ВВЕДЕНИЕ

Цель работы. Вопросы метода.

Язык и население

1. В этой книге делается попытка свести характеристику совре­менного французского языка к нескольким общим чертам, прису­щим различным частям его структуры.

Моя цель — преимущественно методологическая. Именно по­этому я предпослал исследованию французского языка основные принципы общего языкознания, которые казались мне необходи­мыми для дальнейшего изложения. С другой стороны, поскольку методика, которой я придерживался в своем исследовании, несколь­ко отличается от ныне общепринятой, я скажу о ней несколько слов.

2. Общие взгляды на языки проникнуты ошибками, порой веко­выми, подкрепляемыми не только нашим невежеством, но также во многих случаях и нашим стремлением (бессознательным или обдуманным) скрыть или исказить действительность.

Символическая концепция языка — величайшее препятствие, которое мешает объяснению фактов *. Родной язык непрерывно связан с нашей жизнью, с жизнью общества и нации; может ли он поэтому не порождать ошибочных взглядов, если беспристрастное наблюдение предваряется априорными мнениями и уже готовыми •идеями, которые проникают извне и бесконтрольно?

Конечно, теперь никто не станет отрицать связей, существую­щих между коллективной мыслью и языком. Но в силу стремления следовать по пути наименьшего сопротивления полагают, что эти связи непосредственны и что язык должен точно отражать культуру, искусство и литературу той группы населения, которая на нем го­ворит.

3. Предполагается, чаще всего без подкрепления этого доказа­тельствами, что эволюция языка и эволюция общества парал­лельны и синхронны, что любое изменение в обществен­ной и политической жизни группы населения должно автоматически, немедленно и односторонне отражаться на структуре языка. Но, прежде всего, разве обязательно здесь имеет место паралле­лизм? Мы знаем, до какой степени язык подвержен внешним влия­ниям — влияниям, о которых говорящие на этом языке чаще всего даже не подозревают. Известно также, что тот или иной язык в результате колонизации, завоевания или в силу престижа стано­вится языком других народов, которые до этого говорили на ином языке и по своему этническому характеру отличались и продолжают отличаться от колонистов или завоевателей.

Затем, что весьма’ парадоксально, язык одновременно пред­ставляет собой наиболее традиционное из всех общественных уста­новлений, которое медленнее всего эволюционирует. Языку не­ведомы внезапные изменения, какие наблюдаются в политике, праве и даже в морали и религии. Отсюда следует,что он прекрасно может отражать коллективное мышление, претерпевшее глубокие изменения с течением времени. Здесь нужно отметить, однако, не­определенность и дилетантизм, которыми страдают описания этого пресловутого «коллективного мышления». Эти описания всегда вызывают подозрение в субъективизме, поскольку они почти всегда содержат суждения о ценности (les jugements de valeur). К тому же эти суждения чаще всего основываются на прошлом соответствую­щей группы населения; выяснить точно, эволюционировала ли данная группа и каким образом, крайне трудно.

Следовательно, пытаться найти постоянное соответствие между языком и культурой, особенно если основывать свою аргументацию на литературном языке и стиле крупных писателей,— начинание, безусловно, соблазнительное, но, боюсь, чреватое многими разо­чарованиями.

4. Еще одно широко распространенное мнение: полагают, что язык эволюционирует под влиянием говорящих субъектов, что мысль якобы всемогуща перед лицом языковой формы. И наобо­рот, тот факт, что родной, употребляемый нами с раннего детства язык способен навязать нашему мышлению формы, в подчинении у которых мы будем находиться в течение всей жизни, считают только гипотезой, признать которую нам не позволяет к тому же наше самолюбие. А между тем для частичного хотя бы только под­тверждения этой гипотезы достаточно обратиться просто к здра­вому смыслу.

Если мысль воздействует на язык, то и язык в меру своих воз­можностей формирует мысль. Мы непрестанно стремимся приспо­сабливать речь к своим потребностям; но и сама речь заставляет нас подчинять наше мышление общепринятым формам выражения. Изменения, наблюдаемые в языке за определенные промежутки времени, представляют собой отчасти результат нового направле­ния мышления; но и языковая система сама по себе, получив опре­деленное направление, может развиваться самостоятельно и кос­венным путем по-новому формировать коллективное мышление. Как же быть при наличии столь противоречивых влияний?[26]

5. Возможно также, что то иди иное новообразование вводит­ся преднамеренно, по желанию языковой группы, но последствия, к которым это ведет, либо выходят за рамки намерений, либо с ними расходятся. Возьмем наиболее обычный случай: неологизм, который вводится в язык или модой, или в силу технических по­требностей; все ли на этом кончается? Нет, потому что слова никогда

не существуют самостоятельно и новое слово должно будет столк­нуться с синонимами и антонимами, значение которых оно до из­вестной степени изменит; вместе с этим изменится и сеть ассоциа­ций.

То, что верно в отношении деталей, с тем большим основанием верно и в отношении целого. Я напоминаю *, что экспрессивные словообразования, обязанные своим происхождением эффектив­ности, влекут за собой неожиданные последствия для системы обиходного языка; они довольно быстро выходят из употребления, но для неэффективного языка часто служат источником средств для новых целей. Так, например, в романских языках экспрессив­ность дала начало многим новшествам, которые обновили не­экспрессивный язык в аналитическом смысле. Латинская форма будущего времени intrabo «войду», faciam «сделаю» и т. д. была за­менена более экспрессивной формой intrare habeo, давшей француз­скому языку неэкспрессивную парадигму будущего времени j’en- trerai «войду», finirai «кончу», recevrai «получу», ferai «сделаю» и т. д., обладающую преимуществом более определенных оконча­ний, приемлемых для всех спряжений. Экспрессивное новшество лежит и в основе латинского оборота habeo feminam amatam «я лю­бил женщину», конкурировавшего с прошедшим совершенным amavi «я любил»; он утвердился в романских языках, поскольку j’ai aime «я любил» удовлетворяет стремлению заканчивать слова лексическим элементом. Не отвечавшее же этому требованию про­стое прошедшее j’aimai «я любил» из разговорного языка исчезло. Однако ценой этой победы сложного прошедшего была потеря всякой экспрессивности.

6. Некоторым из общих и спорных теорий удается укорениться либо потому, что в них нетрудно уверовать, либо потому, что они льстят национальной гордости. Что может быть легче, чем припи­сать какому-нибудь языку логичность, ясность и т. п.? Однако обычно в таких случаях характеризуется не язык, а народ. Поэтому одни и те же факты часто порождают до поразительности различные суждения.

кажется конструкция немецкого языка, другим — француз­ского [27].

При наличии духа противоречия нет ничего легче, как оспари­вать ту или иную подобного рода гипотезу. Пример: обычно очень много говорят о ясности французского языка; при этом чаще всего имеют в виду не столько самый язык, сколько французский образ мыслей. Можно предположить, что любой человек, пишущий по- французски, испытывает потребность, и притом почти непреодоли­мую, быть ясным; но кто докажет нам, что язык облегчает эту задачу и избавляет нас от боязни оказаться непонятным? Язык ясен, если он обеспечивает нас целым рядом средств, позволяющих ясно выразить все с минимумом усилий; он грешит про­тив ясности, ставя на пути свободному развитию мыслей множе­ство ненужных помех. Люди смешивают ясность французского дзыка с французской ясностью мышления. Школьный учебник [28] содержит массу правил, касающихся языковых ошибок, которые препятствуют ясности мысли; а между тем это все ошибки, вызы­ваемые самим языком и зависящие от его внутренней структуры. Приведем наудачу: случайное совпадение звуков: On ne va plus aux eaux «Больше не ездят на воды» (§ 564 и сл.); опасность впасть в каламбур: Vins feints et fruits qu’on fit, букв. «Поддельные вина и фрукты, которые сделали» вместо «Тонкие вина и засахаренные фрукты» (§ 286); двусмысленность синтаксических отношений: Je connais Pierre mieux que Paul «Я знаю Петра лучше, чем Пав­ла — Я знаю Петра лучше, чем Павел», Faites-le voir «Заставьте его увидеть — Покажите его» (§ 276).

Но это не все: если французский язык — ясный язык, то о какой же ясности идет речь? Определить это понятие почти даже не пытаются; мы же попробуем это сделать (§ 593 и сл.), и тогда станет очевидным, что наше определение в значительной степени отли­чается от тех, которыми чаще всего довольствуются и которые, в сущности, допускают разного рода двусмысленности.

7. Перед лицом всех этих трудностей разумным представляется только один метод, который Ф. Соссюр вкратце изложил в заключи­тельной фразе своего труда «Cours de linguistique generale»: «Един­ственным и истинным объектом лингвистики является язык, рас­сматриваемый в самом себе и для себя».

Таким образом, мы попытаемся выделить из механизма фран­цузского языка некоторое число общих черт, вскрыв определенные внутренние тенденции, рассматриваемые со строго лингвистиче- ской точки зрения. Может показаться, что некоторые общие взгляды_г которые приводятся в конце этой работы, выходят за рамки постав­ленной задачи, но внимательный читатель сразу увидит, что это не так.|

Сущность языковой системы

8. В системе все взаимосвязано; в отношении языковой системы это правильно в такой же мере, как и в отношении всех других систем. Принцип этот, провозглашенный Ф. Соссюром, сохраняет для нас все свое значение; единственная цель настоящей книги подтвердить его. Однако было бы грубой ошибкой, если бы этот общий взгляд привел к представлению о языке как о симметричной и гармонической конструкции. Стоит начать разбирать механизм, как тебя охватывает страх перед царящим в нем беспорядком, и ты спрашиваешь себя, каким образом могут столь перепутанные между собой системы колес производить согласованные движения.

Если родной язык почти всегда производит впечатление орга­нического целого, представляющего совершенное единство, то такое впечатление легко может оказаться иллюзорным. Родной язык неотъемлем от нашего мышления. Он тесно связан со всей нашей жизнью — личной и общественной; выразитель наших ра­достей и страданий, наших желаний, нашей ненависти, наших чая­ний, он становится для нас символом нашей личности и общества, в котором мы живем. Эта вера в чуть ли не предопределенную гар­монию отвечает глубочайшей потребности нашего бытия — потреб­ности в равновесии и синтезе.

Но совсем иную картину дает нам действительность. В самом деле, есть ли такой язык, в котором можно было бы обнаружить в свете беспристрастного исследования хотя бы только приблизи­тельное единство? Английский язык, подобно китайскому, реши­тельно склоняется в пользу односложных слов; но этой тенденции противостоит все усиливающийся прилив латинских и романских заимствований, наводняющих этот язык многосложными словами. Благодаря простоте грамматики этот жеязык освобождает, насколько только возможно, память от ненужного груза (отсутствие сложных флексий, мужского, женского и среднего рода); однако упомянутые выше заимствования создают непреодолимые осложнения: произ­ношение их очень трудно приспособить к произношению англий­ских слов, а их акцентуация не поддается почти никаким правилам.

Что касается французского и немецкого языков, то мы увидим, что они раздираются несколькими, отчасти противоречивыми, тен­денциями, о которых мы попытаемся рассказать в данной книге.

Кроме того, совершенно не совместимым с идеей связной системы является и постоянное разногласие между формой знака и его значением, между означающими и означаемыми. Подробно об этом говорится в § 213—307.

9. От чего же зависит такое отсутствие гармонии? Вот некоторые из причин, которыми, повидимому, его можно объяснить.

Прежде всего языки непрестанно изменяются, но функциони­ровать они могут только не меняясь. В любой момент своего суще­ствования они представляют собой продукт временного равнове­сия. Следовательно, это равновесие является равнодействующей двух противоположных сил: с одной стороны, традиции, задержи­вающей изменение, которое несовместимо с нормальным употреб­лением языка, а с другой — активных тенденций, толкающих этот язык в определенном направлении.

Но ведь сила традиции сама по себе пропорциональна единству языка. Чем нераздельнее последнее, тем больше она стремится закрепиться. Это в большей мере относится к французскому, чем к немецкому языку; немецкие диалекты действительно еще живут и со всех сторон проникают в верхненемецкое наречие. Литература и поэзия, создавая средства выражения, совершенно отличные от средств выражения устной речи, наводняют последнюю словами и •оборотами, препятствующими образованию прочно установившейся устной речи, какая давно уже существует во французском языке.

В то же время традиция приводит к весьма парадоксальным последствиям: французскому языку, строго соблюдающему тради­ции, приходится поневоле эволюционировать, чтобы отвечать не­устанно меняющимся потребностям мышления и жизни; однако он ревниво хранит реликвии почти всех периодов своего развития. Можно сказать, что этому языку свойственна такая же страсть к собственности и накоплению, какую вообще пытались считать характерной чертой самого французского народа. Но в стремлении все сохранить язык загромождался ненужным багажом и стеснял непосредственность мышления, тем более что во французском языке все и так тщательнейшим образом регламентируется и всякое на­рушение правил либо высмеивается, либо порицается. В то же время всякий, кому удается преодолеть эти несметные трудности, находит в этих пережитках неиссякаемый источник средств для выражения тончайших оттенков мысли.

Кроме того, присущие языку тенденции проявляются в отдель­ных частях системы неодинаково. Например, французский язык стремится к устранению послекорневых флексий и постепенно за­меняет их префиксальными элементами (ср. лат. De-i и фр. de Dieu «бога», лат. cant-o и фр. je chante «я пою»). Однако если существи­тельное освободилось почти от всех своих окончаний, то глагол еще сохраняет многие из них; при этом в самом глаголе, в его наибо­лее употребительных формах (настоящее время, прошедшее несо­вершенное и т. д.), их меньше, чем в формах, употребляемых в книжном языке (прошедшее определенное, прошедшее несовершен­ное сослагательного наклонения). Или еще: синтаксические новше-

ства быстрее проникают в свободные, чем в связанные синтагмы (§ 319), и т. д.

10. Далее, в языке имеются заимствования, о влиянии которых мы уже говорили. Языки никогда не могут существовать в полной изоляции: в нашу эпоху все они глубоко проникают друг в друга. Эти различные заимствования (лексические, морфологические, синтаксические, стилистические) всегда таят в себе опасность на­рушить языковое единство. Добавим, однако, что для того, чтобы судить о роли заимствований, их нельзя ставить все на одну доску; так, например, англицизмы, как бы ни были они многочисленны, не имеют почти никакого значения в таком языке, как французский, который третирует их как бедных родственников, если они не при­способились к его системе. Напротив, латинские заимствования проникли в самую ткань французского языка; они являются его составной частью на том же основании, что и элементы, унаследо­ванные от латинского языка в результате медленной эволюции. Английскому языку, как мы это увидим, присуща такая же двой­ственность основного словарного состава вследствие наличия в нем латинских и романских заимствований, в то время как при­обретения из других источников можно почти не принимать в расчет.

11. Допустимо ли после всего изложенного продолжать гово­рить о системе и единстве? Нет, повторяем мы, если слово «система» вызывает представление о гармонии, если принцип «все взаимо­связано, все соединено вместе» наводит на мысль об архитектурном сооружении. И все же постоянное употребление языка показывает, что наша мысль фактически неустанно ассимилирует, ассоциирует, сравнивает и противопоставляет элементы языкового материала и что, как бы ни были эти элементы различны между собой, они не просто сопоставляются в памяти, а взаимодействуют друг с другом, взаимно притягиваются и отталкиваются и никогда не остаются изолированными; такая непрерывная игра действия и противодей­ствия приводит в конце концов к созданию своего рода единства, всегда временного, всегда обратимого, но реального.

Вдобавок это единство следует искать не в поверхностных, а в более глубоких пластах языка. Правда, последние менее доступ­ны для наблюдения, потому что чаще всего ускользают от созна­тельного восприятия; но если вникнуть в них, то можно увидеть, что некоторые основные характерные черты общи всему внутрен­нему механизму и выявляют часто неожиданные соответствия. Можно даже сказать, что ни одна характерная черта языка не за­служивает этого названия, если ее нельзя обнаружить в общей структуре.

12. Таким образом, языковая система представляется нам в виде обширной сети постоянных мнемонических ассоциаций, весьма сходных между собой у всех говорящих субъектов,— ассоциаций, которые распространяются на все части языка от синтаксиса, сти­листики, затем лексики и словообразования до звуков и основных форм произношения (ударения, интонации, продолжительности звучаний, пауз и т. п.). Исключение составляют навыки письма и орфография, которые не обнаруживают известного параллелизма с проявлениями собственно языковой жизни (§ 204, прим.).

13. Для получения элементарного доказательства эта точка зрения нуждается в обширных исследованиях, к которым только еще приступают. Наиболее блестящие результаты, повидимому, обещает дать исследование фонологических систем.

Новый путь в этой области открыла пражская лингвистическая школа и особенно работы Трубецкого [29]. Мы знаем теперь, что су­ществует (пользуясь выражением А. Сеше) грамматика фонем. Однако мало изучить только ее механизм; необходимо показать, еще параллелизм между ее структурой и структурой всего осталь­ного, что относится к языку, показать, наконец, наличие взаимо­зависимости между грамматикой и фонологией [30].

Историческое языкознание начинает признавать, что фонети­ческие изменения—это отнюдь не уравнительные явления, оди­наковым образом происходящие во всей области звучащей речи. Слова, подчиняющиеся «фонетическому закону», подчиняются ему не одинаково, а различно, в зависимости от категории, к которой они принадлежат, или (что то же) от роли, какую они играют в речи. Независимое слово изменяется иначе, чем слово в слово­сочетании (ср. Cela peut etre vrai «Это может быть так» и C’est p’t-etre vrai «Возможно, это так»); простое слово — иначе, чем слово, доступное для анализа по частям; слово в собственном зна­чении— иначе, чем грамматическое слово [ср. caique «калька» и quelque «какой-нибудь», часто произносимое как queque; de lait «молока» и de les (предлог+артикль мн. ч.), ставшее des]; обиходное слово — не так, как технический термин или редкое слово; звуко­подражательное слово — не так, как слово, утратившее характер звукоподражания (ср. лат. ріраге, фр. реріег «щебетать» и plpionem, фр. pigeon «голубь»); слово, означающее ясное и простое понятие,— не так, как слово, носящее отпечаток аффективности (1е сосИол domestique «домашняя свинья» и се ccochon de domestique «этот свинья лакей») и т. д.[31]

Другими словами, означающие эволюционируют не независимо от означаемых и соответствие между ними восстанавливается не только аналогией; оно сохраняется в процессе самого изменения.

В задачу будущей фонетики входит детальное изучение этих раз­личий, которые сейчас едва лишь намечены [32].

Но если означающее эволюционирует в соответствии с характе­ром означаемого, то, следовательно, в процессе самого функциони­рования, внутри системы, в данную эпоху оно ведет себя опреде­ленным образом, в зависимости от характера всей системы в целом. Таким образом, выявить взаимную связь, существующую между фонологической системой и всем прочим, относящимся к языку, можно лучше всего в языке, находящемся в состоянии равновесия и функционирования, т. е. в речи.

Статика и история. Разговорный и письменный язык

14. Из этого определения системы вытекает несколько методи­ческих принципов:

1) Такое определение заставляет нас рассматривать язык в каком-нибудь данном состоянии, в какую-нибудь данную эпоху, каковой для нашего говорящего субъекта является наша эпоха. Идея состояния — это абстракция, но абстракция необходимая и естественная, так как говорящие на языке не сознают его эволюции. Связывать современный французский язык с его различными пред­шествующими стадиями и пытаться истолковывать каждое языко­вое явление фактом или фактами, которые привели к тому, что оно представляет собой в настоящее время,— наиболее верный способ исказить перспективу и дать вместо картины нынешнего состояния языка его карикатуру. Объясняется это следующими двумя причинами [33]:

Во-первых, для того, чтобы объяснить языковый факт и про­следить до его источника, исторический метод вынужден рассмат­ривать его вне синхронных ассоциаций, благодаря которым он получает все свое значение для говорящих; это изолирую­щий метод; а ведь вся статика действует синхронным ассо­циативным путем.

Во-вторых,— об этом уже говорил А. Мейе ⁴,— предметом исто­рического языкознания являются пережитки, так как только они могут показать, чем был язык, если его прошлое отличается от настоящего. Но по сравнению с данным состоянием языка пережитки представляют собой изолированные и отклоняющиеся факты; это именно те факты, которые не могут характеризовать систему. Нали­чие противопоставления il est : ils sont «он есть : они суть» — одно из лучших доказательств того, что наш язык восходит к индоевро­пейскому (ср. лат. est : sunt, нем. ist : sind, скр. asti : santi, и т. д.); однако нет ничего более чуждого современной глагольной системе, чем спряжение глагола etre «быть». Едва ли найдется принцип, который бы еще убедительнее доказывал коренное расхождение между статическим языкознанием и языкознанием историческим. Обращение к прошлому при изучении настоящего может быть по­лезным, если только оно дает основания для сопоставлений, кото­рые в силу контраста освещают подлинный — и отличный — ха­рактер современного языка. Желательно не забывать эту оговорку во всех тех случаях, когда мы будем упоминать о какой-нибудь особенности старофранцузского языка или пытаться восходить к источнику того или иного факта: если tete «голова» когда-то было словом арго в отличие от chef «глава», то теперь оно стало обиход­ным словом, тогда как chef стало словом книжного языка высокого стиля; и если наряду с tete арго создал такие вульгаризмы, как caboche, melon, poire, citrouille, ciboulot и т. д., один из которых займет, возможно, когда-нибудь в будущем место tete, то не менее верно и то, что в наше время именно эти вульгаризмы в силу кон­траста доказывают, что tete является обиходным словом ⁵. Qu’il entre! «Пусть он войдет!» было формой сослагательного наклоне­ния в независимом предложении, причем наряду с ней сущест­вовало и Que tu entres! «Войди!» (ср. лат. Veniat! и Venias!). Сей­час — это повелительное наклонение второго лица Entre! «Вой­ди!»; Que tu entres! же исчезло. И так во всех случаях; как бы ни была ничтожна разница между прошлым и нынешним состоянием, она вызывает две различные цепи ассоциаций в зави­симости от того, будем ли мы подходить к этому с точки зрения истории или статики.

15. 2) Ничто не заставляет исследование так уклоняться от правильного пути, как изучение исключительно вещественных и воспринимаемых чувством форм речи, что является следствием излишне большого внимания, уделяемого письменным текстам. Одним из наиболее плодотворных соссюровских принципов является тот, который утверждает, что языковые реальности обнаруживаются не только в синтагматических формах речи, но и в потенциальных ассоциациях, хранимых в памяти; более того, каждая дискурсивная реальность соотносительна реальности в памяти (мнемонической). Покажем, например, что понятие синтеза содержится не только в формах in praesentia, in actu (в наличии, в действии; гибкие формы, относительная свобода конструкции и т. д.), но проявляется также и в потенциальных ассоциациях, неспособных претвориться в том виде, как они есть, в синтагму, например в полисемии (§ 215).

Но наряду со скрытыми мнемоническими ассоциациями, осно­вывающимися на параллелизме между эксплицитными (явно вы­раженными) и имплицитными (скрыто выраженными) формами, имеются и другие, несравненно более важные и более тонкие ассо­циации: это необходимые ассоциации, существующие между материальными знаками и другими, мыслимыми одновременно с ними, без которых данное выражение будет бессмысленным или непонятным; так, слово la marche бессознательно, но неуклонно вызывает наряду с представлением действия (означаемого) представление суффикса (означающего); ср. marche «ход» и mont-ee, ascen-sion «восхождение» и т. д. (§ 248). В данном случае речь идет об обширной категории имплицитных синтагм, о кото­рых мы будем говорить в связи с совмещением значений, нулевым знаком, эллипсисом, гипостазом.

При этом необходимо отметить, что мнемонические ассоциации имеют своей отправной точкой дискурсивные ассоциации и часто подсказываются контекстом. Так, синтетическая форма может соседствовать в одном и том же предложении с аналитической фор­мой, которая ее объясняет и которую говорящий субъект с тем большей легкостью объединяет с первой. Если, например, аи вос­принимается как эквивалент а 1е, то это потому, что у него имеется параллель а 1а, и такой параллелизм постоянно проявляется в речи: 6tre adonne аи jeu et a la boisson «быть приверженным к игре и пьянству», renoncer аи monde et a la societe «отречься от мира и общества» и т. д. Значение этого факта, который может показаться слишком очевидным, огромно, и использование его в преподава­нии может дать весьма успешные результаты.

16. 3) Если состояние языка, всецело оставаясь абстракцией, оказывается вместе с тем как бы в недрах действительности, то центром исследования должна быть некая средняя и основная фор­ма способов высказывания, по отношению к которой все остальные представляют собой своего рода иррадиации. Историческое языко­знание, вынужденное самым предметом своим основываться на текс­тах, досадным образом приучило нас пренебрегать живыми фор­мами, которые нам удается находить во всей их свежести и непо­средственности в современных языках. Учитывая, что язык создан прежде всего для устного употребления, было бы ошибкой не при- нимать последнее за норму.

Условимся, однако, заранее, что разговорный язык есть тоже абстракция. Он не един: имеется столько разговорных языков, сколько общественных групп, центров общих интересов и даже от­дельных индивидуумов. Отметим, в первую очередь, что разговор­ный язык очень часто путают с обиходным, народным языком, с арго; у арго, как и у литературного языка, центр смещен. Мы берем термин «разговорный язык» в его чисто функциональном значении, подразумевая под этим такие языковые формы, которые в огромном большинстве случаев француз, и особенно средний француз, употребляет в письме, но которые он при всем желании не может употребить в разговоре (например, простое прошедшее). Для нас это будет служить критерием, который мы считаем приме­нимым, по меньшей мере, к основным фактам, касающимся жиз­ненно важных частей системы.

Эти различия объясняются тем, что в разговорном языке на первый план выдвигается взаимодействие между индивидуумами и общественным принуждением, в то время как письменный язык, особенно в своих литературных и поэтических формах, дает больше места индивидуальной свободе и выбору. Можно сказать, без риска впасть в преувеличение, что разговорный язык подчиняется пра­вилам, а письменный — моде, если брать это слово в его широком значении, на которое намекает предыдущая фраза.

17. Таким образом, письменный язык не исключается из нашего исследования; он рассматривается в его связи со средним разговор­ным языком, который для нас остается нормой. Будет вполне логично спросить: «Допустим ли тот или иной оборот, то или июе образование в разговоре даже между культурными людьми?» Ответ почти никогда не будет категорическим, но даже в относительной форме он имеет свою ценность: инстинкт подсказывает нам, что всякий важный языковый факт, который не является абсолютно непосредственным, не может быть абсолютно живым и фигуриро­вать на первом плане среди вещественных доказательств для того, кто захотел бы характеризовать состояние языка.

Почти исключительно книжное знакомство с современным французским языком искажает перспективу во многих работах, появившихся за границей, особенно в Германии, и часто приводит к весьма удивительным выводам⁶.

Добавим, наконец, что разговорный язык имеет особую цен­ность, потому что он открывает нам языковое значение музыкаль­ных элементов речи (ударения, интонации, пауз и т. п.), играющих в грамматической структуре языка столь же важную, сколь и мало исследованную роль. Мы будем обращаться к нему, насколько возможно, чаще [34].

Использование патологических фактов

18. Языковые аномалии заслуживают того, чтобы быть исполь­зованными экспериментально: они принадлежат живому языку и косвенным путем освещают его природу и функционирование, а также направление изменений, которые он претерпевает. Нам известна языковая патология, которая представляет собой гипер­трофию нормального функционирования, косвенно позволяющую лучше понять последнее.

Эти аномалии бывают двух видов. Во-первых, положительные отклонения, т. е. «незаконные» новшества, неологические обороты, погрешности, которые встречаются в разговоре или письме либо в результате случайной небрежности, либо из-за недостатка куль­туры, или, наконец, в силу скрытого стремления восполнить недо­четы правильного языка. Языковеда интересует только этот послед­ний случай. Такие отклонения распознаются по их постоянству, по частоте их повторения. Если солецизм оказывается живучим и неустранимым, то лишь в редких случаях им можно пренебречь; он должен найти свое объяснение в какой-нибудь общей при­чине.

19. Этот источник информации издавна привлекал к себе вни­мание языковедов. Анри Фрей (в своей «Grammaire des fautes») показал всю пользу, какую можно извлечь оттуда для изучения французского языка и его современного направления. Погрешности часто вскрывают недостаточность правильного языка, подобно выражению se rappeler de quelqu’un «помнить о ком-нибудь», кото­рое допускает оборот: Je me rappelle de vous «Я помню о вас»; между тем немыслимо сказать Je-me vous rappelle. Ясно, что при сравнении ставшей уже несколько архаичной формы je ne sais «я не знаю» с народной формой je sais pas замечаешь преувеличен­ность тенденции к прогрессивной последовательности, которой подчиняется весь современный французский язык (§ 327 и сл.). Конечно, не всегда легко установить, является ли такое новшество результатом развития внутри самой системы (что только и пред­ставляет для нас ценность) или же оно отвечает какой-то общей потребности выражения. Фрей несколько односторонне принимает эту вторую гипотезу, поскольку он делит ошибки на такие рубрики: потребность в ассимиляции, в дифференцировании, в краткости, в неизменяемости, в экспрессивности. А между тем все эти тен­денции общи всем языкам.

20. Но существует и другой вид аномалий, все значение которых до сих пор, повидимому, еще остается непонятным: это помехи, которые представляет для выражения мысли строгое соблюдение правил данного языка.

Существует патология «грамматики без ошибок». Употребление слова, зарегистрированного Академией, применение синтаксиче­ского оборота, освященного школой, в контексте, отвечающем «соответствию слов», порой придают выражению двусмысленность, порождают чепуху или режут слух и в конечном итоге заводят выражение в тупик, откуда можно выбраться только «дав новый оборот».

Затруднения, вызываемые правильным функционированием язы­ка, дают исследователю более прочную опору, чем погрешности. И действительно, в данном случае предметом опыта служит правило, а не его нарушение. Эти помехи и невозможные положения лучше, чем новшества, вскрывают то или иное скрытое колесико языкового механизма, потому что они являются плодом традиции и употреб- ления.

21. Исследование патологических фактов требует строго экс­периментального метода, отвергая всякие предвзятые мнения. Позиция школы в этом случае нам известна: «Не употребляйте предложений вроде Sophie quitte Anna rassuree («София уходит от Анны успокоенная — София уходит от успокоившейся Анны») — хотя такую фразу мы встречаем у Ромэна Роллана,— потому что здесь нельзя понять, кто успокоился — София или Анна; это не ясно, а все, что не ясно, то не по-французски». Мы же подходим к этому с совершенно иной точки зрения: это предложение правиль­ное, грамматически правильное; так почему же французский язык, побуждая нас его употреблять, рискует сыграть над нами злую шутку? Мы отвечаем: таков конечный результат отказа от флексий, характерного для современного французского языка. Еще один случай: можно вообразить себе так сформулированный закон: Les veuves des fils de fonctionnaires morts a la guerre ont droit a une pension annuelle de dix mille francs «Вдовы сыновей погибших на войне чиновников имеют право на пенсию в размере 10 тысяч фран­ков в год — Вдовы погибших на войне сыновей чиновников имеют право на пенсию в размере 10 тысяч франков в год». О каких погибших здесь говорится? О чиновниках или об их сыновьях? В этом случае повинно опять-таки предпочтение, оказываемое французским языком прогрессивной последовательности, которая до сих пор еще ведет борьбу с более свободной последовательностью слов; эта борьба приводит к весьма забавным двусмысленностям, которые можно увидеть в газетных объявлениях: A vendre une bicyclette de dame ay ant peu roule «Продается малоподержанный дамский велосипед — Продается велосипед для мало катавшейся дамы» и т. п. Такой звуковой комплекс, как illafevnir, может озна­чать: 1) il la fait venir «он ее приводит»; 2) il Га fait venir (lui) «он его привел»; 3) il Га fait venir (elle) «он ее привел». Подобная дву­смысленность является результатом обычного слияния слов в син­таксической и ритмической группе,— слияния настолько сильного, что оно иногда делает неразличимыми спаянные вместе отдельные элементы (§ 529 и сл.). Невольно улыбаешься, когда слышишь: Tu devais prendre la parole: pourquoi t'es-tu tu? «Ты должен был сказать: почему ты молчал?» Здесь несколько последовательных слогов тождественны ИЛИ сходны между собой, и это отнюдь не случайно: причина тут кроется в единообразной структуре фран­цузского слога, хотя сама эта структура зависит от более глубоких причин (§ 436). Двусмысленности: Pierre et Paul viendront avec leur(s) soeur(s) «Петр и Павел придут со своей сестрой — Петр и Павел придут со своими сестрами», Je m’interesse au grec (aux Grecs, aux Grecques, aux grecs) «Я интересуюсь греческим язы­ком (греками, гречанками, шулерами)» — могут быть поняты раз­лично; правильное толкование зависит от чтения, а не от слуха. Французский язык во многих случаях оказывается созданным для

зрительного восприятия, немецкий же почти никогда, что отнюдь не является простой случайностью (§ 609).

22. Почему же не заняться полным исследованием недостатков нормального языка? Ведь имело бы смысл отмечать ошибки, совер­шаемые там, где говорят и пишут правильно, уже в самый момент их возникновения. Такие заметки, централизованные и комментированные, составили бы богатый материал для исследо­вания. Тогда бы увидели, что патология правильного языка рас­пространяется на лексику, синтаксис, морфологию и фонологиче­скую систему. Пусть не удивляются, что, несмотря на скудость документации, мы время от времени будем вторгаться в эту область.

Этот метод — нужно ли это добавлять? — нисколько не дискре­дитирует «посаженный нами на скамью подсудимых» язык. С одной стороны, недостатки его в большинстве случаев не имеют серьез­ного значения: общая ситуация и контекст почти всегда устраняют сомнения, которые могли бы зародиться; с другой — всегда легко • найти замену; ведь считают же, что обязанность добиваться ясности вопреки языку — прекрасное упражнение для развития гибкости. Наконец, изучение французского языка под этим углом зрения отнюдь не доказывает его неполноценности; по всей вероятности, в любом широко распространенном языке можно обнаружить ана­логичные и не менее многочисленные случаи. Так, в английском языке в одной и той же группе слова могут выполнять совершенно различные синтаксические функции: French supply trouble in Syria означает или что «французы разжигают волнения в Сирии», или «затруднения со снабжением, испытываемые французами в Сирии»; так же и Workers fashion plates: 1) «рабочие изготовляют тарелки»;

2) «модные гравюры для работниц». Чем это объясняется? Тем, что в английском языке слова одной категории могут переходить в другую (особенно, существительные могут превращаться в гла­голы) с минимумом формальных изменений. Такова основная ха­рактерная особенность этого языка, и такого рода двусмысленно­сти помогают нам лучше его понять.

Сравнительный метод

23. Как уже было указано в предисловии к книге, мы будем систематически сравнивать французский язык с немецким. Какую цель мы этим преследуем?

Сравнивать два языка можно с двух совершенно различных точек зрения: исторической,и статической. В одном случае интере­суются фактами, которые доказывают общее происхождение или аналогии, возникшие в процессе эволюции, в другом — открывают в двух языках, взятых в какой-нибудь определенный момент их истории (без намерения доказать их генеалогическое родство), их характерные черты, которые особенно легко позволяют выявить

оригинальность каждого из них и общий тип, который каждый из них представляет. Мы будем сравнивать современный французский язык с современным немецким языком с этой второй точки зрения⁷.

Добавим, что и в этом случае аномалии имеют для исследова­теля очень большую ценность: крайне полезно наблюдать ошибки, которые делают немцы, когда говорят и пишут на французском языке, если эти ошибки характерны; они проливают свет на сис­тему уже тем, что ее искажают. Это не распространяется на ошибки в произношении, которые не имеют такого значения. А то, что верно в отношении немцев, изучающих французский язык, не менее верно и в отношении французов, овладевающих немецким языком. Исследованию могут подлежать также всякого рода помехи, за­труднения и невозможные конструкции; когда говоришь или пишешь на иностранном языке или переводишь с этого языка на родной язык и попадаешь в тупик, когда все предпринятые попытки ни к чему не приводят, то с полным правом можно полагать, что ты натолкнулся на какую-то жизненно важную точку системы и что здесь нужно остановиться, ибо в этом есть кое-что, над чем следует поразмыслить.

24. Для сравнения двух языковых систем теоретически без­различно, принадлежат ли они или не принадлежат к одной и той же исторической семье языков ⁸. У таких двух индоевропейских языков, как армянский и немецкий, нет больше почти ничего об­щего; даже два таких германских языка, как немецкий и англий­ский, существенно отличаются друг от друга. Напротив, два языка, ведущие свое начало от разных источников, могут оказаться очень близкими друг другу по своей структуре. Однако для характери­стики нельзя пренебрегать общностью происхождения: как уже было признано, несмотря на значительные расхождения, языки индоевропейской группы имеют аналогии в основных чертах их эволюции [35]; разница заключается в большей или меньшей степени их продвижения по пути конвергентных изменений.’ Именно это-то и придает особый интерес сравнению немецкого языка с француз­ским. Французский язык больше эволюционировал, во всяком случае в некоторых отношениях, чем немецкий; между ними на­блюдаются как количественные, так и качественные различия; наличие общих характерных черт еще более подчеркивает эти раз­личия.

Таким образом, принятая нами точка зрения носит чисто ди­дактический характер и преследует лишь одну цель — осветить физиономию французского языка путем сравнения его с немецким.

25. Для предпринимаемого нами сравнительного исследования надлежало бы сначала изложить факты, прежде чем формулировать выводы, которые из них вытекают.

Но задачу крайне осложняет то, что нам приходится иметь дело с понятиями, часто недостаточно определенными и нуждающимися в уточнении.

К примеру, мы хотим заняться противопоставлением синтети­ческой тенденции, приписываемой немецкому языку, и аналити­ческой тенденции, считающейся характерной для французского языка. Анализ и синтез — широко распространенные термины, ко­торые кажутся вполне ясными; однако мы очень быстро убеждаемся в обратном; сколько имеется языковедов, столько же существует и определений этих терминов, а широкая публика верит языкове­дам на слово. Поэтому напрашивается полный пересмотр всех при­нятых понятий. Но такое исследование, в свою очередь, поднимает весь вопрос о высказывании (Tenonciation) в целом. В связи с этим, чтобы подвести под наше исследование более прочное осно­вание, мы считаем необходимым изложить некоторые принципы общего языкознания.

Мы сводим эти принципы к двум главам: теории высказывания и характерным особенностям синтетической и аналитической тен­денций. В действительности, как мы увидим, речь идет о рассмот­рении языка сначала с точки зрения означаемых, а затем — означающих⁹. Таким образом, обе эти темы, которые пред­ставляются на первый взгляд произвольно выделенными, касаются самой сущности языковой системы, не претендуя, впрочем, на ее исчерпывающее объяснение. Наконец, эти общие принципы, каза­лось бы, чуждые предмету настоящей книги, непосредственно применимы к исследованию французского языка, и большая часть использованных фактов заимствована нами именно из этого языка.