ДЕРЕВЬЯ В ПОЭТИЧЕСКОМ МИРЕ ЦВЕТАЕВОЙ*

Тема деревьев проходит через все творчество М. Цветаевой. Условно можно выделить три периода в развитии этой темы: а) период «узнавания» (до начала 20-х годов); б) период «познания» - 1922-1923 годы, когда был создан цикл «Деревья»; в) период «знания»1.

Частично дополненный вариант статьи: Ревзина О.Г. Тема деревьев в поэзии М. Цветаевой // Труды по знаковым системам XV / Отв. ред. Ю.М. Лотман. - Тарту, 1982.

дерево: каштан перед окном комнаты, в окно комнаты. Он скоро будет цвести» . В стихотворении «Дом» (1935) появляется тот же каштан, причем ценность его еще усилена: За старым Мне и жизнь и жилье Заменившим каштаном — Есть окно и мое*. Итак, метонимическая близость дерева и дома устанавливается начиная с ранних стихов, но не на уровне спецификации, а на уровне генерализации, ибо состав называемых деревьев меняется. И по отношению к ранним сборникам можно в целом сказать, воспользовавшись строчкой из стихотворения «В сквере»: Шумят деревья вдалеке... (I, 153). В это время перед Цветаевой открыты альтернативные выборы идентификации. Есть не только деревья и лес, но есть и море, близкое ей по звучанию имени (Но имя Бог мне иное дал: Морское оно, морское!) и отсюда — по настрою души (Но душу Бог мне иную дал: Морская она, морская! — 1, 149), - море, которое она так хотела и старалась полюбить и от которого, взрослея, все больше отчуждалась.

Период «узнавания» - это такие стихи, как «Красною кистью...» (1913), «Нежно-нежно, тонко-тонко...» (из цикла «Бессонница», 1916), «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес...» (1916), где параллельно возникает образ дерева и лирический образ героини, а также ряд контекстов, содержащих упоминание о дереве или лесе. Главное, что характеризует период «узнавания», - это установление исконной, изначальной близости героини к деревьям в целом (Я тебя отвоюю у всех земелъ, у всех небес... - I, 317) и интимной связи с некоторыми отдельными деревьями — рябиной, бузиной, сосной. Период «познания» открывается 1922 годом — в это время в жизни М. Цветаевой происходят судьбоносные изменения (эмиграция), Цветаева живет по чешским деревням, и даже чисто зрительно деревья начинают играть все большую роль в ее жизни. Поэтический идиолект М. Цветаевой изменяется по всем параметрам, его тематическая составляющая - это поэтическая метафизика.

С земными низостями дней, С людскими косностями... (II, 142) - и в письме к О.Е. Колбасиной-Черновой от 17 ноября 1924 года: «Она уже и сейчас объелась людскими низостями» (VI, 690); в «Минуте»: ...тщета Твоих Аравии циферблатных И маятников маята (II, 218) - и в письме тому же адресату от 25 ноября 1924 года: «...не маята маятника, ибо я не предмет...» (VI, 691). Отметим еще тему Сивиллы, мотивы седых волос и старческого вереска (II, 141), тему трубы суда, звучащую одновременно в «Деревьях» и в «Заводских»7. Мир деревьев входит в поэзию М. Цветаевой в период «познания» как полноценная структурная единица, наряду с миром людей, личностью поэта и надчеловеческим миром глобального знания, который поддается интерпретации как мир Бога. М. Цветаева сравнивает эти миры по целому ряду характеристик: ее интересует течение времени в разных мирах, наличие памяти, проблема полноценного общения, проблема направленного, целесообразного движения. Личность поэта оказывается распростертой между этими мирами; с каждым из них ее связывает сложная гамма притяжений и отталкиваний.

Третий период темы деревьев — это период отстоявшегося знания и расширяющегося знания. С интервалом в 12 лет М. Цветаева возвращается к некоторым архетипам своей поэзии: 1934 год — стихотворения «Деревья», «Сад», цикл «Куст», 1935 год — «Бузина». Тема деревьев в третий период не исчерпывается названными стихами. Как нечто главное, определяющее суть, деревья выходят на явь в творчестве («Стол»), в вещах («Поэма Лестницы»), в мире человеческих отношений («Автобус»), Если в «Саде» или в «Деревьях» 1935 года развивается уже известное и более прямолинейное по сравнению с 1922 годом отношение к деревьям, то в цикле «Куст» познание продолжается. М. Цветаева вновь поднимает тему, намеченную в «Листьях»: О чем шумите вы, Разливы лиственные'} (II, 148). Тишина, которую просит героиня у куста, расшифровывается как тишина Невнятицы старых садов, Невнятицы музыки новой, Невнятицы первых слогов, Невнятицы Фауста Второго (II, 318). Это - все то же, и на этот раз предельно точно обозначенное, стремление к идеальной коммуникации, которая дает максимум информации (по существу своему неисчерпаемой и взывающей к расшифровке) и обогащает человека, не травмируя его . Вспомним, наконец, что в «Стихах к Чехии» (1938) Чешский лесок — самый лесной (II, 351), персонифицируясь, выступает как дружественная, поддерживающая сила по отношению к чехам и подвигу чешского офицера {Целый лес ему рукоплещет! - II, 353), как передатчик и хранитель чешской чести.

Отношение М. Цветаевой к миру деревьев не сводится к традиционному представлению: романтический итог разочарования в жизни и попытка найти успокоение в мире природы9.

Тому типу общения человека и дерева, который являет себя в поэзии М. Цветаевой, можно поставить в качестве параллели тотемную связь человека и животного или человека и растения. Общим будет ощущение братства (ср. обращение к деревьям в цикле «Деревья»: Други! Братственный сонм! - II, 144) на почве полного равенства союзников (ср. замечания Д.К. Зеленина об отсутствии молитвенного, заискивающего отношения к тотему-дереву или его духам10 и раннее замечание М. Цветаевой (март 1914) в связи с признанием в неверии в Бога и в загробную жизнь: «Полная неспособность природы - молиться и покоряться» - VI, 120). Тотемный союз с отдельным видом деревьев может быть сопоставлен со связью лирической героини М. Цветаевой с рябиной: рябина сопровождает рождение героини {Красною кистью Рябина зажглась. Падали листья. Я родилась — I, 273); героиня сравнивает себя с рябиной {Я рук не ломаю! Я только тяну их — Без звука! - Как дерево- машет-рябина - В разлуку, Во след журавлиному клину - II, 26); рябина соединяется с представлением о русской доле и русской судьбе {Сивилла! Зачем моему Ребенку - такая судьбина? Ведь русская доля - ему...

Организующим центром поэтического мира М. Цветаевой выступает сам поэт и его личность18. Характерно, что немногие глаголы, использованные в «Деревьях», - это прежде всего личные формы, отнесенные к самой героине. Ее реакция на мир людей и мир деревьев формирует отношение к ним еще до того, как становится ясной структура каждой из составляющих. Героиня тянется к деревьям и сама раскрывается навстречу им (Деревья! К вам иду! Впервые руки распахнуть! Забросить рукописи! Зеленых отсветов рои... Как в руки - плещущие... - II, 143), она ощущает их очищающее воздействие (Вашими вымахами ввысь Как сердце выдышано! — II, 143). Напротив, мир людей с самого начала подан как эмоционально отвергаемый героиней и последовательно рассматривается как сброд кривизн (II, 144). Основное внимание уделено изображению мира деревьев. Художественный принцип М. Цветаевой - проникнуть в «сущность вещей», ср. ее замечание: «Осина дана зрительно, дай ее внутренно, изнутри ствола: сердцевины» (НСТ, 329). М. Цветаева отказывается от цветового изображения: Не краской, не кистью! Свет - царство его, ибо сед. Ложь — красные листья: Здесь свет, попирающий цвет (II, 145). «Ложь красных листьев» стоит в непосредственной связи с тем, что это переменный признак и одновременно тот покров, за который надо проникнуть, чтобы увидеть суть. Сама героиня устанавливает тождество... сиротств (ее с лесом) не раньше, чем ...сняв и отринув Клочья последней парчи... (II, 142). Вот, кстати, еще пример цветаевской амбивалентности. Круговая порука сиротства оказывается возможной и среди людей, ср. в «Стихах сироте» (1936): Обнимаю тебя Круговою порукой сиротства... (II, 338). Клочья последней парчи, которые стряхивает с себя героиня, по- иному выглядят в «Пражском рыцаре» (1928): Широко расправьтесь, Крылья! В тину, В пену - как в парчу! (II, 228). В последнем случае, возможно, представлен динамически тот же мотив обнажения: через «тину-парчу» героиня стремится на дно (где ил - см. «Диалог Гамлета с совестью», II, 200), где ее ждет освобождение от земных страданий, поэтому тина и пена кажутся ей парчой.

«Седина» деревьев также является признаком, прочерчивающим тонкую связь между героиней и миром деревьев. В двух стихотворениях о седых волосах 1922 года трансформация того, что было смолью Временных великолепий (II, 150), в ранние седины (Дух - из ранних седин! - II, 153) рассматривается как очень важная для героини, знаменующая переход в новое состояние: Все в груди слилось и спелось (II, 149) - и ср. о лесе в «Деревьях»: Здесь многое спелось, А больше еще — расплелось (II, 146). Героиня устремляется в вереск-потери В вереск-седины (II, 142) - конструкция с одиночным метафорическим приложением становится чисто языковым способом выразить идею слияния и выстроить его иконический образ. Подобное телесное переплетение, когда привычные контуры словно заштриховываются, чтобы уступить место вновь возникающим, можно, пожалуй, увидеть еще только в одном стихотворении-четверостишии 1932 года, где также идет речь о героине, о доме - и о деревьях: Дом, с зеленою гущей: Кущ зеленою кровью... Где покончила - пуще Чем с собою: с любовью (II, 302). Предпочтение света цвету связывается, таким образом, с важнейшим семантическим инвариантом поэзии Цветаевой: отказ от поверхностного в пользу глубинного, от переменчивого и, значит, мнимого - в пользу последней правды (в «Заводских» это ...Голос правды небесной Против правды земной - II, 153). Осенний лес, сбросивший листья, - это Гётевский апофеоз (II, 146), то есть состояние гармонии, внутреннего равновесия, знания и мудрости; для героини это трамплин для приобщения к новому миру, для Эвридики - движение к просторному покрою бессмертья (Для тех, отженивших последние клочья Покрова Для тех, отрешивших последние звенья Земного... - II, 183). Мотив предельного обнажения, устранения всего временного, нарушающего истину, получает самое разнообразное воплощение в поэзии М. Цветаевой: он звучит уже в ранних стихах в теме плаща, далее занавеса, в познании под веками (II, 149 ) и даже уже в том первоначальном искажении, которое несет в себе человеческая речь (ср. в первом стихотворении из цикла «Куст»: «Да разве я то говорю, Что знала, пока не раскрыла Рта...» - II, 318). Показательна в этой связи характеристика осеннего леса: Се - разодранная завеса... (II, 148), а еще прежде - Как будто завеса Рванулась - и грозно за ней... (II, 146). Это - явная реминисценция из Евангелия (момент, когда Богочеловек умер на кресте): «И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись...» (Мф, 27:51). Истинное познание и духовное преображение человека невозможно, по М. Цветаевой, без снятия завесы, ассоциирующейся в «Деревьях» с «кривизной жизни».

Художественный анализ мира деревьев, данный в цикле, существен не только для познания этой составляющей поэтического мира М. Цветаевой, но и для познания мира людей и Бога. Он обогащает «лобовые» характеристики мира людей (Жизнь: двоедушье Дружб и удушье уродств - II, 142) и позволяет ощутить присутствие иного измерения, причем в данном случае имеются в виду не прямые библейские реминисценции (Ввысь, где рябина Краше Давида-Царя! (II, 142); Вяз - яростный Авессалом...(II, 143); То Саул за Давидом: Смуглой смертью своей! - II, 145), а именно проступание одного через другое, своеобразное «двоемирие», что очевидным образом констатируется во втором стихотворении из цикла «Бог» (1922): То не твои ли Ризы простерлись В беге дерев? Тайной охраной Хвойные мчат леса: - Скроем! — Не выдадим! (II, 157). Отметим в этой связи следующие характеристики мира деревьев: деревья находятся вне человеческого измерения времени (Это - заговор против века: Веса, счета, времени, дроби - II, 148) и являют иную жизнь, по ту сторону дней (II, 144); кроме забвения земных печалей лес хранит и прошлое, и таинство будущего (- В пророчества Речами косвенными... Листва ли — листьями? Сивилла ль — вы- стоналаі - II, 149). В цикле «Деревья» лес наделяется признаками мощи, силы, стремительного движения (лавины, поток, потоп, ручьи, разливы), но это не агрессия и не захват, «действия» деревьев (вернее, их способ бытия) - струенье, свеченье, сквоженье. Наконец, деревьям неизменно свойственна направленность ввысь, к небу (Чернецы верховые В чащах бога узрев? Это - сразу и с корнем Ввысь сорвавшийся лес! (II, 145); Небо - как въезд - II, 148).

Цикл «Деревья» невелик - в нем девять стихотворений, занимающих на бумаге чуть больше шести страниц. Но в нем сконцентрировано такое знание и явлена такая мощь поэтического слова, что за какое ни возьмись (хотя бы вот эти слова - камень, сушь, огнь) - вытягиваются новые архетипические слои и новые смыслы. Предложенное описание - не более чем первое приближение к циклу. [4]

также: «И все твоими очами глядят деревья!» (о Пастернаке в статье «Эпос и лирика современной России»; V, 382).

2. Цветаева М.И. Избранные произведения / Вступ, ст. Вл. Орлова, сост., подгот. текста и примечания А. Эфрон и А. Саакянц. - М.-Л., 1965. (Б-ка поэта. Большая сер.) С. 742.

3. Там же. С. 760.

4. Там же. С. 315. В семитомном собрании сочинений М. Цветаевой (М, 1994-1995) стихотворение входит в состав поэмы «Певица» (III, 748).

5. Переписка Бориса Пастернака. М., 1990. С. 403.

6. Под этим названием стихотворение напечатано в «Тарусских страницах», см.: Тарусские страницы. Литературно-художественный иллюстрированный сборник. Калуга, 1961. С. 259.

7. О сочетанности всех этих тем, как это отразилось и развертывалось в рукописных тетрадях М. Цветаевой, пишет Ариадна Эфрон (Эфрон А. О Марине Цветаевой. Воспоминания дочери. М., 1989. С. 170-174, 191-192).

8. О цикле «Куст» см. статью «Цикл “Куст” и поэма “Автобус”» в настоящем издании.

9. Ср.: «Не в силах иметь дело с людьми, поэт одушевляет деревья в лесу и находит среди них одновременно и спокойствие духа, и квазичеловеческие драматические события» (Karlinsky S. Marina Cvetaeva. Her life and art. Berkeley and Los Angeles, 1966. P. 197; цит. в пер. О.Г. Ревзиной).

10. Зеленин Д.К. Тотемический культ деревьев у русских и белорусов // Известия АН СССР. Отд. общ. наук. № 6-8, серия VII. М.-Л., 1933; Зеленин Д.К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов // Труды института антропологии, археологии, этнографии. Т. XV. В. 2. Этнографическая серия 5. М.-Л., 1937.

11. Интересно, что М. Цветаева называет рябину то деревом, то кустом. Это совершенно соответствует русскому языковому чутью и словарным определениям («дерево или кустарник», см.: Русский семантический словарь / РАН. Ин-т рус. яз. им. В.В. Виноградова; под общ. ред. Н.Ю. Шведовой. - Т. 1. М., 1998. С. 522) и хорошо объясняется в терминах «семейного сходства». Для метафорической концептуализации рябины важны ее соразмерность человеку и вкус ягод.

12. В приверженности образу рябины М. Цветаева близка и к русскому народно-поэтическому сознанию, в котором рябина выступает как «символ одинокой женщины», как это отмечается в Русском семантическом словаре под ред. Н.Ю. Шведовой, ср. ставшее народной песней стихотворение И.З. Сурикова: Что шумишь, качаясь, Тонкая рябина... (Суриков И 3. Рябина // Русские песни и романсы. М., 1989. С. 302). Характерно, что два стихотворения о рябине («Красною кистью...» и «Рябину...») вошли в состав пособия по анализу текста для иностранных учащихся, для которых особенно важно проникновение в русскую картину мира (см.: Молчановская Н.И. Интерпретация художественного текста. Из поэзии и прозы М.И. Цветаевой. Учебное пособие для иностранных учащихся. М., 1997). Стандартный разбор стихотворения «Красною кистью...» см. также в: Маслова В. Марина Цветаева. Над временем и тяготением. Минск, 2000. Об образе рябинового куста как «символе цветаевской поэзии» пишет К. Мельник (Мельник К. Куст - символ и образ // Марина Цветаева в XXI веке: XIII и XIV Цветаевские чтения в Болшеве: Сб. докладов. М, 2003). Ср. также название книги А. Павловского - «Куст рябины» (М., 1989). Обращаясь к стихотворению «Тоска по родине! Давно...», И. Шевеленко подчеркивает, что «...куст в этом стихотворении столь же природный образ, сколько образ божественный - Неопалимая купина, которую в красный, огненный цвет и “окрашивает” рябина» (Шевеленко И. Литературный путь М. Цветаевой: Идеология - поэтика - идентичность автора в контексте эпохи. М., 2002. С. 421). Л.Ф. Кацис отыскивает «ключ к загадочному образу “куста рябины” у Цветаевой» в поэзии немецкого экспрессионизма (Кацис Л.Ф. Марина Цветаева: немецко-еврейский и немецкий экспрессионизм // Марина Цветаева: Эпоха, культура, судьба. Десятая цветаевская междунар. науч.-темат. конф. (9-11 октября 2002 г.): Сб. докладов / Отв. ред. И.Ю. Белякова. - М., 2003. С. 88-91). Кажется уместным напомнить стихотворение П.А. Вяземского «Рябина» (написанное в 1854 году в Веве). Вот его начальная строфа: Тобой, красивая рябина, Тобой, наш русский виноград. Меня потешила чужбина, И я землячке милой рад; вот строка из включенной в стихотворение «хороводной песни»: Ярких ягодок загорись красой - и вот две обращенные к рябине заключительные строфы: Сюда заброшенный случайно, Я, горемычный, как и ты, Делю один с тобою тайно Души раздумье и мечты. Так, я один в чужбине бальной Тебя приветствую тоской, Улыбкою полупечальной И полурадостной слезой (Вяземский П.А. Сочинения. В 2 т. Т. 1. М„ 1982. С. 292-294).

13. В этом отношении, как и во многих других, М. Цветаева является антиподом А. Ахматовой, «ареал» деревьев которой совершенно иной - ива, клен; ср.: Я лопухи любила и крапиву, Но больше всех серебряную иву (Ахматова А. Ива // Ахматова А. Стихотворения; Поэмы; Проза. М., 2004. С. 201). М. Цветаева вовсе не чурается ивы, в «Деревьях» пишет об ивах: Ивы- провидицы мои! (II, 143), то есть «предсказывающие будущее», а в стихотворении «Леты слепотекущий всхлип...» (1922) читаем о лепете сребротекущих ив и об ивовом сребролетейском плаче (II, 124). Но это совсем иная связь, чем с рябиной: в автобиографическом эссе «Черт» ивы серые, и Цветаева называет их серые ивы моей тоски (V, 35). Так озаглавлена та глава в книге Е. Айзенштейн «Сны Марины Цветаевой» (СПб., 2003), в которой анализируется «Черт» и утверждается, что воображение поэта М. Цветаевой «...раскачивается между ангельским и демоническим началом» (С. 345). Знаменательно также появление бузины в стихотворении А. Ахматовой, посвященной М. Цветаевой: Темная, свежая ветвь бузины... Это - письмо от Марины (Ахматова А. Нас четверо И Ахматова А. Указ, соч. С. 267) - на фоне обратного восприятия М. Цветаевой облика А. Ахматовой: «И все твоими очами глядят иконы!» (I, 309).

14. Струве Н.А. Трагическое неверие // Струве НА. Православие и культура. М„ 2000. С. 335, 334.

15. Там же. С. 337. См. также: Мещерякова И.А. Православная традиция в раннем творчестве М. Цветаевой (1910-е годы) // Викулина Л.А., Мещерякова И.А. Творчество Марины Цветаевой: проблемы поэтики. М., 1998.

16. Струве НА. Творческий кризис Цветаевой // Струве Н.А. Православие и культура. С. 341.

17. Лосская В. Бог в поэзии Цветаевой // Вестник русского христианского движения. 1981. № 135. С. 180. См. также: Lossky V. Marina Tsvetaeva, un itineraire poetique. Solin, 1987. P. 339-341.

18. Эта черта типологически значима. Она позволяет прояснить, например, как создается «максимальная объективность» у И.А. Бунина и максимальная субъективность у М. Цветаевой. Важно даже не то, что у Цветаевой чаще представлен перволичный субъект и назван внутренний адресат. Сам поэтический мир И.А. Бунина строится как бы вне составляющих акта коммуникации - такова природа, существующая совершенно независимо от субъекта, - лишь по обилию словечек типа «уже», «еще», по фиксации изменений в цвете («темнеют», «белеют», «чернеет») и подобным признакам мы угадываем неусыпное око поэта, который беспрестанно наблюдает за существующим вне его миром природы, интенсивно переживает этот мир, но никогда не вторгается в него.