Коржинек К ВОПРОСУ О ЯЗЫКЕ И РЕЧИ

Разграничение языка (langue) и речи (parole) в том виде, в каком оно встречается в лингвистических работах со времен Соссюра, представляется мне неточным и вводящим в заблу­ждение, потому что речь здесь не только ставится рядом с язы­ком, но и противопоставляется ему как координирующее и коррелятивное понятие лингвистической теории; во всяком случае, указанное разграничение приводит именно к такому пониманию речи.

теория, выступает — прямо или косвенно — вся структура языка (как языка национального или языка вообще); в любом конкретном высказывании, если даже в нем реализуется лишь какая-то незначительная часть языка, всегда заключена вместе с тем вся его структура, ибо то, что реализуется в речи, суще­ствует как факт языка именно благодаря своим структурным связям со всем тем, что в рамках данного конкретного случая остается непосредственно нереализованным — подобно тому* например, как окружающий мир отражается в каждом из бесчисленных осколков разбитого зеркала как некое целое, И, наоборот, языковая структура исчерпывающе представлена совокупностью индивидуальных речевых актов, она получает в них осязаемое воплощение и проявляется бесчисленное мно­жество раз, бесконечно, многообразно и неповторимо; она содержится в них как нечто целое и в то же время лишь частично, причем, чем наивнее восприятие, тем меньше цель­ность воспринимаемого.

Правда, это осознание языковой структуры наивным носи­телем языка, так называемое «чувство языка», чаще всего ока­зывается очень примитивным по сравнению с языковым чутьем лингвиста и находится, между прочим, в рабской зависимости от различных традиционных предрассудков и ложных теорий, так что это больше мешает, нежели способствует пониманию

родного языка, а также языка вообще. Поэтому языковое чутье наивного информанта неправильно расценивать — а это присуще некоторым лингвистам — как критерий, важный также и для лингвистики. С другой стороны, по сравнению с неизмеримо сложной структурой, просвечивающей в языковой действительности, любые результаты научного лингвистиче­ского исследования, то есть лингвистическая теория как тако­вая, всегда остаются лишь необходимым остовом, лишь чисто временным построением, постоянно преследующим, однако, некую идеальную цель, а именно — окончательное и полное соответствие между теорией и сущностью вещей.

Между точностью лингвистических методов, а также отсут­ствием исключений из лингвистических законов, с одной стороны, и постоянной и при данных обстоятельствах совер­шенно неизбежной фрагментарностью и относительностью лингвистической теории — с другой, отнюдь нет логического противоречия.

Таким образом, соотношение между речью и языком как лингвистической теорией совершенно аналогично, например, соотношению, с одной стороны, между бесчисленными и беско­нечно многообразными явлениями, данными нам в нашем опыте, благодаря чему получает осязаемую реализацию непо­средственно недоступная в своей совокупности физическая структура мира (частично данная нам, а частично содержащаяся в них имманентно) и физическими законами как научной тео­рией, с другой стороны. Последняя стремится к полной иден­тичности с этой лишь частично данной нам структурой, оста­ваясь всегда фрагментарной и относительной. Вероятно, против этого могут выдвинуть возражение, что в отличие от единичных явлений, через которые проявляется физическая структура мира и которым приписывается механический характер, в язы­ковых высказываниях проявляется и языкотворческая способ­ность человеческих индивидуумов, на чем основывается сама языковая эволюция.

¹ Правда, слова «лежит... между ними» и «являясь посредницей» употреблены здесь образно, в вспомогательных целях и, следовательно, не передают реальных отношений.

из наличествующих в языковой системе элементов и отношений могут использоваться не только традиционным, нормативно предопределенным для данного языкового коллектива путем, но и иным способом: например, если индивид впадает в состоя­ние аффекта, он использует их чрезвычайно многообразно и часто совершенно неповторимо. Однако следует заметить, что индивид не может создать в языковом плане ничего действи­тельно совершенно нового, во-первых, потому, что все индиви­дуальное многообразие конкретных речевых актов с точки зрения звучания, морфологии и синтаксиса основывается на тех возможностях и предпосылках, которые заранее предопре­делены данным языком (соответственно несколькими языками, участвовавшими в «акте новотворчества») или языком вообще, а во-вторых, потому, что следует различать предпосылки инди­видуальной творческой способности, относящиеся к сфере чисто языковой и, собственно говоря, не существующие, от предпосылок языкотворческой способности, коренящейся в сфере психического, о природе и границах которой лингвист не может судить и с которой не следует смешивать или иденти­фицировать ее языковое выражение. Именно языковое выраже­ние должно быть с самого начала примарным и автономным, а не являться для лингвиста чем-то производным и зависимым. Это — первостепенное и неукоснительное условие чисто лингви­стического подхода к языку. Многое из того, о чем думают те, кто оперирует в своих языковедческих работах такого рода психологическими выражениями, как «целенаправлен­ность индивидуальной речевой деятель­ности» («Eingezieltsein der individuellen Sprachbeta- tigung»), «целеустремленность речевого акта» («Zielstrebigkeit des Sprechens») и тому подобное, не является областью собственно лингвистики. В равной сте­пени это относится и к образованию «новых» слов или к влия­нию иностранного языка на речевую деятельность индивида, а также к планомерным отклонениям от нормы в «языке» от­дельных писателей дли в различных профессиональных языках, жаргонах и т.