В. Скаличка ИССЛЕДОВАНИЕ ВЕНГЕРСКИХ ЗВУКОПОДРАЖАТЕЛЬНЫХ ВЫРАЖЕНИЙ *

В превосходном венгерском этимологическом словаре ^[111] значительное место занимают выражения, именуемые звуко­подражательными. Речь идет об известных всем языкам словах, в которых звучание слова само по себе выражает понятие, заключенное в слове; ср., например, венгерские babog «лепе­тать», dadog «заикаться», csicsereg «чирикать» ** и т.

Этимология подобных слов объяснена в венгерском эти­мологическом словаре на основе программной статьи Гомбоца ^[112]. В этой статье он рассуждает примерно следующим образом: Наряду со словами финно-угорскими по происхождению и более поздними заимствованиями из различных языков в вен­герском языке обильно представлены звукоподражательные слова, созданные в процессе языкового развития. Последние возникли на почве подражания действительности.

Гомбоц сам отмечает, что не все слова, воспринимаемые в качестве звукоподражаний, являются звукоподражательными по происхождению. Поэтому в каждом подобном случае следует выяснить, является ли то или иное слово звукоподражательным по происхождению или нет. В связи с этим Гомбоц приводит три критерия для распознавания звукопод­ражательных по происхождению слов:

1. Незначительное географическое рас­пространение. Звукоподражательные по происхожде­нию слова являются по преимуществу диалектными, слова же угро-финского или турецкого происхождения почти всегда носят общевенгерский характер.

2. Отсутствие таких слов в старых словарях и письменных памятниках.

3. Разнообразие фонетических вариан­тов (ср., например, ballag, bullog «медленно идти, семенить», billSg, bullog «шататься, колебаться»).

Кроме собственно звукоподражательных слов, как отмечает Гомбоц, в языке встречается множество слов, которые выражают движение ипередают это посредством своего фоне­тического состава (наряду с звукоподражательными словами hangutanzo szavak Гомбоц выделяет hangfesto szavak, то есть звукоописывающие слова).

Наконец, Гомбоц отмечает, что звукоподражательные слова, подобно прочим, развивают систему значений и иногда с определенным значением попадают в литературный язык (так, например, из обширной группы слов на caf-, cap- и т. п. в лите­ратурный язык вошли слова cafol «опровергать» и cafat «лох­мотья, рубище»).

Этим принципам соответствует и практика венгерского этимологического словаря. Звукоподражательные слова дают­ся в нем двояко:

1. С простым указанием на то, что слово является звуко­подражательным (hangutanzo szo) или звукоописывающим (hangfesto szo); см., например, слово ceget «науськивать, натравливать» (вып. IV, стр. 626).

2. С указанием на то, что данное слово присоединяется к дру­гому или к другим словам или к целой группе других звуко­подражательных слов. Так, например, при слове cafog 1) «шле­пать по грязи», 2) «трястись» приводится много сходных слов (cafat, caflat, cafol и т. д.) с указанием на то, что вся группа слов образована от звукоподражательного корня caf-(MESz, вып. IV, стр. 600 и сл.).

Однако теория и практика Гомбоца и Мелиха противоречат многим наблюдениям современной науки, и поэтому будет* очевидно, полезно рассмотреть данную проблему еще раз.

Мы будем исходить из самых основ языка. Язык — это семиологическая система, так как его неразрывной составной частью являются семиологичёские, семантические отношения. Семиологические отношения связывают два элемента — означае­мое (signifie) и означающее (signifiant). В языке означае­мым элементом является внешний мир, означающим — область фонетики. Обе эти стороны не включаются в язык в непосред­ственном виде. Фонетика входит в язык как фонологическая система, реальный мир — как система тематическая. Обе системы в свою очередь образуют систему грамматичес­кую.

Согласно этому мы строим и наше исследование, в связи с чем на той же самой основе мы приступаем и к исследованию диахронии звукоподражательных выражений, то есть главным образом к их этимологии.

I

Прежде всего мы коснемся фонетической и фоно­логической сторон ономатопоэтических слов.

Обычно фонетика имеет отношение только к фонологии. Эти отношения в интеллектуальном словарном составе вполне обыч­ны и непроблематичны, а поэтому они и не особенно важны.

Звукоподражательные слова существенно отличаются от последних в двух направлениях:

1. Фонемы, образующие соответствующее слово, произно­сятся иначе, чем обычно, выступая в стилистических вариантах п тем самым приближаясь к действительному звуку. Это касает­ся в значительной мере только междометий; ср., например, произношение чешек, bim-bam ^[113]. Тем самым фонология теряет свое превосходство над фонетикой и возникает проблема взаимо­отношения фонологии и фонетики. Однако, как уже было сказано, этот факт не имеет большого значения для всех звукоподражательных выражений, а распространяется только на область собственно междометий.

2. Более важно другое явление. Фонемы, образующие опре­деленное слово, не являются случайными, а воспринимаются так, что наличие их в слове соотносится с тем, что выражает слово в целом.

Сколь далеко простираются эти отношения —- в этом вопро­се мнения исследователей расходятся. Так, 3. Гомбоц в ука­занной выше статье придерживается взгляда, что ономатопо­этические слова возникли самостоятельно, вследствие чего их единственной этимологией является сам естественный звук. Это означает, что в них преобладает звукоподражание, а про­чие элементы не имеют значения. Напротив, Й. М. Коржинек пишет: «Не следует забывать, что звуковой вид звукоподража­тельных семантем сравнительно мало зависит от объективного характера соответствующих естественных звуков, что в дан­ном случае речь идет прежде всего об установившемся и тра­диционном представлении об особой пригодности звукового строя определенных семантем для выражения соответствую­щих звуков, существующих в языковом сознании носителей определенного языка и зачастую весьма разнообразных у раз­личных народов» ⁴.

Действительность, однако, гораздо сложнее, чем указан­ные крайние точки зрения.

Прежде всего нам хотелось бы обратить внимание на анало­гичные отношения в других семиологических системах. Рим­ские цифры I, II, III обозначают числа 1, 2, 3. Ясно, что между означающим и означаемым элементами существуют также и иные отношения, а не только семиологические. Означающий элемент обладает определенными свойствами, посредством которых он связан с означаемым элементом. Приведенные цифры обладают свойством (число черточек), которое связывает их с числами, обозначаемыми ими. То же наблюдается в китайском письме. Число 1 обозначается одной горизонтальной чертой, 2 — дву­мя чертами, 3 — тремя, в иероглифе дерева мы различаем ствол, ветви и корни, в иероглифе горы — вершину горы, в иероглифе, обозначающем ребенка,— голову и руки и т. п. ⁵ Нечто подобное наблюдается также и в языке глухонемых и в других языках жестов; например, в языке глухонемых 1 обозначается одним пальцем, 2 — двумя, 3 — тремя и т.д.

Таким образом, мы приближаемся к языку слов. В отличие от языка знаков или жестов, которые являются семиологически- ми оптическими системами, речь представляет собой семиоло- гическую акустическую систему. Понятие звукопод­ражательности основано на воображае­мой или реальной близости означающего и означаемого элементов. Пример оптических систем указывает нам путь, по которому надо следовать, чтобы отыскать звукоподражания в языке. Означающий эле­мент, по-видимому, и здесь будет иметь определенные свой­ства, соотносительные с означаемым. Необходимо подчеркнуть, что звукоподражание не может стать идентичным звуку. И даже если бы звукоподражание физически соответствовало естественному звуку, то и тогда это не были бы тождествен­ные явления, поскольку оба они принадлежат к разным систе­мам и играют в последних разную роль.

⁴J.M. Korinek, Studie z oblasti onornalopoje, стр.

^§ Cm. G. von Gabelentz, Chinesische Grammatik, Leipzig, 1881, стр. 44.

С терминологической точки зрения мы считаем уместным распространить понятие звукоподражательности и на анало­гичные явления оптических систем. Мы полагаем, что благо­даря этому увеличится ценность этого понятия.

Следовательно, для пас звукоподражательность является отношением элементов означаемого и означающего, базирующимся на соотносительности их свойств.

Как мы уже отметили, ономатопоэтическое слово не бывает идентичным и не может быть идентичным звукам внешнего мира. Звуки языка являются элементами языковой системы, звуки же внешнего мира являются составной частью системы реального мира. Таким образом, они выступают в качестве составных частей разных систем и, следовательно, не могут быть тождественными. И если бы даже звук языка физически точно соответствовал естественному звуку, все же тождествен ным ему он быть бы не мог.

Однако нам известны определенные тенденции, на основе которых звуки распределяются по определенным группам. Совершенно объективно можно установить, что определенные звуки или определенные виды звуков языка связаны с опреде­ленными звуками или определенными видами естественных звуков.

Сделаем попытку рассмотреть венгерские звукоподража­тельные выражения с точки зрения фонетики.

Венгерские гласные характеризуются тремя крайностями: і — наиболее узкий и наименее лабиализованный гласный, и — наиболее лабиализованный гласный, а — наиболее широ­кий гласный. В соответствии с этим все венгерские гласные делятся на три группы: а-образные (а), i-образные (і,е) и ii- образные (и, о, й, б). В соответствии с этим делением делятся на группы и звукоподражательные выражения.

Выражения, передающие отчетливый звук, содержат обыч­но гласный -а-; ср. csahol «тявкать», gagog «гоготать», hapog «крякать», jajgat «ахать, охать», karog «каркать».

Выражения, передающие звук высокого тона, обладают тенденцией к вокализму типа -i: szisszen, sziszeg «шипеть», cincog «пищать (о мыши)», ciripel «трещать (о сверчке)», visit «визжать».

Выражения, передающие неясный, приглушенный звук, обладают тенденцией к лабиализованным гласным; ср. bog «мычать, реветь», kohog «кашлять», morog «ворчать», horkol «храпеть», dorog «греметь».

Система венгерских согласных гораздо сложнее системы гласных. Венгерские согласные образуют большее число соче­таний, соответствующих акустическим представлениям о реаль­ном мире.

Прежде всего, вероятно, сближаются велярно-гуттуральные звуки, а именно k, g, h. Они выражают неясные звуки, подоб­ные соответствующим согласным. Приведем примеры: kohog «кашлять», kohecsel «покашливать», korog «бурчать, урчать», karog «каркать (о вороне)», gagog «гоготать», kong «глухо -звучать» (например, о пустом зале), huhog «ухать (о .сове)».

Сходный, но более отчетливый звук находим в словах с зуб­ными согласными. В данном случае чаще всего употребляется звук -d-; ср. dorog «греметь», dong, dong «жужжать, гудеть», dormog «брюзжать, урчать», durrog «трещать, грохотать» (MESz, -X, стр. 1450).

Со свистящими и шипящими согласными имеют тенденцию употребляться слова, передающие свистящие, дребезжащие зву­ки: sziszeg «шипеть», sziv «сосать», szippant «шмыгнуть (носом)», zizeg «шуршать (о листьях)», susog «шептать», suhogni «сви­стеть (о кнуте)», siivolt «выть (о ветре)», zsong «жужжать».

С аффрикатами употребляются слова, передающие чавкаю­щие, трескучие звуки; ср. csamcsog «чавкать», csicseg «чавкать (о воде в сапогах)», cserdit, csordft: 1) «стучать, колотить в дверь», 2) «чем-либо трещать, греметь», 3) «щелкать бичом»,

4) «стукнуть по шее» (MESz, VII, стр. 962), csoszog «воло­чить», cafog: 1) «шлепать по грязи», 2) «трястись, дрожать» (MESz, IV, стр. 601), cammog «семенить, трусить, идти мелкой рысью» (MESz, IV, стр. 610), cupog «издавать •чавкающий звук (например, ногой в воде, в грязи, около воза, при поцелуе, при замешивании теста, при падении предмета)» (MESz, V, стр. 774).

К употреблению губных склонны трескучие и хлопающие звуки; ср. priisszent «чихнуть», priiszkol «чихать», pattint «щелк­нуть (бичом)», pukkan «треснуть», bofog «рыгать», fitty «щел­кать пальцами» (MESz, XII, стр. 279), brekeg «квакать (о ля­гушках)».

К употреблению носовых (и, т) согласных имеют склон­ность звуки прерывистые, приглушенные. Звук -и- выступает чаще всего как полугласный, то есть употребляется перед согласным. Ср. morog, mormol «ворчать, бормотать», zummog «жужжать (о мухе)», motyog «говорить себе под нос», mekeg «блеять», kong «гулко звучать (о пустом помещении)», dong:

1) «гудеть, жужжать», 2) «говорить неясно, в нос» (MESz, IX, стр. 1388), zsong «жужжать (о пчелином рое)», caticekol «шататься» (MESz, IV, стр. 611).

Довольно специфический звук выражает согласный -пу-, к которому тяготеют слова, передающие приглушенный и вместе с тем высокий звук, ср. nyerit «ржать (о лошади)», nyihog «ржать», nyavog «мяукать», nyoszorog «скулить».

Звуки -V- и -j- в звукоподражательных словах довольно редки. Они встречаются в словах, передающих протяжные звуки, например jajgat «охать», vonit, iivolt «выть».

Нам остается рассмотреть еще звуки -г-, -1-. Звук -г- озна­чает дребезжащий, довольно грубый звук; -1 гораздо мяг­че. Ср. karog «каркать (о вороне)», brekeg «квакать», morog «ворчать», korog «бурчать, урчать (в желудке)», recseg «скри­петь», rofog «хрюкать (о поросенке)», liheg «пыхтеть», lobog «реять (о знамени)», locsol «брызгать, опрыскивать», locsog «много болтать».

Звукоподражательные функции свойственны не только отдельными звукам языка, но и их сочетаниям. Очень важно при этом удвоение.

Удвоение целых слогов подчеркивает повторяющийся звук; ср. dadog «заикаться», kotkodacsol «кудахтать», kukorekol «кукарекать», kakuk «кукушка», bugyborekol «булькать (о воз­духе в воде)», kelepel, kerepel «стучать (аист клювом)».

Удвоением согласных выражается прерывистый резкий звук; ср. koccint «чокаться (стаканом)», robban «взрываться», tiisszent, priisszent «чихнуть», kullog «красться, медленно идти», loccsan «плескаться (о воде)».

Наш обзор в научном отношении никак не упорядочен. Для этого потребовалось бы сотрудничество с акустикой. Но все же и на основании этого можно сделать кое-какие выводы.

Прежде всего все приведенные слова еще раз свидетельст­вуют о том, что каждое звукоподражание неточно воспроизво­дит звук. Это видно уже из переводов с венгерского на чешский, которыми нельзя точно передать венгерские глаголы.

Но при этом все же очевидно, что подражание в известной мере имеет место. И опять-таки на это указывает чешский пере­вод. Некоторые чешские глаголы иногда очень сходны с вен­герскими, иногда же сходство отсутствует. Ср. bog— buceti «мычать», mekeg— meceti «блеять», но nyerit — fehtati «ржать», tiisszent, prusszent — kychati «чихать».

Далее можно заметить, что не все звуки при образовании звукоподражательных слов употребляются одинаково часто. Наиболее употребительными являются свистящие и шипящие, и особенно аффрикаты, весьма эффективно способствующие образованию таких слов.

Звуки, передаваемые ономатопоэтическими словами, весь­ма разнородны. Некоторые из них очень сложны, и воспроиз­ведение их оказывается довольно приблизительным. Возьмем хотя бы слово «ржать»— чешек, rehtati, венг. nyerit. В обоих глаголах представлен звукоподражательный элемент, но зву­чат они различно. Это вызвано тем, что звук ржания весьма сложен и звукоподражанием можно воспроизвести только какую-то его часть, в каждом языке свою. Другие же звуки совершенно элементарны, вследствие чего передать эти звуки гораздо легче. В связи с этим их выражение в разных язы­ках оказывается почти тождественным. Ср., например, чешек, buceti «мычать», венг. bogni, финск. ammua, турецк. bujurmek. Наряду с этим, в чем мы еще убедимся, иногда звук не являет­ся основным элементом значимой стороны слова. Например, слово stekati «лаять» больше интересует нас по другим причи­нам, нежели в плане окраски звука. Поэтому слово stekati менее звукоподражательно, чем, например, слово mnoukati «мяукать». Вследствие этого слово stekati в различных язы­ках выражается многообразнее, чем слово mnoukati. Ср. чешек, stekati, венг. ugatni, csaholni, финск. haukkua, но чешек, mnoukati, венг. nyavogni, финск. naukua. В зависимости от того, насколько точно звукоподражательные слова воспроизво­дят естественный звук, они образуют целую лестницу, свое­образную иерархию.

Все это имеет большое значение и для этимологии звуко­подражательных слов.

Слова, обладающие значительным эле­ментом звукоподражания, очень точно передающие звук, повторяются в различ­ных языках. Поэтому мы не можем, например, считать венгерское слово mekegni заимствованием из чешского, гдо существует слово mekati, или наоборот. С другой стороны, мы обязаны предполагать значительную устойчивость, постоян­ство данной категории слов. Эта устойчивость и преемствен­ность поддерживается прежде всего близостью к действитель­ному звуку. Последнее препятствует фонетическому изменению и замене рассматриваемых слов другими словами. Во-вторых, подобная устойчивость обязана влиянию иностранных языков, в которых представлены похожие слова. Поэтому такие слова сохраняются веками, не заменяясь другими. Не следует сом­неваться, таким образом, и в их общем происхождении в двух родственных языках. Не следует, мне кажется, столь безого­ворочно отрицать, например, связь венгерского gagogni «гого­тать» с такими финно-угорскими словами, как удмуртск. gagakt, саамск. gakket, мордовск. gagan, kagan, как поступа­ет 3. Гомбоц (MNy, 9, 1913, стр. 387).

С другой стороны, слова с менее точ­ным подражанием звуку больше разли­чаются в разных языках. Поэтому если они встречаются в соседних неродственных языках, то можно считать, что они заимствованы одним языком из другого. Эти слова менее устойчивы; их устойчивость не поддерживается ни реально существующим звуком, ни влиянием иностранного языка. Этим, по-видимому, и объясняется допустимость заим­ствования венгерского babralni из славянского babrati «ко­паться; возиться», что также отрицается 3. Гомбоцем (MNy, стр. 386; MESz, И, стр. 215).

И

Итак, мы рассмотрели звукоподражание в фонетическом аспекте. В настоящей главе речь пойдет о фонологической стороне звукоподражания, то есть о звукоподражательных звуках как о звуках языка.

Прежде всего встает вопрос о том, отличается ли фонетиче­ский строй звукоподражательных слов от фонетического строя остальных слов. Несомненно, на этот вопрос мы должны отве­тить утвердительно^[114]. Тем самым мы подходим к понятию звуко­вой аномалии.

Обычный словарный состав использует обычные звуки и обычные комбинации звуков. Так, например, венгерское слово ot «пять» относится к обычному словарному составу, потому что оно

1) обладает известным звуком -о-; ср. бп «Вы», szokni «убе­жать», told «земля»;

2) обладает подобным же звуком -t-; ср. to «озеро», tavaly «в прошлом году», hat «шесть»;

3) обладает известной группой -ot-; ср. kotni «вязать», dofott «протыкать».

Слово ot является составной частью обычного венгерского словаря. Оно не имеет клейма, согласно которому оно должно было бы означать именно «пять», а, скажем, не «шесть», не «озеро», не «вязать» и т. п. Здесь отсутствует связь между звуком и значением. Звук языка иррелевантен к значению.

Напротив, слова, резко бросающиеся в глаза своими звука­ми или группами звуков, значительно отличаются от слов обычного словарного состава. Крайний случай имеет место

тогда, когда определенный звук или группа звуков представ­лены только в одном слове. Такого рода случаи встречаются очень редко. К ним приближается, например, чешек, -пои-, ограниченное только словами mnoukati «мяукать», vymnouk- nouti «мяукнуть», или венгерский звук -dz-, который упот­ребляется лишь в незначительном числе иностранных слов; ср. findsa «чашка», landsa, dsida «копье, пика».

В данном случае наблюдается уже определенная связь между значением и звуком. Звук или группа звуков, сами по себе уже сигнализируют о нали­чии каког о-т о значения или оттенка з н а- ч єни я. Например, первоначальное венг. -dz- дало в венгер­ском языке -d’-. В заимствованных словах, как мы уже ска­зали, допускается -dz-. Поэтому само употребление звука -dz- в слове уже сигнализирует о заимствовании.

Какова же связь между звукоподражанием и аномалией? Эта связь весьма сложна. Известны случаи, когда звуко­подражательные звуки одновременно являются и звуками, аномальными для данного языка; например, венгерское слово csamcsogni имеет необычную группу звуков (cs-cs, mcs) и в то же время является звукоподражательным (звук cs напоминает причмокивание; ср. выше). С другой стороны, в языке встре­чаются или звукоподражательные и свойственные этому языку слова (bog «мычать»), или несвойственные языку и в то же время незвукоподражательные слова (dsida «пика»). Подобная независимость, однако, имеет свои пределы. Звукоподража­тельные слова тяготеют к аномалии и, как правило, содер­жат в своем составе или какой-то непривычный звук (в вен­герском языке — звук с), или необычную группу звуков (d-. b-, g-, р-, z в начале слова, -f в середине слова, сдвоен­ные согласные и т.д.).

Почему же звукоподражание сочетается с аномалией? Не обу­словлено ли это их сущностью или их свойствами. Действительно, звукоподражание и аномалия опираются на означающий элемент. В случае звукоподражания это обусловлено тем, что создаются особые отношения между означающим и означаемым, а в случае аномалии — тем, что создаются особые отношения между означающим элементом и другими означающими. Следователь­но, звукоподражание и аномалия объединяются друг с другом. Из этого вытекает, с одной стороны, что звукоподражательные слова создают впечатление некоторой аномалии даже тогда, когда не являются таковыми (ср. чешек, tikati «тикать» наряду с utikati «убегать»), с другой стороны, что аномалия усиливает звукоподражание. Слова с сильным акустически значимым ком­понентом являются — при прочих одинаковых условиях —

гем более звукоподражательными, чем более они аномальны в звуковом отношении (ср. чешек, ^ёкаИ «лаять», «тявкать», hafati «лаять», «тявкать», nafati «лаять», «тявкать»).

Объединение звукоподражательности и аномалии способ­ствует прежде всего тому, что звукоподражательность объеди­няется с эмоциональностью и ощущением инородности слова.

Интеллектуальные, индифферент­ные в эмоциональном отношении слова являются в фонетическом отно­шении нормальными. Поэтому аномаль­ные слова всегда имеют сильный эмо­циональный компонент. В связи с этим такие эмоциональные слова тяготеют к аномалиям и тем самым приближают­ся к звукоподражательным словам. К эмоцио­нальным словам следует отнести и слова-табу, также обладаю­щие склонностью к аномалии.

Иностранные слова заимствуются из языков с иными фонетическими навыками. Поэтому подобные слова имеют фонетические особенности, также воспринимаемые в качестве аномалий. Таким образом, последние также сбли­жаются с эмоциональными и звукоподражательными словами.

Склонность к аномалии свойственна, таким образом, всем трем группам. Важно, что во всех этих группах указанные тен­денции одинаковы и не существует одного какого-то типа ано­малии для звукоподражательных слов, а другого — для слов заимствованных и т. п. Например, в венгерском языке несвойст­венный этому языку звук -с- встречается и в эмоциональных выражениях, и в звукоподражательных словах, и в заимствован­ных словах (ср. cih «тьфу!», «фи!», со — возглас, сзывающий животных, ceget «науськивать», cango «опустившаяся женщина», cikog «стонать», cafog «ходить по грязи», ciakol «реветь», cap «козел» (из румынского языка), сара «акула», ceh «цех»).

Рассмотрим теперь венгерские звуки и отметим, в каких случаях в венгерском языке создаются условия для аномалии. Из венгерских согласных ^k g

ty gy cs ds s zs uy г, I, h, j

I d c sz z n

p b f v m

один согласный (ds) даже не относится к венгерской системе согласных. Он встречается, как мы уже указали, в несколь­ких заимствованных и в некоторых звукоподражательных

словах, таких, как dsog «галдеть, поднимать шум», dsavany «воробей» (MESz, X, стр. 1462, 1464). Из остальных 23 соглас­ных только 13 возможны в любой позиции в слове. Из остав­шихся согласные ty, с, zs не свойственны венгерскому языку вообще, а согласные р, g, d, b, z не употребляются в венгер­ском языке в начале слова, a f, h — внутри слова. Это резуль­тат исторического развития. В соответствии с фонетическими законами некоторые звуки развились только в определенных позициях, вследствие чего в других позициях они создают впе­чатление аномалии. Рассмотрим еще ряд примеров.

В группах согласных венгерскому языку не свойственны прежде всего сдвоенные согласные. Венгерский утратил старые угро-финские сдвоенные согласные. Однако в нем возник ряд новых сдвоенных согласных, что дало толчок к появлению аномальных сдвоенных согласных типа рр, ff и др.; ср. сар- polodik «шлепать по грязи» (MESz, IV, стр. 617), csaffant, csaffogat, «производить губами причмокивающие звуки» (MESz, V, стр. 794).

Далее идут несвойственные венгерскому языку группы, состоящие из согласных носовых + согласные неносовые, напри­мер: csamcsog, csemcseg «чавкать», cancekol «шляться, бро­дить, шататься» (MESz, IV, стр. 611), bamba, banga, bango, bando «придурковатый» (MESz, VI, стр. 264, 272).

Это показывает, сколь богата проблематика нормы и как велики отклонения от нормы венгерских согласных.

Совершенно иная ситуация наблюдается в системе гласных.

Венгерские гласные, исключая диалектное ё, можно пред­ставить в виде треугольника:

і и и обо краткие и долгие а

Я не знаю ни одной позиции, где бы любой из этих гласных выступал аномально. Единственным правилом, определяющим постановку того или иного гласного, является гармония глас­ных. Его закономерность никогда не нарушается в пользу аномалии. Известно, что гласные в словах чередуются в соот­ветствии с гармонией гласных. Так возникают пары типа csamcsog — csemcseg «чавкать»—«чмокать», tompa — tompe «тупой» и т.д. Но это область уже не звуковой, а граммати­ческой аномалии.

Звуковую аномалию мы должны принимать во внимание и при исследовании этимологии. Понятие аномалии изменяет­ся, и поэтому не свойственный языку в данный момент звук ранее мог быть ему свойственным. В таком случае (это имеет место, как мне кажется, в слове рог «пыль, прах», о чем см. ниже), с исторической точки зрения, данное понятие являет­ся архаизмом. В других случаях из-за изменения понятия аномалии необычный звук ставится вместо старого обыч­ного звука (что имеет, например, место в слове caf «козел»). В таких случаях можно говорить об инновации. Оба явления следует принимать во внимание при рассмотрении этимологии слов, содержащих звуки, не свойственные данному языку.

III

Рассмотрим теперь вопрос об отношении звукоподражатель­ных выражений к их тематической стороне, то есть к тому, что представляет собой внешний мир в свете языка. Иными словами, поскольку мы разобрали означающее, постольку следует обратиться к означаемому, чтобы иметь возможность приступить к исследованию знака.

Прежде всего несколько слов о тематической основе языка вообще.

Язык чаще всего разделен на группы звуков (то есть мор­фемы), имеющие свое самостоятельное значение. Примером языка, в котором этот принцип проведен чрезвычайно после­довательно, является турецкий. В этом языке почти каждая групяа звуков имеет самостоятельное значение. (Единствен­ным исключением является форма 1-го лица множественного числа глагола, поскольку окончание -uz имеет значение пер­вого лица и множественного числа.) Мы легко можем пред­ставить себе язык, где каждая группа звуков без исключения имеет свое самостоятельное значение.

В таком языке группа звуков была бы отмечена, с одной стороны, самостоятельной группой фонем, а с другой — ей было бы свойственно самостоятельное значение, то есть она явилась бы вместе с тем единицей функциональной и формаль­ной, в которой функция и форма были бы симметричны друг другу.

Эту симметрию ^[115] разные языки нарушают в различной степени. Поэтому возникают единица с функциональной осно­вой (сема) и единица с основой формальной (морфема). Но, безусловно, нельзя еще утверждать, что в результате этого форма отграничивается от функции. О семе можно говорить лишь тогда, когда она имеет прямые связи с формой, и, наобо­рот, вопрос о морфеме возникает только тогда, когда она обла­дает какой-нибудь функцией.

Следовательно, сема всегда имеет непосредственные связи с формой. И это очень важно для ограничения семы по отноше­нию к объективной действительности, то есть по отношению к ее тематической основе, а тем самым важно и для тематиче­ского анализа звукоподражаний.

Сема не является неразложимой единицей. В отдельной семе всегда объединены несколько элементов значения (при­мерно так, как в морфеме объединяется несколько звуков). В семасиологии ^[116] значение слова (как правило, зна­чение корневой семы или основы) определяется следующим образом: 1) основное значение, 2) второсте­пенное значение, 3) эмоциональный эле­мент. Это разграничение, как мы еще убедимся, слишком упрощенно, но и оно свидетельствует о том, что значение слова (и семы) очень сложно.

Возьмем, например, слово груша. Основным здесь являет­ся связь с отдельным тематическим элементом (плод груше­вого дерева), второстепенными элементами — вкус, цвет и т. д., принадлежность к дереву, форма и т. д.

С этой конструкцией многозначно связаны конструкции, в которых доминирующими являются другие элементы. Если груша обозначает соответствующее дерево, то доминирует при­надлежность к дереву. Когда речь идет о предмете грушевидной формы, то доминирующее положение занимает форм». Эти три значения (или, может быть, больше) объединены в семе, которая заключает в себе основное значение с доминантным отношением к плоду; подчиненными выступают значения с дру­гими доминантными отношениями.

Далее, необходимо отметить, что любое слово имеет отно­шение — прямое или косвенное — ко всем остальным словам. В любом слове, следовательно, отражается весь язык, но в каж­дом по-своему.

После всего сказанного приступим к анализу тематики з ву коп о д ражаний.

Прежде всего отметим, что для значимой сто­роны звукоподражаний важен акусти­ческий компонент. Мы говорим — важен, потому что (как мы уже отмечали) в любом слове отражен весь язык, а следовательно, и любой — хотя бы совершенно слабый — акустический компонент. Этот скрытый компонент может про­явиться в соответствующем контексте. Для примера можно привести анекдот, рассказанный Граммоном. Граммон разго­варивал с каким-то человеком, не имеющим отношения к линг­вистике, об экспрессивности. Внезапно тот сказал: «Et le mot table? Voyez comme il donne bien Г impression d’une surface plane reposant sur quatre pieds» ^[117]. Граммон, а за ним и Коржи- нек ^[118] считают эту сентенцию всего лишь результатом внуше­ния. Но мне кажется, что в данном случае речь идет о действи­тельной, хотя и незначительной, языковой ценности, выдви­нутой в разговоре на более видное место.

Отношение акустического компонента к остальным ком­понентам неодинаково. В одних случаях акустический компо­нент является доминирующим (ср. венг. nyavogni «мяукать»* bogni «мычать» и пр.). В других случаях акустический компо­нент является в какой-то мере подчиненным (ср. babuka «удод», ballagni «хромать»). Отношение акустического компонента к остальным компонентам может меняться. Прекрасным при­мером этого является слово klekani «благовест». Как объясня­ет Коржинек ^[119], это слово сначала имело значение определен­ной католической молитвы, позднее оно получило звукоподра­жательную окраску и стало связываться со словами типа klinkati «звенеть», klinkacek «колокол» и т. д. Иными словами: сначала слово имело акустический компонент подчиненного характера, а затем последний занял доминирующее положение.

Противоречие между акустическими и остальными компо­нентами часто приводит к тому, что возникают два или более слова с акустическими компонентами различной силы, хотя в данном случае можно обойтись и одним словом (ср. венг. biceg — santit «хромать»).

Другой важной частью звукоподражательных единиц являет­ся оптический элемент движения. Звук всегда возникает в результате движения. Поэтому понятие движения всегда тесно связано с представлением о звуке. Вследствие этого слова с доминирующим акустическим ком­понентом всегда имеют сильный элемент движения (ср. хотя бы vrzati «скрипеть», vriskati «визжать», pleskati «хлопать»), и, наоборот, глаголы движения имеют сильный акустический компонент. Именно поэтому они столь часто являются звуко­подражательными словами и именно поэтому они не копируют звуком движение, как полагает Гомбоц (см. указ. статью, стр. 388). Так, например, глагол vysvihnouti se «вскочить» также не выражает «представления преимущественно или исклю­чительно оптического, ни акустического», как предполагает Коржинек ^[120].

Следующий важный компонент тесно связан с понятием движения и звука. В понятие движения всегда входит дейст­вующее лицо, прежде всего человек и его тело. Таким обра­зом, мы подходим к таким отношениям между словами, кото­рые Вальтер Порциг называет wesenhafte Bedeutungsbeziehun- gen («существенные связи значения») и которые базируются на тематической основе. В. Порциг пишет ^[121]: «Как хождение предполагает наличие ног, так и осязание предполагает нали­чие рук, зрение — наличие глаз, слух — наличие ушей, лиза­ние — языка, поцелуй — губ». Для слов, доминирующими компонентами которых являются звуки и движения, самыми важными являются те части тела, которые связаны с какими- нибудь акустическими и двигательными представлениями. Конкретно речь идет 1) о рте, 2) о руках, 3) о ногах. С ними звук и движение связываются наиболее часто. Речь идет в дан­ном случае о звуках при разговоре или еде (разговор, крик, заикание, хохот, причмокивание и т. п.), при движении рук (нажатие, резание), при ходьбе (топтание, хромота и т. п.). Точно так же звуки, производимые животными, связываются или со ртом (ср. мяукать, жужжать, чавкать), или с ногами (топать, шлепать). У звуков неживой природы подобные свя­зи гораздо слабее. Однако и там' часто имеет место определен­ная связь с органами речи (ср. skuceti «скулить, выть»— о человеке и о ветре), иногда с рукой (плескать, хлестать, гре­меть [?]).

Эта связь имеет огромное значение при образовании звуко­подражательных этимологических гнезд, так называемых типов. Как мы еще убедимся, подобные типы обычно не переходят границ, связывающих звуки со ртом, с одной стороны, и с другими частями тела, например с ногой и рукой,— с другой.

О влиянии эмоциональности мы говорили уже при разборе фонетики. Эмоциональный компонент наличествует в любом слове, но в звукоподражательных словах он играет особенно важную роль. Это—не только результат фонетической аномалии. Это связано также с самой природой звукоподражаний, которые являются фактом весьма необычным. Далее, отмеченной ано­малии существенно способствует непривычное сочетание слов в фонетическом и тематическом отношении. Кроме того, зву­коподражательные слова нередко принадлежат таким темати­ческим областям, в которых эмоциональный компонент очевиден (ср., например, mlaskati «чавкать», koktati «заикаться», Ьге- ceti «реветь» и др.). В силу этого эмоциональный компо­нент в звукоподражательных словах весьма ощутим, однако он не доминирует в них, как в междометиях fuj «фи», ach «ах» и др. На основе эмоционального компонента объединяются такие значения, как (MESz, V, стр. 710) cinka: 1) возглас, посредством которого подзывают поросенка, 2) «поросенок» и cinka «подросток (девочка)» (MESz эту связь отрицает); или (MESz, II, стр. 216) babuka: 1) «удод», 2) «тот, кто всю голову закутал платком», 3) (с постоянным определением ven, то есть «старый») «замкнутая набожная старая женщина». Другой пример (MESz, IV, стр. 602): cafra (от известного корня caf-) обозначает: 1) «фруктовая мешанина, раздавленная в чане и приготовленная для перегонки водки», 2) «лохмотья»,

3) «потаскуха», 4) «распущенная девчонка».

Далее, как мы уже отметили, звукоподражательные слова вступают в определенные отношения с заимствованными сло­вами. Поэтому их этимология часто бывает связана с каким- либо иностранным словом. Особым видом таких слов являются слова, взятые из языка, на котором разговаривают с суще­ствами, в данный период или вообще не способными к восприя­тию нормальной человеческой речи, то есть из языка детей, или из обращений к животным. Эта связь также очень важна для этимологии звукоподражательных слов.

Далее, звукоподражательные слова имеют еще целый ряд других смысловых компонентов, дополняющих их значение. Сюда относится прежде всего оттенок значения, приобретаемый под влиянием звукового вида слова. Как было отмечено в раз­деле фонетики, слова, содержащие, например, аффрикату, тяготеют к совершенно иному значению, нежели слова, содер­жащие губной согласный. К значению звукоподражательного слова присоединяются также самые различные компоненты, зачастую вполне конкретные. Путь к таким значениям, как мы уже подчеркивали выше, всегда прокладывает какая-либо эмоция.

Наше понимание смысловой стороны ономатопеи сущест­венно отличается от того, что понимает под значением звуко­подражательных слов и звукоподражательных типов Й. Янко. Последний, анализируя, например, тип caf-, caf- ^[122], пример­но так определяет его значение: 1) удар воды; движение в ней; бить ключом; 2) ходьба (за кем-то); покачивание; топтание на месте и отступление; 3) энергичное или стремительное дви­жение, хватка, острие; 4) всевозможные лохмотья: а) в перво­начальном значении, б) в переносных значениях: а) неряш­ливая женщина, проститутка, |3) растерзанные растения, у) мелкие предметы, висящие кистями, б) смешение, е) весьма сильно расчлененные движения (причмокивание), £) украше­ния и вычурность, г]) ворчание; чириканье, Ф) старочешское название тюрьмы для еретиков.

Мы не хотим утвержать, что наша система значений зву­коподражательных слов лучше, нежели система Янко. Но у нее есть свои преимущества. Интеллектуальные незвукоподража­тельные слова тяготеют к точности. Они проявляют стремле­ние к делению, разграничению, тяготение к определенному классу. Напротив, звукоподражательным словам, сопровож­даемым сильным эмоциональным оттенком, свойственно стрем­ление к расплывчатости, их нельзя подвергнуть точному разгра­ничению или классификации. Они проявляют попытку стрях­нуть с себя тяжесть интеллектуальности и стремятся вернуть­ся к первоначальному состоянию в смысле онтогенетическом или филогенетическом.

Подобная первоначальная неточность и неопределенность психических построений засвидетельствована и психиатрией. Ср., например ^[123]: «Было бы большой ошибкой считать про­стейшие осязательные, зрительные и другие ощущения самыми первичными психическими образованиями. Как раз тяжелые психические состояния указывают нам на то, что первоначаль­ное состояние пробуждающейся психики совершенно расплыв­чато, отмечено поверхностной чувствительностью. Штерн срав­нивает эту чувствительность новорожденного ребенка с общим чувственным состоянием, в котором мы пребываем, когда, меч­тая, с закрытыми глазами лежим на кушетке и не видим ни света, проникающего сквозь веки, не слышим далекого шума улицы, не ощущаем давления одежды и тепла комнаты, а все это сливается в диффузное, целостное состояние. Ассоциа­ции предшествует диссоциация, ребенок должен как-то выйти из этого «сложного чувственного прасостояния», «отвлечься» от отдельных ощущений и чувственных комплексов с помощью собственных усилий, своей активности, без которой нельзя было бы приобрести опыта, на что как раз указывают тяжелые случаи идиотизма».

Следовательно, мы рассматриваем звукоподражания как по-

пытку возврата к первоначальной диффузной чувствительности. Поэтому-то мы и считаем более удачной классификацию зна­чений звукоподражательных слов, сделанную нами выше.

IV

Следующей проблемой звукоподражаний является проблема грамматических отношений между звукоподра­жательными элементами. Другими словами, после рассмотрения элементов означаемого и означающего речь пой­дет о знаке, объединяющем в себе эти две стороны.

Звукоподражательные элементы, подобно всем прочим, соединяются в слова, предложения, этимологические гнезда и т. п. Большая часть этих связей существенно не отличает­ся от связей, присущих обычным интеллектуальным и незву­коподражательным словам. Звукоподражательные элементы образуют слова с помощью обычных словообразовательных суффиксов и окончаний, образуют предложения — обычно в соответствии с правилами о подлежащем, сказуемом и т.д.

Но все-таки и здесь наблюдаются особенности, отличающие звукоподражательные слова от слов незвукоподражательных.

Итак, мы подходим к понятию грамматической аномалии. При разборе фонетики мы видели, что не все^ гласные в одинаковой степени важны. Некоторые гласные встречаются в любых позициях и поэтому являются обычными, свойственными данному языку, другие выступают только в опре­деленных словесных группах, поэтому они аномальны. Нечто подобное наблюдается и в грамматике.

В различных языках действуют разные грамматические правила, поэтому и понимание аномалии в них неодинаково.

В венгерском языке слово не подчиняется таким строгим правилам, как в чешском. В чешском языке почти все слова, а следовательно, например, и прилагательные, должны иметь окончание. Поэтому прилагательное без окончания восприни­мается как явление аномальное; ср. cupr holka «бой-девка», fain holka «чудо-девка», nobl chovani «шик-манера» и т. д. В вен­герском языке прилагательные не имеют окончаний, вслед­ствие чего здесь невозможны такого рода аномальные сочетания.

С другой стороны, венгерский язык богат рифмованными и парными словами (так называемыми ikerszavak). В чеш­ском языке очень мало таких примеров, как takovy-makovy «такой-сякой», knzem-krazem «вдоль и поперек» и т.п. В вен­герском языке подобных сочетаний множество, например: tarka-barka «очень пестрый» от слова tarka «пестрый»; irkal- firkal «марать бумагу» от irni «писать»; tipeg-topog «семенить

(о ребенке)» и т.д. Важны такие сочетания, как tipeg-topog, в которых чередуются передненёбные гласные с задненёб­ными. На этом, вероятно, основан и тот факт, что в некоторых словах передненёбные гласные чередуются с задненёбными, не образуя парных слов, например tompa и tompe «тупой».

Понятие «корня» обычно определяется с помощью слова, основа которого равна корню целого ряда слов так называемого этимологического гнезда. Так, например, венгерский корень її ez- является корнем глагола nez- (инф. nezni «смотреть»), от которого образованы такие слова, как nez-eget «просматри­вать», nez-et «мнение» и т.д. Теоретически можно допустить такое необычное сочетание, для которого не существует основ­ного слова. Именно это, как нам кажется, свойственно звуко­подражательным словам.

Путь к правильному пониманию корня в звукоподражатель­ных словах указывает турецкий язык. В турецком языке ^[124] звукоподражательные глаголы имеют чаще всего суффикс -da-, -de-, например: charyldamaq «течь в избытке, с шумом», fyqyrdamaq «булькать при кипении или производить шум, похожий на бульканье», bumburdemek «производить грохот, греметь». Корни этих глаголов выступают также самостоя­тельно в качестве частиц (Bittner, 267), например kharyl- kharyl aqmaq «свободно вытекать». Следовательно, звукоподра­жательные глаголы в турецком языке считаются образо­ванными от звукоподражательных частиц. Ономатопоэти­ческая частица является в одно и то же время и корнем этимо­логического гнезда слов, и фиктивным воспроизведением звука реального мира.

Подобная, правда несколько отличная, ситуация наблю­дается в чешском языке. И здесь звукоподражательные слова имеют окончания -a, -ka, -nou: frkati «фыркать», trkati «бодать»* hrkati «тарахтеть, дребезжать», mnoukati «мяукать», hafati «тявкать», buceti «мычать», capnouti «схватить, цапнуть», chnapnouti «схватить, цапнуть» и т. д. Корни многих из этих глаголов без таких окончаний выступают в качестве частиц; ср. mnau, haf, bu, chnap и т. д. Для некоторых слов, однако, такие частицы обнаружить не удается. Но это не препятствует тому, чтобы и они воспринимались как производные слова. Там, где частицы нет, ее можно образовать вновь; ср. чешское диалектное ...a esce potom chmac kamen a kfap po ni «...а еще потом хвать камень и трах в нее» ^[125]. В случае отсутствия части-

цы звукоподражательный глагол возводится к потенциальной,- возможной частице, которая должна представлять звук внеш­него мира. Поэтому в тех случаях, когда имеются и глагол, и частица, этимон глагола не обязательно содержится в части­це, но и частица в свою очередь может этимологически восхо­дить к глаголу.

Аналогичная ситуация наблюдается и в венгерском языке, где почти все звукоподражательные слова имеют словообразова­тельный суффикс. Очень часто встречаются суффиксы -og- (соответственно -eg-, -og-), -ol- (соответственно -el-, -61-), -ан- (-en-), например: nyavog «мяукать», brekeg «квакать», kohog^ «кашлять», lohol «спешить», kotkodacsol «кудахтать», kukore- kol «кукарекать», robban «взорваться», szisszen «шипеть» и т. д. Лишь немногие звукоподражательные глаголы не имеют окон­чаний, например: kong «гулко звучать (о пустом помещении)», dong, zsong «жужжать», cseng «звенеть» (MESz, VI, стр. 931). Сюда относится, вероятно, и слово bog «мычать», хотя и здесь -g- можно принять за окончание; ср. междометие Ьй «му».

Некоторые из этих глаголов имеют при себе частицы без окончаний. Например: jaj «ой, ах» наряду с jajgat «ахать, охать», kar «кар-р» наряду с karog «каркать», huhu «уханье (совы)» наряду с huhog «ухать (о сове)», Iocs — междометие к гла­голу locsolni «брызгать» и т. д.

Другие звукоподражательные глаголы таких сопроводитель­ных частиц не имеют. Несмотря на это, они считаются образо­ванными от частиц, которые представляют звуки внешнего мира, подобно чешским глаголам. Можно предполагать, что в случае необходимости частица возникает на базе глагола.

Все сказанное имеет большое значение и для этимологии. Например, в качестве возражения против заимствования слова csahol «высекать огонь» из тур. cakmak приводилось то обстоя­тельство, что слово csahol имеет деривационный суффикс, хотя в других заимствованиях из турецкого в венгерском этот суф­фикс не встречается. Но глагол csahol воспринимается как звукоподражательное слово, в связи с чем он и имеет дерива­ционный суффикс.

Как и в чешском языке, в венгерском, в тех случаях, когда сосуществуют звукоподражательный глагол и частица, бывает трудно определить, возникла ли частица из глагола, или наобо­рот. Пока нам не известна дальнейшая этимология глагола или частицы, проблема их этимологии остается открытой.

Этимологические гнезда звукоподражательных слов построе­ны весьма любопытно. Бросается в глаза их отличие от этимоло­гических гнезд интеллектуальных слов. Интеллектуальные слова объединены в этимологические гнезда вполне отчетливо.

Обычно без малейшего затруднения мы можем сказать, какому этимологическому гнезду принадлежит то или иное слово.

Для ономатопоэтических слов роль этимологического гнезда более проблематична. Правда, иногда и ономатопоэтические слова оказываются связанными этимологически в соответствии с обычными правилами интеллектуальных глаголов. Так, напри­мер, не представляет большой трудности объяснить этимоло­гическую принадлежность отглагольных существительных на -as, например: cafolni—cafolas «опровергать — опровержение», babralni—babralas «копошиться — возня» и т. д.

Гораздо труднее интерпретировать слова, в корне которых имеют место изменения внутреннего порядка. Здесь возникает два вопроса:

1) Как интерпретировать такие слова, как ballag, bullog, billeg, biillog «медлить, тихо идти» или csihol, cihol, csihel, cihel, csahol и т. д. «высекать огонь». Одно ли это слово или несколько слов? Другими словами: идет ли здесь речь только об одной корневой семе или о нескольких семах?

2) Как интерпретировать такие слова, как babbogtat «идти пошатываясь; делать что-то в замешательстве; заикаясь гово­рить; читать», babog «болтать», dadog «заикаться, бормотать», totog «говорить заикаясь». Все эти слова имеют родственное значение и родственную форму. В соответствии с законами, дей­ствующими в области интеллектуальных слов, мы включили бы их в одно этимологическое гнездо. Но нам известно, что звукоподражательным словам свойственны, с одной стороны, разнообразные изменения формы и значения, а с другой — весьма бедное смысловое и формальное содержание. Поэтому все звукоподражательные слова являются в большей или мень­шей мере родственными. Где же следует искать границу между отдельными этимологическими гнездами?

Нам представляется, что следует избрать компромиссную точку зрения. Именно в этом и коренится одно из различий между звукоподражательными и интеллектуальными словами. В словах звукоподражательных сема и этимологическое гнездо не разграничены столь четко, как в словах интеллектуальных.

Таким образом, мы приближаемся к понятию уже давно употребляемому Й. Янко в его статьях о звукоподражательных выражениях ¹⁸, именно к понятию типа. Типом, по мнению Янко, является группа слов, которая базируется на одной и той же группе звуков и имеет значения, сводимые к общему про­исхождению. Так, например, в CMF (XXI, стр. 253) Янко опре­деляет тип СЕМР, СЕМР следующим образом: 1) отношение к походке, 2) церемониальный обход отдельных лиц или про­цессии, 3) сидение и т.п., За) пробкообразные, плотные и тол­стые предметы; груда, куча, 4) удар, 5) всевозможные лохмотья:

а) обычные лохмотья, б) сломанное, истрепанное, расщепленное, к) разобранный на мелкие части, маленький, г) дергать кого- либо, д) еле заметные движения тела, мелочность, избалован­ность вообще, е) лепет и болтовня.

Несомненно, типы, установленные Янко, являются хорошей базой для исследования взаимоотношений между звукоподра­жательными словами. Однако хочется сделать несколько заме­чаний.

В звукоподражательных словах — в отличие от интеллекту­альных — делается, как мы уже видели, совершенно особый упор на форму. Поэтому с колебаниями в плане смысловом связаны и колебания в плане формальном. В этом отношении звукоподражательные слова резко отличаются от слов интел­лектуальных.

В интеллектуальных словах в сходной форме всегда объеди­нено множество значений (ср. хотя бы венгерские fal «стена», fiil «ухо», £61 «бояться», «половина» и т. д. и т. п.). Интеллекту­альные слова с отдаленными значениями имеют часто близкую форму, и, напротив, интеллектуальные слова, близкие по значению, различны по форме.

Звукоподражательные слова, сходные по значению, близки и по форме. Слова же, различающиеся по значению, различают­ся и по форме.

Формальные, звуковые отношения ономатопоэтических слов, родственных по значению, отнюдь не хаотичны, а упорядочены в соответствии со строгими правилами. Таким образом, мы под­ходим к понятию чередования звуков в этих словах.

При анализе чередований очень важно учитывать звуковую аномалию. С этой точки зрения возможны три случая:

1. Звук, свойственный фонетической системе данного язы­ка, чередуется с другим звуком, также свойственным его фонетической системе. Необычным (или аномальным) в данном случае является только само чередование. Так, в венгерском языке чередование по законам гармонии гласных в интеллек­туальных словах свойственно только окончаниям. Однако у звукоподражательных слов это чередование часто встречается и в корнях слов: ср. totyog— totyog «идти хромая», cafra— cefre (с очень сложными значениями; см. ниже); другой при­мер: tikog— tipog—titog «тяжело дышать».

2. Звук, свойственный данному языку, чередуется со зву­ком, не свойственным данному языку. Это вызывается чаще

всего тем, что обычное, свойственное данному языку слова после изменения какого-либо звука становится необычным, аномальным. Так, например, венг. cap «козел» (заимствован­ное из румынского) имеет и другую форму — caf. В таких случаях часто привычная старая форма исчезает (например, *saj > zaj), вследствие чего подобные случаи относятся уже к области исторической этимологии. Противоположными явля­ются такие случаи, когда звук, свойственный данному языку_т и звук аномальный сосуществуют. Примеры: cikog «стонать», kikog «хрипеть, сипеть», tikog «тяжело дышать».

3. Аномальный, не свойственный языку звук чередуется со звуком аномальным. Здесь мы имеем, например, чере­дование редуплицированных звуков; ср. babog «лепечет», «говорит глупости» в противоположность dadog «заикается», с чем, вероятно, связано и чередование в словах csacsog «лепе­чет (птенец, ребенок, человек)», dzadzog «лепечет (о птице)». Группа носовой -|- взрывный не свойственна венгерскому язы­ку. Поэтому к третьему типу относятся чередования bamba — bango—bando «глупый», tompa—tonka «тупой» (из слав.).

В соответствии с этими правилами в венгерском языке чередуются следующие звуки:

Гласные чередуются чаще всего в соответствии с законом гармонии гласных. Ср. наряду с уже приведенными выше еще несколько примеров: tompa—tompe «тупой», dunnyog—dtin- nyog «брюзжать». Это чередование иногда становится столь вольным, что в нем участвуют почти все гласные, например csihel, csahol, csehel, csihel «высекать огонь».

Чередованию согласных свойственны некоторые особен­ности:

1. Прежде всего чередуются согласные, отличающиеся по месту артикуляции, но сходные по способу артикуляции. В интел­лектуальных словах подобные изменения чрезвычайно редки. Поэтому и в словах звукоподражательных это чередование встре­чается относительно реже. Наиболее часто такие чередования представлены в словах, близких к детской речи, а именно в сло­вах с редупликацией. Ср. babuka, babuk, daduk «удод», babog— dadog «он заикается», kikog «тяжело и с хрипом дышать», tikog, tipog, titog «тяжело дышать» (MTSz, II, стр. 730) ^[126]; tippano—tikkano «томительный, изнуряющий (о жаре)» (MTSz, II, стр. 735); kajmo, kamo, gajmo, gamo «крюк», «крючковатая палка», «ножища», tajmo (шутливое) «нога» (MTSz, I, стр. 1011, II, стр. 634).

Чередование по месту артикуляции проявляется также в группах носовой + взрывный, что тоже следует считать за один из видов редупликации ²⁰. Сюда относятся приведенные выше примеры: bamba—bango— bando, tompa—tonka.

Особым случаем являются не свойственные венгерскому языку взрывные согласные, которые чередуются между собой наиболее часто. Сюда относятся ty, с. Чередуются t—ty, d—gy, k—с—cs, с—cs. Ср. tik—tyuk «курица», babutka—babutyka «удод», budboka—bugyboka «удод», butor—butyor «мебель», kikog—cikog (ср. выше), kammog— cammog «трусить, идти мелкой рысцой», csamango «бродяга», ciakol «громко кричит», csiapol: 1) «пищит», 2) «резко говорит», «испуганно кричит» (MNy, XI, стр. 71).

2. Далее, звонкие согласные чередуются с соответствующи­ми глухими, например р—b, k—g, t—d: bizseg: 1) «кишеть»,

2) «вода, начинающая кипеть», 3) «онеметь, оцепенеть», bozsog «кишеть», bizseg, pizseg «копошиться», «кишеть», begy- gyez «играет в камешки», peggyez «играет в кости»; kajmo— gajmo (ср. выше), totog «говорить заикаясь», dodog—dadog «он заикается», totyog— togyog «он хромает».

3. Чередуются взрывные согласные с соответствующими фрикативными, р—f, к—Ь, с—sz: cap—caf «козел», bice—fice «хромой», cikog «похихикивать, желая скрыть смех», cihog «хохотать», celleg—szelleg «бродить, шататься».

4. Наконец, краткие согласные чередуются с долгими; ср. (MESz, I, стр. 1426, 1427, 1459) dudujka «толстый ребенок», diidiillo «толстый, ленивый (ребенок)», dudduo «толстенный», diiddo «глупый, глупец»; babog «он лепечет, несет чепуху», babbogtat «с трудом ходит, делает, говорит».

Подобно чередованию звуков в звукоподражательных словах, чередуются и значения этих слов.

Тенденция к расширению значения проявляется у всех •слов. В непосредственном соседстве расширению значения сло­ва препятствует прочная система противопоставлений. Поэто­му слово распространяет сферу своего влияния на периферию, где и присоединяет к своему значению новые элементы. При этом первоначальное значение остается господствующим, а новые элементы значения выступают в качестве подчиненных. В свою очередь эти подчиненные элементы могут стать доминирующи­ми, в результате чего создается или (при сохранении той же формы) полисемическая связь . или (с изменением формы при помощи окончания или внутренней флексии) связь этимоло­гическая.

Расширение значения интеллектуальных слов происходит посредством интеллектуальных ассоциаций. К имени Альбрехта Дюрера, если использовать пример Шпербера ^[127], присоеди­няются смысловые элементы, связанные с господствующими интеллектуальными ассоциациями. Так имя Альбрехта Дюрера, обрастая все новыми и новыми биографическими данными, сведениями из истории искусства и т. д. и т. п., становится болео богатым оттенками значения и все более интеллектуальным и точным.

Пример приобретения подчиненными элементами самостоя­тельности мы находим в слове hruska «груша». Здесь обнару­живается полисемическая связь (слово hruska обозначает и плод и дерево) и связь этимологическая ( ср. hrusen «груше­вое дерево» наряду с hruska «груша» [как плод и как дерево]).

Слова с сильным эмоциональным компонентом расширяют область своего значения на эмоциональной основе, интеллек­туальные ассоциации оттесняются при этом на задний план. Так, например, слово cap «козел» (из румынского) обладает также значением «неудачно кастрированный баран, вол», затем «человек, ведущий смолоду распутную жизнь» (MESz, IV* стр. 613).

Значения звукоподражаний чередуются весьма сложным образом. Существенно прежде всего (на это мы неоднократно- обращали внимание), что звукоподражательным словам всегда присущ относительно сильный эмоциональный компонент. Он придает своеобразие значению звукоподражательных слов и приводит к тому, что расширение значения слов проводится скорее в согласии с эмоциональными, нежели интеллектуаль­ными ассоциациями. Поэтому, например, развитие значения звукоподражательного глагола cafatol шло следующим обра­зом (MESz, IV, стр. 602): 1) «идти по грязи»; 2) «загрязнять»;

3) «обноситься». Именно поэтому связаны такие слова, как (MESz, IX, стр. 1426—1429, 1440) dudduo «толстый», dudla «необыкновенно полная, бесформенная женщина», dudu «гор­шок для молока», dudullo «жбан с затычкой», dudujka «тол­стый ребенок», dudva «с большим задом», dundi 1) «бутуз (толь­ко о ребенке)»; 2) (?) «сонный», dundus— то же (в MESz ука­зывается, что это слова или звукоподражательные по про­исхождению, или слова с неизвестной этимологией). Связую­щим звеном в этих словах является представление о чем-то грязном или толстом, но только благодаря сильному эмоцио­нальному компоненту могла возникнуть вся семантическая группа.

Смысловой основой звукоподражательного слова всегда яв­ляется акустический компонент, сопровождаемый компонентом движения. Эти два компонента являются обязательными спут­никами звукоподражательных слов. Разумеется, это не означает, что они должны с необходимостью входить в значение, о кото­ром идет речь. Зачастую эти компоненты проявляют себя лишь тем, что слово, о котором идет речь, в этимологическом отноше­нии оказывается близким звукоподражательному слову. Так, возьмем хотя бы слово cafka «толстый, крепкий шест, к кото­рому что-либо прикреплено сверху» (MESz, IV, стр. 600). Согласно MESz, этимология этого слова неизвестна. Но мне кажется, что это слово можно связать с известным звукоподра­жательным корнем caf-, который представлен в значениях «ходьба по грязи, по траве» и т. п.

Иногда для подобных слов нельзя найти соответствующего звукоподражательного глагола, но и в таких случаях их звуко­подражательный характер не может подвергаться сомнению. К таким словам относятся уже приведенные слова с корнем dud-, dudd-, dund-, звучание которых связывается с понятием полноты и неповоротливости.

Как мы унт указывали, рассматривая тематические груп­пы звукоподражательных слов, следующим компонентом этих слов является отношение их к человеку и к его телу. Звуко­подражательные слова имеют отношение к звукам и движе­ниям, производимым ртом, руками, ногами. Чередования значений происходят таким образом, что обычно связь со ртом, с одной стороны, с рукой или ногой — с другой, остает­ся неизменной и уже к этой основе присоединяются другие компоненты.

Так, например, слово cafol означает (MESz, IV, стр. 600) 1) «шлепать по грязи, идти по грязи»; 2) «вытоптать всходы ходьбой в запрещенном месте»; 3) «бродить, шататься»;

4) «трудиться»; 5) «ругать, порицать»; 6) «отступать (перед лошадью)»; 7) «ссориться, противиться»; 8) «препятство­вать»; 9) «опровергать». В литературном языке представлено лишь последнее значение. В этом слове отчетливое отношение к ноге связано с каким-то отношением к руке.

Корень camin-, csainin-, canc-, camp- имеет отношение к движениям, производимым ногами; ср. cammog, cammag, camog, csammag, csammog «медленно продвигаться; неуклю­же продвигаться, как медведь; трусить мелкой рысью», сат- pozik «он лениво идет», cancekol «бродить; шататься; без­дельничать», cancer «бродяга» (MESz, IV, стр. 610—611).

Корень dad-, dod- имеет отношение к звукам, произносимым ртом. Ср. dadog, dodog— dadog, dadorog «заикаться; карта-

зоа

вить; болтать; шуметь», dadara «болтливый», dadral «гово­рить обо всем сразу, болтать», dadri «заикающийся; бол­тающий», dadoga «ворчащий басом, бубнящий» (MESz, VIII, стр. 1251).

Корень dob- имеет отношение к движениям, производимым рукой или ногой; ср. dobog «топать, стучать ногами»; dob- ban 1) «издавать глухой звук, запрыгать»; 2) «внезапно появляться», doborog «болтать (руками, ногами)», dobaszkol «топтаться ногами в чем-либо» (MESz, JX, стр. 1371, 1398).

Эти четыре компонента — эмоциональный, акустический, двигательный и телесный,— как мы уже указывали, исчерпы­вают смысловую основу ономатопеи. Другие компоненты, при­соединяющиеся к звукоподражательным словам, лишь дополня­ют их значения. Иногда эти компоненты становятся доминирую­щей частью слова; это происходит, например, в таких словах, как cafka «толстый, крепкий шест, к которому что-либо при­креплено сверху», cafra «распутная девка» и др., cancer «бро­дяга», dudu «горшок для молока». В таком случае мы все же не можем полагать, что налицо манкирование основными ком­понентами ономатопеи. Напротив, пафос таких слов заключает­ся в противопоставлении того, что под ними подразумевается (Meinung), не имеющего отношения к звукоподражанию, и того, как это объясняется (Bedeutung), что имеет непосредственное отношение к звукоподражанию. Так как под Bedeutung мы разу­меем этимологические связи соответствующего слова, то и его звукоподражательный характер мы воспринимаем с помощью этимологических связей.

Сложная игра фонетического и смыслового чередований способствует тому, что появляется возможность объединить звукоподражательные слова в группы, аналогичные этимоло­гическим гнездам интеллектуальных слов. Эти группы, сле­дуя за Й. Янко, мы будем называть типами.

Разберем несколько таких типов.

Наиболее распространенным является тип cat-, настоль­ко очевидный в венгерском языке, что мимо него не проходит даже «Венгерский этимологический словарь» (MESz, IV, стр. 600). Однако образование таких типов противоречит точке зрения Гомбоца о возможном образовании звукоподражатель­ных слов ex nihilo, ибо, допуская образование ex nihilo в одном случае, мы не можем отрицать его в другом.

Этот тип был рассмотрен Янко в ряде среднеевропейских языков ^[128].

В венгерском языке тип caf имеет множество вариантов. Основной формой является caf-. Звук с чередуется с cs. Наря­ду со словами caf га, cafrinka находим и csafinka, csafrinka со значением «распущенная девчонка», «потаскуха». Глас­ный а чередуется в соответствии с гармонией гласных с е. Поэтому наряду со словом caflat, что означает 1) «шлепать, идти по грязи»; 2) «шататься, шляться, кутить»; 3) «мешать, вставлять палки в колеса», появляется и слово ceflet со значе­ниями «шататься, шляться, кутить, гулять». Последний соглас­ный чередуется со всеми губными (кроме -пі-, так как корень cam- образует, как мы увидим ниже, другой тип). Следовательно, мы имеем здесь формы caf-, cap-, сарр-, cav-, а возможно, и cab- с долгим или кратким гласным.

Этот тип выражает в основном отношение к движениям, производимым ногами, иногда руками, с чем связывается пред­ставление о плавности движений. Поэтому общим значением, которым обладают глаголы, относящиеся к этому типу, а имен­но глаголы cafog, cafol, caflat, будет значение «идти по грязи». Все другие значения присоединяются к этому основному зна­чению.

К корню, о котором идет речь, относятся не только слова, приведенные под заглавным словом cafog в MESz (IV, стр. 600— 602) и под заглавными словами cafra, cafrang, cappolodik, cavira, cefre, cevere (там же, стр. 602, 603, 617, 619, 622; V, стр. 650), но и некоторые другие:

1. caf ка «толстый крепкий шест, к которому что-либо при­креплено сверху» (MESz, IV, стр. 600). В «Венгерском этимо­логическом словаре» указывается, что этимон этого слова не­известен. Но здесь идет речь о корне caf-, поскольку связь значений «топтать» и «крепкий шест» совершенно оче­видна;

2. cap, cap, caf (^lESz, IV, стр. 613), обозначающее 1) «ко­зел»; 2) «неудачно кастрированный; полускопец; скопец»;

3) «бык, кастрированный взрослым; полу кастрированный вол»; 4) «старый человек, ведший в молодости развратную жизнь»; 5) (?) «какое-либо большое ленивое животное». Это слово явно обязано своим происхождением румынскому tap- «козел». Но развитие значения, движущееся к значению «нрав­ственная нечистоплотность», указывает на то, что это слово приближается к нашему типу caf-.

К звукоподражательным словам, начинающимся слогом caf-, относится и слово cafol «чирикать». В MESz оно имеет помету «eredete ismeretlen», то есть «неизвестного происхожде­ния». Очевидно, это слово не принадлежит к только что при­веденному типу caf-. Но мы знаем, что с- чередуется с cs- и поэто­му слово cafol принадлежит к типу caf-, csaf-, kaf-, куда отно­сятся также слова:

csafog «цыпленок» (MESz, V, стр. 794); csaffant, csaffogat «издавать ртом чавкающий звук» (там же); csaffant «тявкнуть», csaffog(tat), kaf fog, то есть «щелкнуть зубами (о собаке, когда она хватает муху или когда она загла­тывает пищу по куску)» (там же);

csafla «подзатыльник, оплеуха» (там же); csaforit, csaforett, csavorit, saforit «молоть языком, гром­ко болтать», csaforgat «много болтать», csafordi «сплетник», csafori «сплетница» (там же);

csafordi «глупый, наивный» (там же);

csapol (в диалектной форме csapol) «болтать, молоть язы­ком», csappog «цыпленок» (MESz, VI, стр. 864);

csamrog «он говорит» (?) (там же, стр. 838) (ср. чешек, сат- rati!);

csave «тот, кто говорит много лишнего», csavog «кричит (галка); лепечет (о детях)» (там же, стр. 894); csivog-csavog «он лепечет» (там же стр. 896); cseferit «громко болтает, много болтает»; csefftet, csefertel «болтать», «ворчать»; csefe-csafa «болтовня»;

cseveg 1) «(о птицах) щебетать»; 2) «(о лягушках) квакать»;

3) «(о человеке, ребенке) болтать, тараторить»; csevёgdёgel — то же значение, csefёg (засвидетельствовано в форме csefog) «тявкать, лаять; ворчать; шептать»;

kaffant 1) «гавкнуть»; 2) «тявкнуть» (MESz, I, стр. 1007); kaffog 1) «щелкать зубами (собака, хватающая муху или куски)»; 2) «затявкать» (там же);

kaffogat 1) «щелкает зубами (собака, когда она хватает муху; боров, когда его хотят поймать в хлеву)»; 2) «сердито атаковать» (там же).

Родство этих слов очевидно. Доминирующим в этом типе является связь со звуками, производимыми ртом.

Любопытна граница между двумя приведенными нами типами. Поскольку значение этих двух типов различно, постоль­ку допускаются варианты в фонетическом отношении, почти тождественные. Ср. cafol и cafol, cafog и cafol. Там, где значе­ние становится близким, таких смещений обычно не наблюдается. Нет таких смещений, скажем, в типе cam-, csam- и т.д., имею­щем, подобно типу caf-, отношение к движениям, производи­мым ногами, но с несколько другим оттенком значе­ния.

Представляется, что подобный тип допускает и Гомбоц, хотя этого не видно из его помет к отдельным словам. При такого рода словах у него стоит помета «звукоподражательное слово», затем следует «сравни» и приводятся остальные отно­сящиеся сюда слова, например:

cammog, cammag, camog, csammag, csammog «трусить мелкой рысью» (MESz, стр. 610);

campozlk «он идет, идет медленно» (там же, стр. 611); cancekol «шататься, шляться, бездельничать», сапсё- kozik, cancikal— то же значение; сапсёг «бродяга» (там же);

cankozik 1) «подкрадываться; бродить»; 2) «семенить (ребенок за матерью, цыпленок за наседкой)»; 3) «шляться» (там же, стр. 613);

csamango, csamingo 1) «бродяга»; 2) «ленивый человек»;

3) «собаковод» (там же, V, стр. 835);

csankal 1) «бродить, шататься, шляться»; 2) «прыгать; двигаться; создавать затруднения» (там же, стр. 845);

csambolyog, csampojog «блуждать, шататься» (там же, стр. 835);

csamborog «блуждать, шататься»; csamburdi, camburdi 1) «ленивый, неповоротливый ребенок»; 2) «полусумасшедший; безумный»;

csamolyog «слоняться; бродить (о скоте на пастбище)» (там же, стр. 836);

kammog «трусить, идти мелкой рысью, семенить» (MESz, [, стр. 1028);

csango 1) «маленький неповоротливый ребенок»; 2) (шут­ливое) «сумасбродный» (MESz, VI, стр. 834);

csangurdi «неуклюжий, неловкий; глупый; сумасброд­ный» .

Приведенные выше слова объединяются в «Венгерском эти­мологическом словаре». Однако область распространения этого корня более широка. Сюда относятся также слова:

cankos в сочетании cankosan jar «при ходьбе заплетаться ногами» (MESz, IV, стр. 613);

csammant «сходиться, собираться» (там же, стр. 836); csampas, csambas 1) «хромой, со слабыми ногами (напри­мер, о человеке или лошади), с тяжелой походкой»; 2) «криво­ногий, косолапый»; 3) «неуклюжий, неповоротливый; с медленной походкой»; 4) «болезненный»; 5) «нелепыц»;

6) «подлый, подлец» (там же);

csampulyka «шаткая нога; неверная рука» (там же, стр. 838).

К последнему типу в фонетическом отношении очень близок тип csamcs-, который беден вариантами, вследствие чего зна­чение его очень определенно. К нему относятся: csamcsog, csamcsog, csancsog, csancsog, camcog «чавкать (о свинье, о чело­веке)»; другие варианты: csammog, csammog, csammant или cammant 1) «чавкать (о собаке)»; 2) «смаковать (о человеке)» (MESz, VI, стр. 835);

csёпlcsёg, csomcsog, csemcsёg, csemcseg «чавкать (о свинье, о кошке, лакающей молоко, о человеке)» (там же, стр. 923) о вариантами csemmeg, csemmegtet и csemment «причмокнуть».

Некоторые типы, указанные нами в последнюю очередь, в которых носовые на конце слога были усилены тем же соглас­ным, что и в начале слова, приближаются к редуплицирован­ным звукоподражательным корням, очень распространенным в венгерском языке. Приведенные слова cancekol, cancer, «csamcsog, csemcseg очень близки словам csacsog, dzadzog, dza- ■dzsa, babog, dadog, totog, tёtyёg. В данном случае речь идет о границах двух или нескольких типов. Все эти типы с реду­пликацией очень близки друг другу и фонетически и по смыслу (они обозначают звуки прерывистые, имеют чаще всего отно­шение к звукам, производимым ртом, некоторые из них свя­заны с движениями ног, следовательно, речь идет о заикании, лепете, особенностях походки человека и т. п.).

В таком плане мы могли бы продолжать свой разбор далее. Но уже и из анализа нескольких типов видно, насколько инте­ресным и сложным образованием является «тип». Мы можем констатировать, что один тип находится в близком соседстве с другим. При большом количестве ономатопоэтических выра­жений, из которых нами приведена только какая-то часть, кажется правдоподобным, что немногие из фонетических групп остаются «не охваченными» тем или иным из ономатопоэтиче­ских типов. Поэтому одной из задач будущей науки о звуко­подражаниях будет задача исследовать распределение типов по фонетическим группам.

V

Теперь, наконец, мы можем приступить к рассмотрению этимологии венгерских звукоподражательных слов.

Первой проблемой этимологии этих слов является проблема образования звукоподражательных слов из ничего, ex nihilo, то есть путем непосредственного воспроизведения естественных звуков. К такому мнению приходит Гомбоц в статье, приведен­ной нами в начале нашего изложения. Это предположение, уже давно совершенно не встречающее поддержки, является предме­том дискуссии. Различные мнения, имеющие отношение к этому спору, подробно разобраны Коржинком, который недвусмыс­ленно выступил против образований ex nihilo. Он допускает эту возможность только при зарождении человеческой речи и в случае передачи новых звуков, подобных, например, тиканью часов, выстрелам огнестрельного оружия и т. п. (стр. 86).

По нашему мнению, следует пойти еще дальше. Мы можем, вероятно, допустить, что в интеллектуальной области могло бы быть по чьей-либо прихоти создано какое-то новое слово, не родственное другим старым словам. (Сюда, однако, не относится, как справедливо указывает Коржинек, слово «газ», образо­ванное в результате изменения греч. %aog.)

Но в области ономатопеи не действует даже такое ограниче­ние. Как известно, в любом языке имеется огромное количество звукоподражательных слов. Как было отмечено в предыдущей главе, все звукоподражательные слова в большей или меньшей степени взаимосвязаны. Связь тесно спаянных звукоподража­тельных слов мы называем типом. Любой новый звуковой ком­плекс с необходимостью должен напоминать отдаленное или близкое звукоподражание. Если в языке появляется новая ономатопея, то в этимологическом отношении она должна быть близка остальным звукоподражательным словам, одним в боль­шей, другим в меньшей степени. Поскольку новое слово по необходимости родственно другим звукоподражательным словам уже при своем возникновении, нам следует учитывать их при установлении этимологии этого нового звукоподража­ния, если последнее не связано с каким-либо интеллектуальным словом или словом иностранного происхождения. Если язык имеет средства выражения для каких-либо новых звуков, то он не уподобляет эти новые звуки звукам сходным, а ищет среди средств выражения сходных звуков новое средство, наи­более приемлемое для нового звука. В речи мы находимся в плену своих акустико-моторных навыков и не можем осво­бодиться от них. Следовательно, возникновение нового слова невозможно без участия других слов.

Мне кажется, что эту негативную точку зрения относительно образований ex nihilo необходимо довести до логического конца, то есть применить ее к наиболее древним стадиям раз­вития языка. Каково бы ни было происхождение языка, ясно одно: язык возник не путем создания, а путем использования определенных звуков, которыми человек реагировал на раз­личные импульсы в семиологических целях. Функция обрела свою форму, а не возникла ex nihilo; то же самое характерно как для поздних стадий, так и для современной стадии разви­тия языка.

Вследствие всего этого придется отказаться от приведенных лшше терминов «hangutanzo szo» и «hangfesto szo», то есть звуко­подражательное и звукоописывающее слово. Не удовлетворяет нас и трактовка слов, начинающихся с caf-, как результат образования их от звукоподражательного корня caf-. Дей­ствительно, некоторые слова были образованы таким путем. Но для более полной этимологии необходимо объяснить и воз­никновение звукоподражательного корня caf-, который не воз­ник ex nihilo.

Таким образом, мы выдвинули требование, предъявляемое к этимологии слов, звукоподражательных по происхождению. Где же искать их этимологию?

Прежде всего мы должны отметить, что звукоподражание не следует считать новым и скоропреходящим явлением, как думает Гомбоц. Правда, звукоподражания в старых венгерских памят­никах встречаются редко. Но этот факт отмечен для всех язы­ков. Некоторые предполагали, что на ранних стадиях развития языка звукоподражания были редки, и подтверждали это древ­ними текстами. Однако новые исследования показали (см. об этом уЙ. Коржинка, цит. ранее работа, стр. 173— 178), что это предположение лишено основания. Небольшое количество звукоподражательных слов в древних памятниках характеризует только эти памятники, а не древний язык. Следовательно, мы не должны не зафиксированные в древних памятниках слова звукоподражательного характера с необхо­димостью рассматривать как новые и искать их этимологию в словах, представленных в новую эпоху.

Гомбоц в рассмотренной нами статье (стр. 387) совершенно справедливо указывает на узкое географическое распростра­нение как на одну из характерных особенностей ономатопеи. Действительно, многие звукоподражания имеют ограниченное географическое распространение. Но это не свидетельствует о том (как полагает Гомбоц), что они обязаны этим' своему позднему происхождению. Звукоподражание, которое распро­странено на малой территории, всегда является только вариантом, видоизменением, другого звукоподражания, а несколько таких вариантов обычно распространяются по всей языковой территории. Так, скажем, нам известны слова dudduo «неповоротливый» (из говора Дьёра), dudla «безобразно полная, бесформенная женщина» (Кошице), dudva «толстозадая» (Кеменешалья), dudu «горшок для молока» (Дунантул). Связь этих слов очевидна, несмотря на то, что они записаны в разных областях. Это значит, что они являются вариантами одного и того же звукоподражательного выражения и что поиски их этимологии означают поиски этимологии этого, не определен­ного точно выражения, которое может восходить к очень древней эпохе.

Теперь попытаемся найти возможные источники звукоподра­жательных слов.

1. Прежде всего мы должны считаться с тем, что некоторые звукоподражания унаследованы от древней эпохи, то есть вос­ходят к угро-финскому периоду, о чем свидетельствуют тожде­ственные слова в родственных языках.

2. Отдельные языки не являются изолированными, они постоянно оказывают друг на друга давление, которому иногда, когда появляется необходимость, поддается тот или иной язык. Поэтому нет оснований полагать, что явление заимствования ограничено только словами интеллектуаль­ными. Напротив, некоторые факты свидетельствуют о том, что в области звукоподражательных слов заимствование наблю­дается чаще, чем в области незвукоподражательных слов. Как мы уже отмечали в начале своего исследования, звукоподра­жательные слова и заимствованные слова воспринимаются как очень близкие, и, вероятно, поэтому чужое слово нередко заимствуется с ономатопоэтической функцией. Причем заимство­ванное слово может быть звукоподражательным в чужом языке (сюда относится, вероятно, слово babral; ср. словацк. babrat’ «портить» и т. д.), но может и не быть таковым (ср. венг. csahol, тур. cakmak «высекать огонь»). Источником венгерских звуко­подражательных слов, если они представляют собой заимствова­ния, являются те же языки, из которых заимствуются и слова незвукоподражательные, то есть турецкий, славянские языки, немецкий, румынский и др. Наряду со словами из указанных языков в венгерском, вероятно, есть и слова из языков праиндо- европейского населения Европы, на что уже обратил внимание Й. Янко (и что отрицает, на мой взгляд несправедливо, Й. М. Коржинек) ^[129]. Венгерские слова такого происхождения проникли, вероятно, в венгерский язык, скорее всего, через посредство какого-либо третьего языка.

Наряду с этим необходимо искать источник звукоподража­тельных слов в языке, на котором разговаривают с детьми и с животными.

3. Наконец, источником звукоподражательных слов могут быть и исконные интеллектуальные слова. Противопоставление звукоподражательных и незвукоподражательных слов посто­янно имеет силу, но границы его изменчивы. Поэтому слова нередко переходят из одной группы в другую. Чисто незвукоподражательных слов, на что мы уже однажды указы­вали, не бывает. Тем более не может быть таким слово, имеющее столь тесные связи со звукоподражательными словами, что оно может стать источником их этимологии. Слова, находящиеся на границе звукоподражательных и незвукоподражательных слов, отличаются тем, что они имеют фонетические варианты, хотя и в небольшом количестве. Чередование звуков в них наблюдается редко, и таким образом новая форма становится обычно формой единственной. Эмоциональные слова из такого пограничного слоя ведут себя аналогично звукоподражательным словам, и поэтому в дальнейшем мы приводим и такие слова.

Фонетическая сторона очень важна для этимологии звуко­подражательных слов. В тех случаях, когда интеллектуальные слова подчиняются фонетическим законам, звукоподражатель­ные слова нарушают их. Поэтому мы должны основывать свои суждения об этимологии звукоподражательных слов на совер­шенно иных принципах, чем принципы, на основе которых мы устанавливаем этимологию слов незвукоподражательного характера.

Так, например, в венгерском языке в начале слова сохра­няется t-, внутри слова 1- ( d в указанных словах Вихман объяснял ассимиляцией. Но такое объяснение применимо и к словам более древним ^[132]. Однако ни для древ­них, ни для новых слов такого объяснения недостаточно. Если мы исследуем условия звуковой аномалии, то увидим, что они весьма четки. Речь идет о словах с сильным акусти­ческим компонентом — ср. darazs «оса», daru «ястреб», dorgal «бранить, ругать», dara «град»— и о глаголе движения dug «толкать, пихать». Наконец, слово domb «холм» явно содер­жит в себе какой-то компонент движения. О том, что это слово тяготеет к звуковой аномалии, свидетельствует чередование dob — domb (см. предыдущую главу). Таким образом, мне кажется, что эти случаи с d вместо ожидаемого t можно объяс­нить стремлением к звуковой аномалии.

Полагаю, что сюда необходимо включить еще один случай. Венгерские слова dof, duf, duf обозначают «толкать; бодать; толочь; колоть» (см. MESz, IX, 1927, стр. 1398—1399, 1430—1431; форма duf приводится здесь как особое слово с пометой «hangutanzo szo», то есть звукоподражательное слово). Слово dot Й. Буденц (NyK, 6, стр. 420) связывал с фин­ским tuppia «часто толкать, ударять». «Венгерский этимологи­ческий словарь» (см. MESz, IX, стр. 1399) эту связь отвергает. Однако затруднения, имеющие место в данных словах, удается устранить как раз благодаря указанию на их звукоподража­тельный характер. Этим вызвано не только изменение t > d, но и изменение р > f (ср. ниже), а также чередование гласных (6-й — и).

р в венгерском языке изменяется в начале слова в f. Внутри слова в венгерском языке мы находим р ( g, аналогичное изменению t > d и f > b. Это объясняется, вероятно, тем, что в языке существовало противо­поставление k — h, вследствие чего язык мог не считаться с иным противопоставлением. Но позднее, когда к- перед глас­ными заднего ряда утвердилось, мы находим многочисленные изменения к > g, на что мы уже указывали.

Венгерскому языку не свойственно употребление звука -h- внутри слова. Изменение k>h, таким образом,— явление очень редкое, равно как и изменение р > f. Примером такого изме­нения является, как мне кажется, глагол csihol, cihol, csihel, cihel, csahol, csohol, csehel, cselml, cserhel, cihent 1) «выбивать, высекать огонь»; 2) «осечка» (MESz, VII, стр. 1035). 3. Гомбоц вначале считал это слово заимствованием из турецкого языка, но впоследствии отказался от этого взгляда (ср. MESz, там же) прежде всего из-за наличия в данном слове неправомерного -h-. С нашей точки зрения, заимствование этого слова из тур. сак- «бить; колоть; сверкать; блестеть» и т. д. вполне допустимо.

Интересно другое возражение против представленной эти­мологии: только глаголы, заимствованные из славянских

языков, принимают в венгерском языке окончание -о1 (напри­мер, parancsolni «приказывать»), тогда как турецкие слова в венгерском языке окончаний не имеют, например baszni «сходиться, собираться». Мне кажется, что окончание -о1 вообще не может быть помехой в данном случае. Как мы пока­зали в предыдущей главе, звукоподражательные слова в вен­герском языке сплошь и рядом имеют деривационные флексии, и, следовательно, такая флексия могла быть присоединена и к глаголу csahol. Поэтому мы считаем правдоподобным, что глагол csahol является турецким по происхождению.

Звук -t- дает в венгерском языке внутри слова -1- или -z-. В начале слова z- не встречается. Поэтому слова, начинаю­щиеся с z-, являются аномальными для венгерского языка, например zaj «шум, гул», ср. фин. soida «звучать» и т. д. ^[137]

Группы -nt-, -nk, -mp- дают в венгерском языке -d-, -g-, -b-. Поэтому аномальными в венгерском языке являются группы носовой + взрывный, например в слове domb наряду с более поздним dob «холм», ср. манси tump, tomp «остров; холм» ^[138].

Звук 1у- в начале слова не встречается. Поэтому слово lyuk из более позднего lik (ср. фин. loukko «отверстие, щель»^[139] и т. д.) является аномальным.

Наконец, за период обособленной жизни в венгерском языке неправомерно возникают три новых звука: ty, с, zs. Они появи­лись не вследствие какого-либо фонетического закона, а косвен­но, прежде всего благодаря заимствованиям и преобразованию звукоподражательных слов.

Так было образовано слово tyuk «курица»— из прежнего- tik, cekla «свекла» от славянского svelcla (см. Z. Gombocz, Magyar torteneti nyelvtan, II, стр. 90), zsindely — из нем. Schindel «дранка» (там же, стр. 88).

Сюда относятся, как мне представляется, и звукоподража­ния типа caf-. Второй согласный -f- является, очевидно, цре образованием -р-. Первый согласный с-, как мы уже видели, чередуется с взрывными cs-, k-, t-. Таким образом, сближаются три звукоподражательных типа: csap-, кар-, tap-. По значению нашему типу наиболее близок тип csap-. Слово csap- означает «бить», «рубить», «мешать», «кидать», «швырять», «колотить», «бичевать», «хлестать» и в семантическом отношении ближе всего к словам типа caf-. Поэтому весьма правдоподобно, что корень caf- возник в результате преобразования корня csap-.

Примерно в таком виде представляется нам теория венгер­ских звукоподражательных слов. Мы надеемся, что нам удалось указать на то, что старая теория, на основании которой был создан венгерский этимологический словарь, несовершенна и что необходимо создать новую теорию. При построении такой теории, вероятно, будет полезно в некоторых моментах обра­титься и к нашей работе.