§ 70. СТАТИСТИКА ТЮРЕМНОГО НАСЕЛЕНИЯ

Тюремное население за период 1825—1870 гг. интересует нас с двух точек зрения: во-первых, мы ставим себе задачей выяснить его численность за разные годы, во-вторых, определить его состав по классовой принадлежности, по преступлениям и по видам лишения свободы.

что именно направлялись сюда классовой юстицией и произволом царской администрации.

В таком объеме проблема изучения тюремного населения для исследуемого нами периода не ставилась вовсе. Вся литература вопроса исчерпывается монографией Анучина «Исследования о проценте ссылаемых в Сибирь» (1866 г.) и статьей «О преступности государственных крестьян» (за 1834—1845 гг.). Но первая из названных работ изучает не статистику тюрьмы, а статистику ссылки, вторая же охватила лишь один десяток лет, притом не в разрезе изучения тюрьмы.

Статистические материалы, которыми мы пользовались в этом очерке, состоят из отчетов Попечительного о тюрьмах общества и из ежегодных отчетов министерства юстиции. Регулярное опубликование этих последних началось с 1834 года, хотя отдельные отчеты вышли и за немногие более ранние годы. Начиная же с указанного 1834 года, ежегодные отчеты министерства юстиция охватили весь период до 1870 года без пропусков. Вероятно, вследствие нежелания правительства предавать сведения о преступности и о деятельности судов широкой огласке отчеты оставались совсем неиспользованными ни в научной литературе, ни в публицистической печати как во время их выхода в свет, так и в более позднее время, когда уже появились признаки пробудившегося интереса к уголовной статистике.

Конечно, эти первые отчеты министерства юстиции со статистическими таблицами очень далеки от совершенства.

Приводимые цифры сразу напоминают нам о том, что дело «правосудия» в царской России находилось в руках дворян и вся юстиция носила ярко выраженный классовый характер. Привилегированным сословиям сходило безнаказанно то, за что представители трудящихся масс несли тяжелую ответственность. Это прекрасно видно из следующей нашей таблицы:

«SpSPK»-'

«Арестованные скованы по ногам общей короткой цепью». Рисунок Т. Г. Шевченко.

lt; Арестованные скопаны по ногам общей короткой уепыо». Рисунок Т. Г. Шевченко.

Наказанный прикован к стене шейной цепью. Во рту вставлен кляп»

Рисунок Т. Г. Шевченко.

КОЛИЧЕСТВО И ПРОЦЕНТ?ОПРАВДАННЫХ И ОСУЖДЕННЫХ ПО РАЗЛИЧНЫМ СОСЛОВИЯМ ЗА 1834-1845 ГОДЫ 1

Значительное число оправданных по всем сословиям объясняется теорией формальных доказательств. Высшие проценты оправданных приходятся на дворян и купцов, и среди последних оправданных оказалось даже больше, чем среди дворян. Можно предположить, что имущественное положение купечества при чрезвычайно развитом взяточничестве судей спасало их от осуждения даже больше, чем дворян их родовитость. Процент оправданий среди государственных крестьян на 13% ниже, чем среди дворян. Он еще ниже среди помещичьих крестьян. В действительности он был еще ниже, так как со многими сотнями тысяч помещичьих крестьян помещики расправлялись сами, без суда. Среди ремесленников и мастеровых казенных заводов процент оправданий оказался наименьшим (37,5%).

Приведенная нами таблица уже предуказывает, какие сословия являлись поставщиками заключенных в тюрьмы. Значение классовой принадлежности с еще большей яркостью обнаруживается из рассмотрения процента осуждений по различным преступлениям.

Из отчета министерства юстиции за 1834 год мы взяли такое преступление, как злоупотребление помещичьей властью, которое совершалось представителями господствовавшего имущего класса, и такие, как неповиновение крестьян помещикам и бродяжничество, которые совершались крепостными крестьянами и вообще представителями класса угнетенного и неимущего. Разница в процентах осужденных и особенно оправданных между той и другой социальными группами очень велика. Несмотря на то, что поме-

1 Материалы статистики России, собранные по ведомству государственных имуществ, вып. VI, СПБ, 1871. «Статистические ведомости» № 2.

«Наказанный прикопан к стоне шейной пенью.

Рисунок Т. Г. Шевченко.

КОЛИЧЕСТВО И ПРОЦЕНТ ОПРАВДАННЫХ И ОСУЖДЕННЫХ ЗА РАЗЛИЧНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ЗА 1834 ГОД

щики попадали на скамью подсудимых за жестокое обращение с крепостными только в исключительных и несомненных случаях нарушения закона, лишь половина из них признавалась виновными. Наоборот, процент осуждений крестьян за неповиновение помещикам достигал почти 72, а за бродяжничество — даже 88. Процент совершенно оправданных помещиков превышал 42, а оправданных крестьян, обвинявшихся в неповиновении помещикам, был ниже более чем вдвое (18,5%). Процент вполне оправданных по обвинению в бродяжничестве совсем ничтожен — 5,3.

Таким образом, классовая принадлежность совершенно не одинаково определяла для обвиняемого шансы выйти из суда оправданным или осужденным, попасть или не попасть в тюрьму. Конечно, она еще более влияла на привлечение или непривлечение к суду лиц разных сословий в качестве обвиняемых.

Сведения по министерству юстиции за 1834—1840 гг. составлены по программе, не сравнимой с программой таблиц за последующие годы. При этом сведения даны о деятельности лишь уголовных палат. Общее число осужденных этими палатами и приговоренных к различным наказаниям в 1834 году было 59 092. Общее же число обвиняемых в этом году было 110 806. Так как арест являлся весьма распространенной мерой пресечения уклонения от следствия и суда, то без ошибки можно предположить, что в 1834 году не менее нескольких десятков тысяч обвиняемых в уголовных палатах прошло через тюрьмы. Еще выше должна была быть эта цифра для низших судов, но она в отчете не приведена. Некоторым показателем величины этой цифры служат сведения,

взятые мной из отчетов Попечительного о тюрьмах общества. За 1834 год по тюрьмам только тридцати губернских городов и двадцати уездных содержалось подследственных арестантов 27 960. Но эта цифра составляет только незначительную часть всей массы заключенных, так как сюда надо добавить еще 46 401 человека, содержащихся при полиции, и 68 878 пересыльных арестантов. Таким образом, общее число заключенных в тюрьмах тридцати губернских и двадцати уездных городов достигало 144 222 человек. По словам отчета, эти тридцать губерний составляли по количеству населения немного более одной шестой часдо населения всей империи. Очевидно, тюремное население во всей империи в несколько раз превышало приведенную цифру (144 222). Если мы увеличим ее только в три раза, то получим для всей империи за 1.834 год более 400 тысяч человек тюремного населения. Мы увеличиваем названную цифру лишь в три раза, а не в шесть, принимая во внимание, что преступность на окраинах была значительно меньшей, чем в центральных губерниях, сведения о которых вошли в отчет.

Из отчетов того же Попечительного о тюрьмах общества за 1836.ГОД по 39 губернским городам и 31 уездному видно, что общее число заключенных достигло J74 052, а за 1838 год по 46 губернским городам и 61 уездному — 236 644.

Наибольшее количество заключенных проходило через арест-' ные помещения при полиции. Так, за 1838 год из приведенной выше общей суммы заключенных (236 644) содержалось при полиции 101 867 человек, а в тюрьмах — 45 416, кроме того, было пересыльных 89 361 человек. Место содержания пересыльных в отчетах не указывалось, но, вероятно, значительная их часть проходила через тюрьмы. Впрочем, такое соотношение заключенных по трем названным группам не было постоянным и резко менялось по неизвестным нам причинам. Например, в 1841 году содержалось при полиции 57 108 человек, в тюрьмах — 51 177, а пересыльных было 117 977 человек.

Наоборот, из года в год твердо выдерживалось распределение арестантов по преступлениям. Сведения о преступлениях сообщались в отчетах лишь относительно обвиняемых, заключенных в тюрьмы. Три вида преступлений давали огромную часть тюрем- lt; ного населения; поставщиками же обвиняемых по этим трем видам преступлений были нищета и крепостное право. Так, в 1844-году из 56 014 арестантов тюрем содержалось" за кражу и мошенни- чество“ТГ496, за неимение видов, за просрочку их и за побеги — 11 455, за прошение милостыни и бродяжничество — 8149 человек. Беспаспортность и бродяжничество были тесно связаны с условия- ‘ ми крепостного права и являлись одним из наиболее типичных для 33*

этой эпохи преступлений. Другим таким преступлением было сопротивление и неповиновение крестьян власти помещиков. В 1844 году за это преступление содержался в тюрьмах 1361 человек. Приблизительно такое же соотношение арестантов в тюрьмах по их преступлениям было в 1836, 1838 и других годах.

Конечно, указанная нами цифра обвиняемых в неповиновении помещикам не является исчерпывающей: значительное число крестьян за неповиновение помещикам входило в группу пересыльных, так как помещики ссылали их в Сибирь без привлечения к суду на основании своей господской власти.

Эти участники крестьянских волнений составляли в общей арестантской массе за период 1825—1870 гг. немалую прослойку. По подсчетам историков, в царствование Николая I, за 1826— 1854 гг., волнения происходили в 712 имениях, т. е. в среднем ежегодно в 24 имениях. За разные годы указанного периода волнения захватили 43 губернии.

За период 1855—1861 гг. насчитывалось 474 крестьянских волнений 7 Некоторые из них захватывали много тысяч человек. Так, например, в 1841 году в Оренбургской и Пермской губерниях казенные крестьяне восставали в количестве 40 тысяч, и для их усмирения было послано 10 тысяч солдат при десяти орудиях. Этот же автор, у которого мы взяли приведенные цифры, определил число крестьянских восстаний в 1861 —1863 гг. цифрой 1100 [275].

Очень большое число узников в разные тюрьмы дали восстания военных поселян. Так, например, в 1831 году в Новгородской губернии число восставших и арестованных исчислялось многими тысячами. За недостатком свободных мест в тюрьмах их отправляли, между прочим, на парусиновую фабрику в Новгород. Здесь, закованные в кандалы, они в числе более 400 человек совершенно переполнили помещение и содержались почти четыре месяца до суда и наказания в таких условиях, что их не могли узнать увидавшие их затем оставшиеся на свободе односельчане [276]. Эти измученные условиями тюремного заключения люди были подвергнуты разнообразным наказаниям в числе 3960 человек. При исполнении наказания было забито насмерть 129 человек [277].

Имеется еще одно указание о содержании военных поселян в особых камерах старорусского этапного двора. Без различия возраста и пола они были так набиты в камеры, что «могли лежать только вповалку, всякое свободное движение было немыслимо. Кормили их заплесневевшим хлебом и селедкой. Перед вечером являлись солдаты, надевали на истязуемых арканы и вели по городу к реке на водопой. Тут их заставляли становиться на четвереньки и пить воду прямо ртом из реки» 7

Комиссия по расследованию причин восстания военных поселян Новгородской губернии в 1831 году обнаружила лишь одну причину, а именно распространение среди поселян слухов, что огромная смертность их в тот год происходит не от холеры, а от действий начальников, решивших истребить «нижний класс народа» посредством отравления. Однако тысячи поселян подняли восстание и заселили тюрьмы и каторгу не только потому, что верили слухам об отравлении колодцев, но и потому, что были проникнуты классовой ненавистью к своим угнетателям. Это ясно видно, например, из слов одного из участников восстания. Он говорил: «Для дураков яд да холера. А нам надобно, чтобы вашего дворянского козьего племени не было» [278].

Особенно значительное число арестантов в тюрьмы, ссыльных на каторгу и поселение, прогнанных сквозь строй, наказанных розгами и убитых при усмирении дало восстание крестьян в 1861 году в селе Бездне Казанской губернии и в Чембарском уезде Тамбовской губернии. Волнения охватили 26 селений. В одном из селений крестьяне выдержали с поднятыми кверху руками три залпа по их толпе, так как верили, что после этого им дадут «билеты на вечную волю». Александр II предоставил генералу- усмирителю право, самому наказывать крестьян вплоть до ссылки в каторжные работы и на поселение. Генерал это право хорошо использовал. Новые каторжане-поселяне по пути в Сибирь прошли через разные тюрьмы [279].

Поэт Михайлов на пути в каторжные работы слышал от очевидца в тобольском остроге о прохождении через этот острог партии крестьян, сосланных за участие в восстании в Казанской губернии в 1861 году: «Пятьдесят семей тут гнали — по бунту... Без всякого, говорят, без суда. Баб-то, детей-то, девок-то! Шли не мало — из Казанской губернии, а все, видно, привыкнуть не могли. Пришли — вой да стон стоит, пошли — еще хуже того. Старухи-то с причетами воют, бабы так голосят. Дети малые, на них глядя, тоже рев этакий подняли. Потому — раззорены, как есть, в конец. Надзиратель наш смотрел, смотрел в воротах, да и ушел поскорее: слеза прошибла. Говорил я с ними тоже — вина-то их какая! Объявили фальшивую волю, они и пошли помещика спрашивать, как он, значит, царский манифест скрыл. Помещик за войском. Стали стрелять: убито сколько! А этих кого в кандалы, кого так, да в каторгу. И суда, говорят, никакого не было» !.

Произвести точный учет количества крестьян, прошедших через места заключения за участие в восстаниях, нет возможности. Но размеры крестьянских волнений и разрозненные сведения о репрессиях за них дают основание предполагать, что такая прослойка в населении тюрем была значительна.

Во всяком случае, указанная нами выше цифра 1361 содержащихся в тюрьмах за неповиновение власти помещиков является неполной: в отчеты министерства юстиции значительная часть обвиняемых и осужденных не попадала, так как согласно повелению Николая I от 20 июля 1826 г. участники крестьянских восстаний подлежали не гражданскому, а военному суду, отчеты же военного министра начали печататься лишь с 1859 года. Насколько могли быть неполными по некоторым преступлениям отчеты министерства юстиции, видно на примере 1863—1866 гг., когда действовали военные суды по делам восстания в Польше. Число подсудимых в этих судах за государственные преступления в 1862 году равнялось только 79, а в 1863 году резко поднялось до 5691, в 1864 году — до 12 834; в 1865 году это число равнялось 4217, в 1866 году— 1696 и только в 1867 г. оно вновь снизилось до 267 человек. Эти многие тысячи участников польского восстания заполняли общеуголовные тюрьмы во время следствия, а после осуждения попадали в каторжные тюрьмы, на поселение, в арестантские роты и подвергались различным другим наказаниям. Например, в 1864 году из числа 11 503 осужденных 60% были приговорены к лишению свободы в местах заключения, а именно: 19,5% (2243 человека) попали на каторгу и 40,6% (4666 человек) — в арестантские роты [280].

Размещение многих тысяч осужденных повстанцев по тюрьмам европейской России повышало население этих тюрем на сотни человек. Министерство внутренних дел в 1863 году для размещения поляков, приговоренных в арестантские роты, наметило занять винные подвалы в Вятке, уплотнить тюрьмы в Перми на 200 человек, в Казани — на 200, в Рязани — на 250, в Симбирске — на 250 и т. д. В Архангельске для 800 заключенных было предположено отвести бывшие морские казармы. Были вновь учреждены арестантские роты в Полтаве 7 В поисках возможностей для размещения осужденных администрация не стеснялась назначать сотни добавочных мест в уже заполненных тюрьмах, но в действительности сюда направляли арестантов в еще большем количестве (например, жандармский полковник из Вятки сообщал, что вместо назначенных 290 человек ожидается до 400).

Наибольшее количество арестованных по первому польскому восстанию (1830 г.) и по второму (1863 г.) проходило через тюрьмы Киева, Минска, Смоленска, Москвы и некоторых других городов. В Москве для пересыльных поляков была отведена тюрьма на Остоженке — Колымажный двор. По воспоминаниям бывшего офицера, несшего обязанности караульного в тюрьме Колымаж- ного двора, арестованных поляков «прибывало ежедневно такое множество, что то и дело приходилось принимать, сортировать, размещать, так что и офицер и солдаты к вечеру уже были буквально без ног» [281]. В партии ссыльных в эту тюрьму 11 ноября 1864 г. прибыл Домбровский, будущий знаменитый генерал Парижской Коммуны, погибший в бою с версальцами. Осужденный царским правительством на 15 лет каторжных работ, он удачно бежал из тюрьмы Колымажного двора, где в числе других 130 поляков находился в отведенном под тюрьму флигеле. Этот побег поднял на ноги всю московскую полицию и доставил III отделению в Петербурге много безуспешных хлопот [282].

Не приходится удивляться огромным цифрам арестованных по польскому восстанию 1863 года. Усмиритель восстания Муравьев с цинизмом признавался: «Очень часто я сажаю мятежников без малейшей вины, даже подозрения нет; ну, в таком случае я всегда решаю: посидит под замком, да подолее, быть может, что-нибудь и отыщется. И что же вы думаете? Я был так счастлив, что всегда что-нибудь за сидельцем-то моим и отыскивал. Ну, тогда и подай его сюда». Начальник штаба Муравьева рассказывал, что Муравьев не терпел просьб о смягчении участи осужденных и, выхватывая из рук бумагу, быстро ее подписывал, причем слова «повесить, расстрелять» выходили у него всегда разборчивее других

За недостатком мест в крепостях и тюрьмах арестованные поляки размещались под караулом в монастырях. Так было при восстаниях 1830 и 1863 гг. При восстании 1830 года монастыри становились местом заключения, особенно для женщин. Еще в 1833 году усмиритель Паскевич доводил до сведения царя о своем решении помещать в женские католические монастыри женщин, заподозренных в сочувствии восставшим, «а более виновных из них ссылать в Сибирь» [283].

Среди различных фамилий повстанцев, попавших на каторгу, наше внимание обратило на себя имя того самого Петра Высоцкого, которому принадлежала выдающаяся роль в создании тайного общества. В начале восстания, 29 ноября 1830 г.., Высоцкий с вооруженным отрядом ворвался во дворец наместника Польши Константина Павловича с криками: «Смерть тирану!». Взятый в плен, он был осужден на 20 лет каторжных работ и вместе с пятью другими поляками бежал с каторжного Александровского солеваренного завода в 1835 году. Беглецы были быстро пойманы и прикованы к тачкам. Через 12 лет начальство каторги просило об освобождении Высоцкого от оков вследствие его болезни и хорошего поведения — если не навсегда, то по крайней мере на время пребывания в госпитале. Последовал короткий отрицательный ответ с запрещением освобождать от оков даже на время пребывания в госпитале [284].

Мы указывали, что в населении тюрем огромную его часть составляли обвиняемые и осужденные за бродяжничество, являвшееся типичным преступлением для всей эпохи крепостного права. Для характеристики этой группы мы приведем два-три примера из архивных дел канцелярии III отделения.

Одно из таких дел 1848 года свидетельствует, что шеф жандармов получал интересные сведения о побегах крестьян при каждом объявлении рекрутских наборов. По образному выражению официального источника, при объявлении таких наборов «деревни становились пустыми». Забранных рекрутов препровождали партиями на сборные пункты под конвоем солдат и под охраной из пеших и конных крестьян. Рекруты бежали с пути и с остановок в одиночку и целыми отрядами, и был случай, когда такой побег совершили сразу 77 человек с криками «ура». В другом донесении сообщалось о побеге 126 человек. Хотя за каждого бежавшего забирали двоих других, а пойманных прогоняли сквозь строй, такие меры не помогали, и, по словам жандармского донесения, сами крестьяне нападали на стоянки рекрутов, отбивая их силой *. Разумеется, таким беглецам не было возврата в деревню: без паспортов они, на официальном языке, превращались в бродяг.

Другой случай, отмеченный в использованных нами архивных материалах, относится к 1847 году, когда полторы сотни крестьян Витебской губернии без разрешения ушли от своего помещика, направившись с топорами и кольями к царю, чтобы просить его сделать их вместо помещичьих крестьян государственными. По дороге к ним присоединились другие, и общее число их возросло до 500 человек. Вняв увещаниям губернатора, они побросали топоры и колья, но решительно отказывались вернуться к помещикам 2. На юридическом языке это было не только самовольное оставление местожительства, но и неповиновение властям.

В третьем деле шеф жандармов сообщал царю о побеге из имения Трубецкого и других помещиков 530 крестьян: они пытались пробраться на Кавказ, где ошибочно думали получить свободу от крепостной зависимости 3. Эти сотни беглецов также попадали в число тех, кто подпадал под действие закона о бродягах.

Снова возвращаясь к вопросу о численности тюремного населения в период 40—50-х годов, мы приведем встретившиеся нам цифры министерства внутренних дел за 1843 год и сведения из ряда отчетов министерства юстиции за 1842—1859 гг.

КОЛИЧЕСТВО ЗАКЛЮЧЕННЫХ В ТЮРЬМАХ ЗА 1843 ГОД ПО ГУБЕРНИЯМ4

1. ЦГИА в Москве. Фонд III отделения, 4 эксп., 1849, № 158. «О побеге рекрутов».
2. ЦГИА в Москве. Всеподданнейшие доклады по III отделению, 4 эксп.,

1847. (л. 71).

3. ЦГИА в Москве. Всеподданнейшие доклады по III отделению, 4 эксп.,

1848. (л. 159).

4. ЦГИА в Ленинграде. Фонд 1286. Опись 9, 1844—1846, № 707.

Продолжение

Приведенные цифры поражают резкостью их различия по отдельным губерниям: амплитуда колебаний совершалась в пределах от 465 содержавшихся в течение года (Олонецкая губерния) и до 37 733 (Московская губерния).

Допустимо предположение, что не все было благополучно в деле собирания материалов тюремной статистики министерством внутренних дел.

Больше интереса представляет составленная нами сводная таблица по материалам министерства юстиции о числе обвиняе-

ВЕДОМОСТЬ ПО ДОНЕСЕНИЯМ НАЧАЛЬНИКОВ ГУБЕРНИЙ О ЧИСЛЕ АРЕСТАНТОВ, СОДЕРЖАЩИХСЯ В ТЮРЬМАХ В 1843 ГОДУ

Продолжение

мых в уголовных палатах, совестных судах и низших судах за 1842—1859 гг.

Начиная с 1842 года, когда общее число обвиняемых в этих судах составляло 200 985 человек, количество подсудимых почти непрерывно поднималось и в 1859 году достигло 327 878 человек. Напоминая наше предположение о самом широком применении предварительного ареста к обвиняемым, мы считаем, что через места заключения проходило их в 50-е годы свыше 200 тысяч человек в год.

Такое предположение подкрепляется сведениями, собранными министерством внутренних дел за 1857—1859 гг. по всей империи. - когда среднегодовое число заключенных только в тюрьмах (кроме полицейских участков) равнялось 156 107 человекам. Лишь очень незначительная часть этого числа составлялась из уже осужденных к лишению свободы, а остальная масса комплектовалась из обвиняемых в различных преступлениях. Для получения приблизительной цифры тюремного населения за один год мы должны добавить к предположенной нами цифре (200 тысяч) еще около „ 100 тысяч пересыльных (мы знаем точно эту цифру по значительной части империи за 1854 год — 91 199 человек). Получающееся таким образом число в 300 тысяч человек еще не исчерпывает всего количества заключенных, так как в него не входят очень многие тысячи арестованных на короткие сроки полицией и разными административными органами, а также лишенные свободы помещиками в сельских местностях на основании предоставленного им права лишать свободы их крепостных. Сюда не вошли также те обвиняемые, которые содержались в местах лишения свободы военного ведомства по делам военной подсудности. Число обви

няемых в военных судах за 1859—1870 гг. колебалось в пределах от 7500 до 29 961 (1854 г.) 7 За этот же период число подсудимых в судах военно-морского ведомства колебалось лишь в пределах от 414 (1862 г.) до 1163 (1870 г.) [285]. К сожалению, мы не располагаем никаким материалом для определения хотя бы очень приблизительно того числа арестованных по деревням и селам помещичьих и государственных крестьян, которое, быть может, было самым крупным слагаемым в общей сумме тюремного населения в России за интересующий нас период.

В самом начале этого параграфа мы поставили себе задачей выяснить размеры применения различных видов лишения свободы. Уголовная статистика позволяет нам сделать это с полной ясностью лишь за последний десяток лет интересующего нас периода.

Отчеты министерства юстиции, разрабатывавшие материалы уголовной статистики за 1860—1868 гг. по одной и той же программе, позволили нам сделать попытку выявить в цифрах роль различных видов лишения свободы за эти годы. За этот период было четыре крупных законодательных акта, оказавших свое влияние, с одной стороны, на общие размеры судебной репрессии, а с другой — на изменение характера этой репрессии. Этими актами были закон 19 февраля 1861 г., закон 17 апреля 1863 г. об отмене некоторых видов телесных наказаний, утвержденные 20 ноября

1864. г., новые судебные уставы и изданное в 1866 году Уложение о наказаниях в новой, значительно измененной редакции.

Судебные уставы 1864 года, а именно Устав уголовного судопроизводства и Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, вводились в действие в различных судебных округах лишь постепенно. Первые опубликованные сведения о деятельности новых судов относятся к 1866 году и лишь к трем округам судебных палат — Петербургской, Московской и Харьковской. Эти сведения за 1866—1868 гг. не включены в помещенную нами ниже таблицу.

Уложение о наказаниях 1866 года включило в себя дополнения и изменения законов, вызванные указанными выше узаконениями. Из помещенной ниже таблицы можно усмотреть значительные изменения характера репрессий, начиная с 1866 года.

Повышение числа осужденных происходило непрерывно до

1865. года включительно. Понижение цифр в 1866—1868 гг. объяс-

ПРИГОВОРЕННЫЕ К РАЗНЫМ НАКАЗАНИЯМ ВСЕМИ ДОРЕФОРМЕННЫМИ1 СУДНЫМИ МЕСТАМИ ИМПЕРИИ ЗА 1860-1868 ГОДЫ

ОБШЕУГОЛОВНЫЕ ТЮРЬМЫ

1 Судебная реформа введена в России в разных губерниях в равное время.

няется тем, что в эти годы вместо дореформенных судов были введены новые суды в целом ряде губерний и отчетность по этим новым судам не вошла в приведенную таблицу. Что касается наказаний, то за все годы громадный процент приходился на приговоренных, говоря словами таблицы, «к другим, менее тяжким наказаниям». Сюда отчет «спрятал» приговоренных к^розгам. Вместе с менее значительным количеством присужденных к выговору, денежным пеням и другим, менее важным наказаниям они в первый год составили почти три четверти общего числа осужденных; но и в 1868 году они продолжали составлять очень крупную величину.

Обращаясь к рассмотрению роли различных видов лишения свободы, мы замечаем громадный рост применения тюремного заключения: с 3,8% в 1860 году назначение тюрьмы по приговорам судов выросло до723,3%”к 1866 году. Возрастание шло непрерывно, но особенно резкие повышения произошли в 1863 году (т. е. в год издания закона 17 апреля) и в 1866 году (т. е. со вре- * мени введения судебных уставов). Арестантские роты за весь период назначались почти в одних и тех же процентах. Резкое падение процента назначения работного дома в 1867 и 1868 гг. объясняется победой тюрьмы над работным домом. На одном и gt; том же уровне удержалась ссылка в каторжные работы, а ссылка на поселение и водворение уменьшилась почти в четыре раза, г Заключение в крепость и смирительный дом применялось крайне і редко. В качестве общего вывода можно подтвердить, что колоссальное возрастание роли тюремного заключения^ увеличило случаи ее назначения более, чем в шесть раз.

Приведенные сведения относятся к репрессиям вообще по всем преступлениям. Еще ярче выявляется увеличение роли тюремного заключения при рассмотрении репрессий за отдельные преступления. Это особенно следует сказать о «воровстве-краже». Ё 1860—1862 гг. тюрьма назначалась за воровство-кражу лишь 3,7—4,1% осужденных. В 1863 году этот процент сразу возрос до 15,1 %, а в год введения судебных уставов (1866) — до 36,7%; в 1867 году он достиг 48,4, а в 1868 году — 55,8. Естественно возникает вопрос — какие же карательные меры применялись в 1860—1862 гг. за^к^ащу, если процент приговоренных к тюрьме не превышал 4,t? Вероятно, чаще всего назначались телесные наказания, скрытые в графе «других, менее тяжких наказаний»: более половины всех осужденных попало в эту графу. Арестантские роты получали более или менее постоянный процент осужденных. Однако этот процент был достаточно высок (в 1860 году— 19f в 1868 году— 17). Роль работного дома была неодинаковой. За первые три года он назначался за кражу в два-три раза

ИЗМЕНЕНИЕ РЕПРЕССИИ В 1868 ГОДУ СРАВНИТЕЛЬНО С 1860 ГОДОМ И УВЕЛИЧЕНИЕ РОЛИ ТЮРЬМЫ (в%)[286]

a

a м a a

a * « sgs

?. * ?«' я а о a к a .. о « ^ s я

a Я

с. о a *t

№ о 2 *

2

ь

0Q

О- Я

а н 0Q а

с,

*

СО

а a

со lt;

Сопротивление и неповиновение властям

Бродяжничество и укрывательство беглых

1860

1868

42,0

27,4

Смертоубийство

Нанесение увечья, ран

Я0,3

33,4

Грабеж

1860

1868

Воровство-кража

54,3

19,6

Воровство-мошенничество

57.8

39.9

• чаще, чем тюрьма, а за последние два года — в девять раз реже, чем тюрьма. Победа тюрьмы над работным домом была полная ки окончательная. Из других наказаний за кражи в первые годы исследуемого периода применялись чаще других ссылка на поселение (4,6—6,6%) и ^ылка на водворение (7,7—8,8%). Оба эти наказания к концу периода почти совсем исчезли из обихода (на поселение 0,8% и на водворение — 0,6% в 1868 годуХ. Таким образом, тюрьма одержала победу не только над работным домом, но также над смирительными домами, над ссылкой на поселение и на водворение.

Приблизительно такую же картину пришлось бы нарисовать и в отношении репрессий за грабеж и за «воровство-мошенничество». Отметим лишь, что за мошенничество применение тюрьмы возросло за 1860—1868 гг. на 43%, а именно с 5,4 до 48,5%. За грабеж применение тюрьмы увеличилось с 3,1 до 29,8%.

Увеличение роли тюрьмы выявляется и по другим преступлениям. Так, за убийство тюрьма в 1860 году назначалась 6% осужденных, а через восемь лет — 40,9%. Точно так же за нанесение ран и за причинение увечья лишение свободы в тюрьмах в 1860 году назначалось 8,2% осужденных, а в 1868 году — 47,6%. Таким образом, и здесь роль тюрьмы возросла в несколько раз.

Из преступлений против общественного порядка мы сейчас рассмотрим таким же образом: 1) сопротивление распоряжениям правительства и неповиновение властям и 2) бродяжничество и укрывательство беглых. Применение тюремного заключения возросло и по этим преступлениям, а именно за первое из названных преступлений—с 7,7% в 1860 году до 27,4% в 1868 году, а за второе — с 2,1 до 9,8 % за эти же годы.

Приводимая выше таблица наглядно показывает изменения в 1868 году в политике репрессий по отдельным преступлениям сравнительно с 1860 годом. По всем взятым нами преступлениям мы можем не только проследить возрастание роли тюрьмы, но и выяснить, за счет чего оно происходило.

Из этой таблицы видно не только громадное возрастание роли тюрьмы, но и почти столь же значительное уменьшение процента назначения «менее тяжких наказаний», в число которых входили телесные наказания. Таким образом, к концу 60-х годов не только возрастала численность тюремного населения, но и резко изменялось соотношение между его двумя составными частями: процент арестантов, отбывавших наказание лишением свободы, конкурировал с процентом подследственных арестантов. Как мы уже знаем, в предшествующий период число осужденных к лише- нию свободы в тюремных замках было в общей массе тюремного населения совсем ничтожно.

Что касается состава тюремного населения по преступлениям, то в 60-е годы он мало изменился сравнительно с предшествующим тридцатилетием. Заключенные за имущественные преступления и за бродяжничество занимали попрежнему первые места по своей численности. Однако с отменой крепостного права бродяжничество, как и следовало ожидать, пошло на убыль: среди осужденных в 1860 году бродяги составляли 11%, а в 1865 году — только 5,7%. Наоборот, имущественная преступность возросла и достигла в абсолютных числах огромных размеров. Так, например, число обвиняемых только по одному из видов имущественных преступлений, а именно за кражу, поднялось с 104 718 в 1860 году до 131 858 в 1865 году. В общей массе обвиняемых за все преступления эта группа в 1860 году составляла 33%, а в 1865 году — 31%. Надо предполагать, что почти вся эта группа обвиняемых подвергалась лишению свободы в виде меры воспрепятствования уклонению от следствия и суда.

Следует отметить одно существенное изменение в составе обвиняемых, связанное с отменой крепостного права: глубокое недовольство крестьянства актом 19 февраля 1861 г. на почве нищенских земельных наделов, выкупа и т. д. повысило число обвиняемых за неповиновение и сопротивление властям с 5650 В 1860 ГОДУ ДО 9697 в 1865 году.

Что касается распределения арестантов по полу, то по анкете 1857—1859 гг. женщины составляли среди заключенных приблизительно одну пятую ]часть.

Уголовная статистика исследуемого нами периода оставила без всякого ответа очень многие важные и интересные вопросы тюремной политики. Той отрасли уголовной статистики, которая носит название тюремной, еще не существовало, а были лишь совершенно случайные и разрозненные сведения из этой области. Это объясняется тем, что лишение свободы как один из видов наказания только начинало играть ту исключительно большую роль, которая принадлежала ему при царизме, начиная с конца 60-х годов XIX века.

Не сообщалось никаких сведений о сроках пребывания в тюрьмах, о работе, о национальности, о возрасте, о половом составе заключенных, об их заболеваемости и о многом другом. Не сообщалось потому, что все эти стороны тюремного быта не интересовали администрацию, а труд заключенных, тюремные больницы, тюремные библиотеки [отсутствовали.

Таким образом, не было тюремной статистики потому, что не. было тюремной политики. Тюремный режим сводился к беспо- 34              М. Н. Гер не г, т. II щадному и самому широкому применению плетей и розог. Учитывать эту сторону тюремного быта не входило в расчеты ни местной администрации, ни центрального правительства: это стеснило бы безграничный произвол тюремного начальства. Напоминаем слова Достоевского, бывшего очевидцем того, как начальник острога порол арестантов только за то, что они спали не на том боку, на котором он приказывал им спать.

Эти стороны тюремной жизни «мертвых домов» не поддавались учету и вследствие их обилия: им не было числа. Об этом мы можем судить не по официальным данным, а по воспоминаниям Достоевского, Ахшарумова, Герцена, Михайлова и других бывших узников общеуголовных тюрем и случайных их посетителей. Нарисованные ими картины, описанные нами выше, не только завершили интересующий нас период истории царской тюрьмы, но и перешли в тот следующий период, на котором мы остановимся в третьем томе нашей работы.

84,8

66,6

53.1

11.2

45,3

22,6