<<
>>

ГЛАВА 3. ИСТРЕБЛЕНИЕ БОЛИ

Когда космополитная медицинская цивилизация колонизирует любую традиционную культуру, она изменяет переживание боли[72]. Один и тот же вид нервной стимуляции, назовем его «ощущение боли», приводит к явно различному переживанию, которое будет зависеть не только от характера человека, но и от культуры. Это переживание, отличное от самого ощущения боли, подразумевает исключительно человеческое поведение, которое называется страдание[73]. Однако, медицинская цивилизация склонна превращать боль в технический вопрос, тем самым лишая страдание характерного для него личного смысла[74]. Люди разучиваются принимать страдание как неизбежную часть своей сознательной способности справляться с действительностью и учаться истолковывать любую боль как признак того, что их нужно холить и лелеять. Сталкиваясь с болью, расстройством и смертью, традиционные культуры рассматривают их как задачу, которая требует решения со стороны человека в состоянии стресса; медицинская цивилизация превращает боль и смерть в требования, которые люди выдвигают к экономике, в проблемы, которые можно решить или произвести искоренение проблемы[75]. Культуры - системы значений, космополитная цивилизация - система технических приемов. Культура делает боль терпимой путем ее интеграции в значимую ситуацию, ситуацию, которая имеет смысл; космополитная цивилизация отделяет боль от субъективного или межсубъектного контекста, чтобы уничтожить ее. Культура делает боль терпимой, т.к. рассматривает ее как необходимость; невыносима лишь та боль, которая кажется излечимой.

Несметное количество добродетельных качеств выражают разные аспекты мужества, которое традиционно позволяло людям распознать болезненные ощущения как брошенный вызов и, соответственно, формировать свои переживания. Терпение, выдержка, мужество, обреченность, самообладание, выносливость и смиренность показывают спектр разнообразных реакций на то, как люди встречают боль, преображают ее в страдание, и как они переживают боль[76]. Долг, любовь, восхищение, режим, молитва и сострадание помогали переживать боль с достоинством. В традиционных культурах каждый был ответственен за свое поведение во время горя или после пережитой физической травмы[77]. Боль рассматривалась как неизбежная часть субъективной реалии своего тела, в которой каждый находится постоянно, и которая постоянно формируется под влиянием сознательной реакции на нее[78]. Люди знали, что им надо самим исцелять себя[79], самим справляться со своей мигренью, хромотой или горем.

Боль, которая причинялась людям, ограничивала издевательства человека над человеком. Эксплуатирующее меньшинство продавало алкоголь и проповедовало религию для того, чтобы притупить своих жертв; рабы пристрастились к блюзу и жеванию коки. Но наступал тот переломный момент эксплуатации, когда традиционные экономики, построенные не ресурсах человеческого тела, приходили в упадок. Любое общество, в котором причиняемые лишения и страдания становились «нестерпимыми» для данной культуры, не могло существовать дальше.

Сегодня все большая часть всех проявлений боли создается руками человека. Это побочный эффект стратегии для развития промышленности. Боль перестала быть «естественным» или «метафизическим» злом. Боль стала социальным бедствием. Для того, чтобы не дать «массам» быть бедствием для общества, когда они мучаются от боли, индустриальная система поставляет им медицинские обезболивающие. Таким образом боль превращается в спрос на все больше лекарств, больниц, медицинских услуг, и другую продукцию обезличенной коропоративной заботы, а также выливается в политическую поддержку дальнейшему росту корпораций, не взирая на человеческие, социальные и экономические затраты. Боль стала политической проблемой, которая породила растущий как снежный ком спрос самими потребителями анестезии на искуственно вызванную бесчувственность, неосознанность и даже бессознательность.

Традицинные культуры и технологические цивилизации исходят от противоположных предпосылок. В каждой традиционной культуре психотерапия, система верований и средства, которые нужны для того, чтобы выдержать самую сильную боль, встроены в каждодневное поведение и отображают убеждение о суровой действительности и неизбежности смерти[80]. В антиутопии 20 века необходимость переносить мучительную действительность внутри или вокруг истолковывается как провал социо-экономической системы. Боль рассматривается как экстренные чрезвычайные обстоятельства, с которыми надо справляться при помощи чрезвычайных мер.

Качество и количество переживаемой боли, которое возникает в результате поступающих в мозг болевых сообщений, зависит от генетической наследственности[81] и, как минимум, четырех функциональных факторов помимо врожденной сущности человека и силы стимула, а именно - культуры, тревожности, внимания и толкования. Все это формируется под влиянием социальных факторов, идеологии, экономической структуры и социального характера. Культура постановляет, кому надо стонать, когда рождается ребенок: матери, отцу или им обоим[82]. Обстоятельства и обычаи обусловливают уровень тревожности того, кто переносит боль, а также сколько внимания он уделяет телесным ощущениям[83]. Воспитание и система взглядов определяют какое значение придается телесным ощущениям и влияют на степень ощущения боли[84]. Часто народные суеверия волшебно помогают избавиться от боли лучше, чем элитная религия[85]. Условия, в которых происходит болезненное событие, определяют как легко человек перенесет боль: повреждения во время оргазма или во время героического подвига часто вообще не ощущаются. Раненые во время битвы под Анзио (прим.переводчика. во время Второй мировой войны), которые надеялись, что их отправят домой как героев, и им больше не надо будет воевать, отказывались от уколов морфия. Эти же солдаты считали бы, что без морфия им никак не обойтись, если бы похожие повреждения были нанесены стоматологом или на операционном столе[86].

По мере медикализации культуры, социальные определяющие факторы боли искажаются. В то время как культура осознает, что боль это внутренняя, сокровенная и непередаваемая «антиценность», медицинская цивилизация сосредотачивается на боли как системной реакции, которую можно засвидетельствовать, замерять и контролировать. Только заметная стороннему наблюдателю боль может стать диагнозом, которому требуется определенное лечение. Такая объективизация и количественный анализ боли заходит так далеко, что медицинские трактаты описывают мучительные болезни, болезненные операции и состояния даже тогда, когда пациенты говорят, что у них ничего не болит. Боль требует методов контроля врачом, а не подхода, который бы помог самому человеку быть ответственным за свое переживание[87]. Медицинская профессия судит, какая боль до- стоврена, у какой боли физическая, а у какой психическая причина, какая боль надумана, а какую боль симулируют[88]. Общество признает и поддерживает такие профессиональные суждения. Сострадание становится старомодной добродетелью. Человек, у которого болит, оказывается в ситуации, когда у него остается все меньше и меньше социального контекста, который придает значение переживанию, которое поглощает его.

История медицинского восприятия боли еще не была написана. Несколько научных монографий описывают то, как изменилось отношение врачей к боли за последние 250 лет[89]. Исторические ссылки также есть в некоторых работах о современном отношении к боли[90]. Отслеживая изменения телесных ощущений в технологический век, экзистенциальная школа антропологической медицины собрала ценные наблюдения о том, как развивались представления о современной боли[91]. Психиатры[92], а изредка врачи общего профиля, исследовали отношение между медицинскими учреждениями и тревожностью пациентов в медицинских учреждениях. Однако отношение между действительной телесной болью и корпоративной медициной вообще не исследовано.

Историк, который изучает боль, сталкивается с тремя особыми проблемами. Первая - полностью изменилось отношение боли относительно других страданий человека. Изменилось отношение боли к печали, чувству вины, греху, страданию, страху, голоду, ущербности и недомоганию. У наших предков не было особого слова, которое бы описывало то, что мы сегодня называем болью в хирургической палате. Сегодня кажется, что боль является только той частью человеческого страдания, которое находится в ведении и под контролем медицинской профессии. В истории не было случая, который бы соответствовал настоящей ситуации, когда переживание личной телесной боли формируется под влиянием терапевтической программы, которую придумали, чтобы уничтожить ее. Вторая проблема - язык. Технический вопрос, который современная медицина описывает термином «боль», даже сегодня не имеет простого эквивалента в обычной речи. В большинстве языков захваченный врачами термин охватывает горе, печаль, тоску, стыд и чувство вины. Английское слово «pain» и немецкое>^Атега» все еще довольно просто употреблять для того, чтобы передать в основном, хотя и не исключительно, физическое значение. Большинство индо-германских синонимов охватывают более широкий разборос значений[93]: телесная боль может означать «тяжелую работу», «изнуряющий труд» или «испытание», «пытку», «переживание», «наказание», или в общем, «превратность судьбы», как «болезнь», «усталость», «голод», «скорбь», «повреждение», «недомогание», «грусть», «беда», «растерянность» или «подавленность». И это совсем не полный перечень, который показывает, что язык может различать между многими видами «зла», каждое из которых имеет телесное отражение. В некоторых языках телесная боль является неоспоримым «злом». Когда французский врач спрашивает типичного француза, что у него болит, пациент покажет на больное место и скажет «J'ai mal là» (Болит здесь). С другой стороны, француз может сказать «Je souffre dans toute ma chair» (У меня болит все тело), и в тоже время сказать врачу, что «у меня ничего не болит в отдельности». Если понятие телесной боли подверглось эволюции в медицинском употреблении, это невозможно осознать и понять по изменению важности какого-то одного термина.

Третье препятствие для изучения любой истории боли - ее исключительно аксиологический и эпистемологический статус[94]. Никто никогда не поймет как «болит у меня» в том смысле, который я придаю этой фразе, потому что другой человек не может страдать от той же головной боли, что и я. В этом смысле «боль» ломает четкую границу между организмом и средой, между стимулом и ответной реакцией[95]. Боль не является каким-то переживанием, которое можно сравнить: мы не можем сравнить мою и вашу головную боль. И тем более боль не является определенной физиологической или медицинской категорией, клиническим случаем с определенными патологическими признаками. Совсем не «боль в грудино-ключично-сосцевидная области» рассматривается медицинским ученым как систематическая антиценность.

Исключительная антиценность, которой является боль, порождает исключительную определенность. Когда «у меня болит», боль уникальным образом принадлежит только мне, это только моя боль, я остаюсь один на один со своей болью. Болью нельзя поделиться. Я не сомневаюсь в истинности того, что я переживаю, когда у меня болит, но я никак не могу точно передать кому-то, что я на самом деле переживаю. Я предполагаю, что у других тоже болит, у каждого «своя боль», хотя я и не могу это почувствовать, когда они мне об этом рассказывают. Я могу быть уверен в существовании чужой боли только в том смысле, что я уверен в моем сострадании к ним. В то же время, чем глубже я сопереживаю, тем неизбежнее понимаю, насколько одинок человек в своем переживании. Безусловно, я вижу признаки того, что кому-то больно, даже когда я не могу им помочь или понять их страдания. Такое осознание крайнего одиночества является особенностью сострадания, которое мы испытываем к тем, кто переживает телесную боль. Это отличает сопереживание телесной боли от любого другого переживания, от сопереживания тем, кто тоскует, грустит, расстроен, отличается от нас или увечен. У ощущения физической боли совершенно нет разницы между причиной и переживанием, которая есть у других видов страданий.

Невзирая на то, что невозможно объяснить ощущение телесной боли, ощущение чужой боли настолько естественно для человека, что даже невозможно поставить слово ощущение в кавычки. Пациент не может и подумать, что врач не знает о его боли, точно также как человек на дыбе не может подумать, что его мучитель не знает о том, что ему больно. Уверенность в том, что мы разделяем чужую боль, уникальна; эта уверенность больше, чем в том, что мы похожи на других людей. Были люди, которые относились к своим рабам как к имуществу, и в то же время понимали, что имущество может страдать от боли. Рабы - не собаки, у которых может болеть, но они не способны страдать. Вингенштейн показал, что наша особая и радикальная уверенность в том, что у других людей что-то болит, может сосуществовать с неразрешимыми трудностями объяснить как именно можно разделить уникальное чувство[96].

Я утверждаю, что мы учитываем и ту социальную ситуацию, в которой оказались те, кто страдает, кто переживает телесную боль, внутреннюю, сокровенную и непередаваемую «антиценность». Характер общества в некоторой степени формирует характер тех, кто страдает, и таким образом, определяет, как именно они переживают свои физические недуги и болезни в виде конкретной боли. В таком случае должно быть возможно расследовать постепенное изменение переживания боли, которое сопутсвовало медикализации общества. У самого процесса переживания боли всегда есть исторический ракурс.

Когда я страдаю от боли, я осознаю, что появляется вопрос. Историю боли лучше всего изучать именно с позиции этого вопроса. Неважно, болит у меня или я вижу по телодвижениям, что у кого-то что-то болит, в голове рисуется знак вопроса. Такой вопрос так же присущ физической боли, как и одиночество. Боль - признак недосказанности, который требует что-то в ответ. Что не так? Сколько еще? Почему я должен/должен ли я/надо ли мне/могу ли я страдать? Почему существует такое зло и почему оно свалилось на меня? Наблюдатели, которые слепо не замечают этот референтый аспект боли, опираются только на условные рефлексы. Они изучают подопытныго кролика, а не человека. Если у врача получится не обращать внимания на этот вопрос, который так и сквозит в жалобах пациента, он может распознать, что боль проявляется как симптом какого-то конкретного телесного недуга, но он ни на миллиметр не приблизится к тому страданию, которое заставило пациента обратиться за помощью. Такая способность овеществлять боль - результат суперинтенсивного образования врачей. Обучение позволяет врачу сконцентрировать внимание на тех проявлениях телесной боли человека, на которые могут влиять окружающие: стимуляция периферических нервов, передача импульса, реакция на стимул и даже уровень тревожности у пациента. Внимание сосредоточено только на лечении физиологии организма - единственного предмета, который можно выверить контрольно-экспериментальным путем.

Такой экспериментальный контроль личных переживаний боли невозможен, и, как следствие, полностью упускается из внимания большинства экспериментов по изучению боли. Обычно исследования обезболивающего эффекта фармакологических и хирургических методов проводят на животных. Обезболивающие примерно одинаково влияют на подопытных животных и людей, при условии, что люди выступают в роли подопытных, то есть отобраны для эксперимента специально, и в условиях, похожих на те, в которых были экспериментальные животные. Как только те же самые методы применяются на людях, которые по-настоящему болеют или ранены, эффект лекарств вообще не соответствует данным, которые получены экспериментальным путем. В лабораторных условихя люди чувствуют себя точно также, как мыши. Когда же людям становится плохо в реальной жизни, они не могут не страдать, хорошо или плохо, даже тогда, когда им хочется реагировать на происходящее, как бы реагировали на него мыши[97].

И врачи, и их потенциальные клиенты живут в обществе, где ценится анестезия, и научены заминать вопрос, присущий боли. Знак вопроса, который появляется во время сугубо личного переживания боли, превращается в смутную тревогу, которую можно вылечить. Экстремальный пример экспроприации боли - пациенты, которым сделали лоботомию: они привыкают к боли как инвалиды или домашние животные»[98].

Прооперированные больные чувствуют боль, но не страдают от нее. Переживание боли сводится к недомоганию с клиническим названием.

Для того, чтобы боль в полной мере представляла из себя страдание, она должна вписатся в рамки культуры[99]. В любой культуре есть как минимум четыре взаимосвязанные составляющие, которые позволяют каждому отдельному человеку преобразить телесную боль в личное переживание: слова, снадобья, мифы и примеры для подражания. Культура превращает боль в вопрос, который можно выразить словами, плачем и жестами, которые часто воспринимаются как отчаянные попытки поделиться совершенно умопомрочительным одиночеством, которое сопутствует переживанию боли. Итальянцы стонут, пруссаки скрежещут зубами.

В каждой культуре также есть своя собственная психоактивная фармакопея и обычаи, которые определяют какие лекарства можно принимать при каких обстоятельствах и предписывают ритуалы, которые сопровождают их прием[100]. Раджпуты мусульмане предпочитают алкоголь, а брамины - марихуану[101], хотя они и живут вперемешку в одних и тех же деревнях западной Индии[102]. Пейот надежно работает для индейцев навахо[103], грибы для индейцев уичоле[104], а перуанские горцы научились выживать с помощью коки103 104 [105]. Человек прошел путь развития не только в своей способности страдать от боли, но и в искусстве, мастерстве и навыках справляться со страданием и болью[106]: выращивание мака[107] в середине каменного века, вероятно, предшествовало выращиванию зерновых. Масскаж, иглоукалывание и обезболивающие благовония были известны c незапамятных времен[108]. Во всех культурах появились религиозные и мистические объяснения боли: у мусульман - кисмет[109], божья воля; у индусов - карма[110], бремя за содеянное в предыдущих воплощениях; у христиан - очищение за грехи[111]. И наконец, культура всегда давала пример, как можно пережить боль: Будда[112], святой, борец или жертва. Когда страдание предстает под видом долга или работы, это отвлекает от всепоглощающего ощущения и ставит страдающего перед задачей переносить мучение с достоинством. Культурное окружение не только преподает основы и способы, мифы и примеры того, что считается «умением хорошо страдать», но и подсказывает, как привести в действие этот набор навыков и умений. Медикализация боли, напротив, взлелеяла гипертрофию всего лишь одной из вышеуказанных составляющих - лечение техническими приемами - и подстегнула упадок всех других способов справляться с болью. Более того, медикализа- ция боли привела к следующему: мнение о том, навыки в искусстве страдания могут быть наиболее эффективным и универсально приемлемым способом справляться с болью, стало или совсем непонятным, или скандально шокирующим. Медикализация лишает все культуры возможности интегрировать свои способы справляться с болью.

Общество не только предопределяет когда, как и по какому поводу встречается врач и пациент, но и то, как каждый из них будет думать, чувствовать и что делать по поводу боли. До тех пор, пока врач считал себя преимущественно целителем, боль была ступенькой на пути к восстановлению здоровья. Если доктор не мог исцелить, он без раздумий говорил своему пациенту выпить обезболивающее, и таким образом облегчить неизбежное страдание. Как бы сказал Оливер Венделл Холмз, хороший врач, который понимал, что у природы есть средства для боли лучше, чем у медицины:»[за исключением] опиума, который прописывает сам Создатель, потому что мы часто видим, как растет в полях алый мак, как-будто бы заранее было известно, что там, где нужно накормить голодных, там нужно утолить боль; [за исключением] некоторых средств от определенных болезней, которые не были открыты докторским искусством; [за исключением] вина, которое есть пища, и его пары создают чудо анестезии... я твердо верю, что человечество бы только выиграло, если бы мы утопили на дне моря всю materia medica (лекарства), которую мы используем сегодня. А вот рыбам бы не повезло»[113].

Этос целителя давал врачу возможность с достоинством потерпеть такую же неудачу, к которой религия, фольклор и свободный доступ к анальгетикам подготовили обывателя[114]. Чиновник современной медицины оказался в другом положении: его цель не исцеление, а лечение. Он не старается заметить вопрос того, кто страдает, а нацелен на то, чтобы свести боль к перечню жалоб, которые можно записать в медицинскую карту. Он гордится своими знаниями о механике боли, и таким образом, избегает ответить на приглашение пациента сопереживать ему.

Истоки европейских отношений к боли уходят корнями в Древнюю Грецию. Ученики Гиппократа[115] различали много разных дисгармоний, каждая из которых причиняла свою особую боль. Таким образом боль стала полезным диагностическим средством. Боль подсказывала доктору, какую именно гармонию нужно восстановить. В процессе исцеления боль могла исчезнуть, но не это было главной целью врачевания. В то время как китайцы очень рано попробовали лечить болезни путем устранения боли, ничего подобного не было распространено на Западе в период классической Греции. Греки даже и не думали о том, чтобы наслаждаться счастьем без спокойного отношения к боли. Боль - это пусть роста и развития души. Человеческое тело было частью неисправимо испорченной вселенной, а согласно постулатам Аристотеля, у чувствующей души человека было одинаковое протяжение с телом. По этой схеме не было необходимости различать между ощущением и переживанием боли. Тело еще не отделили от души, а болезнь - от боли. Все слова, которые подразумевали телесную боль, могли также легко описать душевные страдания.

Учитывая наше наследие, было бы ошибочно полагать, что пассивное принятие боли существует только исключительно иудейскому и христианскому влиянию. Когда двести иудеев переводили Ветхий Завет на греческий во втором века до нашей эры, тринадцать совершенно разных древнееврейских слов были переведены на греческий одним единственным словом, которое обозначало «боль»[116]. Была ли или не была боль инстурментом божественного наказания для иудея, она всегда была проклятьем[117]. Ни в Библии, ни в Талмуде нет намека на то, что боль является желаемым переживанием[118]. Верно то, что боль поражала определенные органы, но считалось, что эти органы отвечают за конкретные эмоции. Современная медицинская боль полностью отсутствовала как класс в древнееврейских книгах. В Новом Завете боль тесно переплетена с грехом[119]. В то время как для классического грека боль должна была сопутствовать наслаждению, для христианина боль была последствием его пристрастия к утехам[120]. Ни у одной из культур нет монополии на реалистическое смирение.

Для отслеживания истоков идеологии о личном принятии боли в истории боли в европейской культуре нужно обратиться не только к классическим и семитским корням. Неоплатоник рассматривал боль как результат какого-то порока небесной иерархии. Для манихея - результат явного упущения со стороны злобного творца или создателя. Для христианина - потеря первоначальной непорочности из-за греха Адама. Но несмотря на противоречия между религиями о вероучениях и нравоучениях, все они считали, что боль - горький привкус космического зла, проявление природной слабости, дьявольской воли или справедливо заслуженного божьего проклятья. Такое отношение к боли объединяет и отличает средиземноморские культуры периода, следующего за расцветом греческого классицизма, который длился до 17 века. Как сказал доктор-алхимик в i6 веке, боль - «горькая настойка, подмешанная к вареву из зерна мира». Каждый рождался с призванием научиться жить в юдоли боли. Неоплатоник рассматривал горечь как нехватку совершенства, катар - как изъян, христианин - как рану, за которую он отвечает. Справляясь с жизнью во всей ее полноте, которая находит одно из своих самых сильных проявлений в ощущении боли, люди могли героически противостоять или стоически отрицать небходимость облегчить боль. Они могли приветствовать возможность для очищения, искупления или жертвенности, и неохотно терпеть неизбежное в попытке найти облегчение. Опиум, иглоукалывание или гипноз обязательно в сочетании с языком, ритуалом и мифом применялись к уникальному человеческому действию переживания боли. Однако, один из подходов был абсолютно исключен, по крайней мере, в европейской традиции - идея о том, что человеку, у которого болит, не следует переживать, облегчать и понимать свою собственную боль; что боль должна - в идельных обстоятельствах всегда - быть истреблена вмешательством священника, политика или врача.

Существовало три причины, по которым идея о том, что боль можно профессионально убить с помощью технических средств, была несвойственна всем европейским цивилизациям. Во-первых, боль для человека являлась познанием испорченной вселенной, а не механической неполадкой одной из ее подсистем. У боли было космическое и мистическое, а не индивидуальное и техническое значение. Во-вторых, боль была признаком порочности природы, где человек был частью одного целого. Невозможно отвергнуть одно без того, чтобы отвергнуть и другое. Боль не могла рассматриваться как отдельный недуг. Доктор мог смягчить острую боль, однако устранение необходимости страдать означало бы, что нужно избавить и от пациента. В третьих, боль была страданием души, а душа наполняла все тело. Боль являлась неопосредованным познанием зла. Отдельного источника боли обособленного от ощущения боли попросту не существова- ло[121].

Кампания против боли как личного переживания, которое надо понять и выстрадать, началось только тогда, когда Декарт разделил тело и душу. Он создал образ тела в терминах геометрии, механики и часового дела; образ машины, которую может починить инженер. Тело превратилось в аппарат, которым владеет и управляет душа, но откуда-то издалека. Переживание живого организма, которое французы называют «la chaiг»(плоть), а немцы «der Leib» свелось к механизму, за которым может пристально наблюдать душа[122].

Для Декарта боль стала сигналом, который возникает в теле для самозащиты своей механической целостности. Эти реакции на опасность передаются душе, которая распознает их как болезненные. Понятие боли свелось к тому, что боль стала рассматриваться как полезный инструмент, который учил душу, как избежать дальнейших телесных повреждений. Лейбниц суммировал новый взгляд, когда с одобрением процитировал фразу Региса, ученика Декарта: «Великий инженер всей вселенной создал человека насколько возможно идеальным, и для его сохранности творец не мог придумать ничего лучше, чем ощущение боли»[123]. Комментарий Лейбница в ответ на эту фразу показателен. Он сказал, что по существу, было бы даже лучше, если бы Бог прибег к положительному, а не отрицательному подкреплению, вызывая удовольствие каждый раз, когда человек отошел от огня, который мог его уничтожить. Однако, заключает Лейбниц, этот способ сработал бы только, если бы Бог творил чудеса, а так как Бог из принципа избегает этого, «боль - необходимое и гениальное изобретение для защиты человека». За два поколения с тех пор, когда Декарт взялся за научную антропологию, боль стала полезной. Из ощущения сурового бытия[124] она превратилась в признак конкретной поломки.

К концу прошлого столетия боль стала регулятором функций организма, который подчиняется законам природы. Метафизические объяснения ей больше не нужны[125]. Она перестала заслуживать таинственное уважение, теперь боль можно эмпирически изучать, чтобы избавиться от нее. В 1853 году, едва лишь век спустя после того, как боль стала всего лишь физиологической защитой, в г. Ла Кросс штата Висконсин на рынке появилось лекарство, которое прорекламировали как «киллер боли»[126]. Появилось новое представление, которое было недовольно миром не потому, что он безотраден, грешен, непросвящен или находится под угрозой варваров, а потому, что мир полон страданий и боли[127]. Прогресс цивилизации стал синонимичен уменьшению совокупности всех страданий. С тех пор политика стала деятельностью, которая не столько старается увеличить количество счастья, сколько уменьшить количество боли. Как результат - склонность рассматривать боль как пассивное происшествие, которое падает на головы беспомощных жертв, потому что медицинские корпорации не применяют набор своих инструментов во благо страдающих.

В таком контексте становится логичным спасаться бегством от боли, вместо того, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, даже если цена за это - отказ от яркой живости. Уже кажется разумным избавиться от боли, даже если цена за это - потеря независимости. Уже кажется просвященным отрицать правомерность всех нетехнических вопросов, которые поднимает боль, даже если это значит, что пациенты превращаются в животных питомцев[128]. По мере того, как увеличилась специально вызванная нечувствительность к боли, в равной степени уменьшилась способность испытывать простые радости и удовольствия жизни. Нужны все более сильные стимулы, чтобы люди в анестезированном обществе почувствовали себя живыми. Наркотики, насилие и ужасы становятся теми се более мощными стимулами, которые все еще дают возможность ощутить самого себя. Повсеместная анестезия повышает спрос на возбуждение шумом, скоростью и насилием, невзирая на их разрушительную способность.

С таким повышенным порогом физиологически опосреднованно- го переживания, который отличает медикализированное общество, крайне затруднительно заметить, что способность страдать может быть симптомом здоровья. Напоминания о том, что страдание это ответственная деятельность, почти что невыносимы для потребителей, которые не различают между удовольствием и зависимостью от выпуска промышленной продукции. Для них это одно и то же. Они приравнивают личное участие в столкновении с неизбежной болью к «мазохизму», и таким образом оправдывают свое пассивное существование. И одновременно с тем, что они отрицают приемлемость страдания как разновидности мазохизма, потребители анестезии склонны выискивать чувство реальности во все более сильных ощущениях. Они склонны искать смысл жизни и власть над другими выдерживая недиагностируемые боли и беспросветную тревожность: сумашедшую жизнь руководящих работников компаний, самонаказание бешенной погоней за успехом и сильное воздействие насилия и садизма в кино и на телевидении. В таком обществе призыв обратиться к возрожденному искусству страдания, которое включает умелое использование новых технических приемов, будет неизбежно и ошибочно принято за нездоровое стремление к боли: мракобесие, романтику, долоризм или садизм.

И наконец, лечение боли заменяет страдание на новый ужас - переживание искусственной безболезненности. Лифтон изучал людей, которые находились рядом с эпицентром ядерного взрыва в Хиросиме и описывал влияние массовой смерти на выживших[129]. Он нашел, что люди, передвигаясь среди раненых и умирающих, просто перестали чувствовать. Они онемели, у них не было никакого эмоци- ального ответа на происходящее. Он думал, что такая эмоциальная закрытость через какое-то время слилась с депрессией, которая двадцать лет спустя после падения бомбы проявлялась как чувства вины и стыда за то, что люди пережили взрыв и не испытали никакой боли. Эти люди живут в бесконечном слолкновении со смертью, которая обошла их стороной. Они страдают от глубокого крушения веры в большую человеческую матрицу, которая поддреживает жизнь каждого человека. Анестезированное переживание этого события стало для них чем-то таким же чудовищным, как и смерти людей вокруг них, как боль, которая настолько черна и ошеломляюща, что ее невозможно выстрадать или встретиться с ней лицом к лицу[130].

То, чтобы бомба сотворила в Хиросиме, может направить нас к пониманию суммарного эффекта на общество, которое медицина лишила боли. Боль теряет свой референтный характер, если ее притупить, и порождает бессмысленный, «безвопросный» остаточный ужас. Страдания, которые традиционные культуры научились перес- носить, иногда выливались с невыносимые муки, мучительные проклятья и обезумевшее богохульство. Но эти страдания ограничивались самими собой. Пришедшее на замену достойному страданию новое переживание - искусственно затянувшееся, тупое и обезличенное существование. Все больше и больше обезболивание, истребление боли превращает людей в бесчувственных зрителей своего собственного разложения.

<< | >>
Источник: ИВАН Иллич. ГРАНИЦЫ МЕДИЦИНЫ: МЕДИЦИНСКАЯ НЕМЕЗИДА. 1995

Скачать готовые ответы к экзамену, шпаргалки и другие учебные материалы в формате Word Вы можете в основной библиотеке Sci.House

Воспользуйтесь формой поиска

ГЛАВА 3. ИСТРЕБЛЕНИЕ БОЛИ

релевантные научные источники: