязательство», dire que+сослагательное наклоне­ние— «говорить, что ты хочешь, чтобы» и т. д. В некоторых случаях понятия настолько сливаются друг с другом, что мы не можем ска­зать, являются ли глаголы декларативными или модальными: contester «оспаривать», convenir «уславливаться», refuser «отвер­гать» и т. д.

Вот почему грамматика делает различие между verba sentiendi и verba dicendi и в то же время рассматривает их совместно[48].

58. Особенно большое значение имеют два случая: вопрос и при­казание. В самом деле, будет ли это приказание (просьба, мольба и т. д.) или вопрос, все равно, здесь всегда имеют в виду непосред­ственно слушающего; да и языковая форма в большинстве случаев показывает, что обращаются именно к нему. Вот почему совмещение двух функций отражается здесь на форме, какой бы она ни была: Est-ce qu’il pleut? «Идет дождь?» означает: «Я вас спрашиваю, идет ли дождь»; синтаксическая форма вопросительного предложения,

так же как глагол demander «спрашивать», преследует двоякую цель: желание узнать что-то от кого-нибудь и сообщение этого жела­ния. То же относится и к приказанию: выразитесь ли вы аналитиче­ски: Je vous demande, prie, ordonne de venir ici «Я вас прошу, умо­ляю, вам приказываю подойти» или синтетически: Venez ici! «Идите сюда», и глаголы типа ordonner «приказывать», и повелительное наклонение будут заключать в себе понятия воли и сообщения.

59. Сообщение пользуется также вспомогательными средствами; мы обозначаем этим термином внешние приемы, позволяющие ясно указывать собеседнику, что обращаются именно к нему. В первую очередь, здесь можно вспомнить звательный падеж. Для чего служит эта форма, как не для сообщения? Paul, sortez! «Павел, выйдите!» означает «Я ставлю вас, Павел, в известность, что я хочу, чтобы вы вышли». Paul! равнозначно мольеровской формуле: C’est a vous que се discours s’adresse «К вам обращена эта речь». Последнее подтверж­дается тем, что звательный падеж первоначально был независимым одночленным предложением; мотив сообщения, т. е. собственно вы­сказывание, мог и до сих пор может целиком подразумеваться в си­туации и подсказываться лишь интонацией или мимикой. Это и те­перь еще сохраняется в силе: слово Paul! в звательном падеже может означать в зависимости от обстоятельств: Paul, viens ici! «Павел, подойди!», Paul, je te defends de faire cela! «Павел, я тебе запрещаю делать это!»; Paul, je te plains bien! «Павел, я тебя жалею!» и т. д. Только в результате присоединения собственно высказывания звательный падеж превратился в элемент предложения, не утратив, однако, полностью своей независимости (выражаемой паузой, .кото­рая отделяет его от остальной части предложения).

Междометия типа Pst! Hola! (§ 40) выполняют ту же функцию, что и звательный падеж в разговорном языке, заменяя его главным образом в тех случаях, когда имя человека, к которому обращаются, неизвестно, например: He! Vous la-bas! «Эй, вы там!»

60. Кроме того, сообщение имеет и другие эксплицитные формы; это многочисленные приемы, с помощью которых пробуждается и под­держивается внимание собеседника: Ecoutez, je voudrais vous deman­der un service «Послушайте, я хотел бы попросить вас об одной услу­ге»; Tenez, vous m’ennuyez «Слушайте, вы мне надоели»; Dites done, est-ce que vous vous moquez de moi? «Скажите же, вы смеетесь что ли надо мной?» и т. д.[49] Ту же функцию выполняет и дательный па­деж нравственного участия: И vous a des airsde grand seigneur, букв. «Он вам изображает из себя важного вельможу=Он корчит перед вами важного вельможу».

Приведем еще выражения, которые называют «представляю­щими»[50], например: Void (voila) се qui est arrive «Вот, что про­изошло». Вообще же, все знаки, называемые деиктическими (§ 125), не имеют другой функции, как сообщать слушающему всю мысль или какую-то ее часть: Regardez сесії «Посмотрите на это!» означает «на то, что я вам указываю» (предмет, происшествие и т. д.); Allez la-bas\ «Идите туда! = на то место, которое я вам показываю».