§ 69. АНКЕТА О СОСТОЯНИИ ТЮРЕМ В КОНЦЕ 50-х И НАЧАЛЕ 60-х ГОДОВ XIX ВЕКА
Состояние тюрем на всем пространстве России впервые было обследовано в конце 50-х и начале 60-х годов XIX века. Впервые же вскоре после этого (1865 г.) опубликован был обширный том с результатами этого обследования под заглавием «Материалы по вопросу о преобразовании тюремной части в России».
Это был единственный случай, когда русской общественности дали возможность узнать, что представляли собой места лишения свободы в России. Удивительно, что русская криминологическая наука, — ив особенности наука русского тюрьмоведения, — обошла эти материалы о состоянии тюрем в России почти полным молчанием. Значение их для изучения истории тюрем в России очень велико. По одной и той же или по крайней мере по сходной программе были собраны сведения о количестве тюремных помещений, числе общих и одиночных камер, количестве арестантов в них, о помещении тюрем в собственных зданиях и в частных домах, о состоянии этих зданий и пр. Общая характеристика положения мест лишения свободы в каждой губернии сопровождалась описанием состояния и отдельных тюрем.Однако использование богатейших материалов анкеты представляет для исследования значительные трудности. Описания тюрем даны по каждой губернии в отдельности, в виде бlt;5лее или менее обширного текста разнообразного содержания. Но общие итоги обследования по России отсутствуют. Они подведены лишь в отношении числа тюрем, их вместимости, переполнения, состава заключенных, состояния работ в тюрьмах и материальных средств тюрем. Для получения общего итога о состоянии мест лишения свободы нам самим пришлось подвергнуть собранные сырые материалы специальной обработке.
При оценке качества этих материалов о состоянии тюрем не надо упускать из виду, что они собирались официальными органами, ответственными за состояние тюрем. Можно думать, что такая ответственность приводила к смягчению отрицательных сторон и, наоборот, к подчеркиванию положительных качеств тюремного дела в той или другой губернии.
И все же общее положение тюрем во всех губерниях без исключения было обрисовано как самое неприглядное, а иногда как такое, которое не могло быть долее терпимо. Несомненно, далеко не вся правда была сказана; но и сказанного было достаточно, чтобы обратить внимание правительства на этот участок его хозяйства. Может быть, признание фактов отвратительного состояния мест лишения свободы, сделанное с непривычной откровенностью, не было добровольным. Оно вынуждалось двумя причинами: с одной стороны, местная администрация знала, что ее отчеты подвергнутся опубликованию, а с другой — состояние тюрем было так широко известно в каждой губернии, что нехватало дерзости совсем скрыть истину. Дерзости хватало лишь на смягчение характеристики состояния тюрем.Названный нами том материалов заканчивается огромной цифровой таблицей. В ней по каждой из губерний приведены среднегодовые итоги за три года — с 1857 по 1859 год. Мы обнаружили в этой таблице несколько несомненных ошибок и неточностей. Тем не менее окончательные итоги, подведенные в этой таблице по всем губерниям, следует признать в той или иной степени показательными для положения тюрем в России в названный период. Воспроизведем некоторые из этих итогов.
В 1857—1859 гг. насчитывалось 2209 помещений для общего содержания заключенных и 1365 одиночных, или, как их тогда называли, секретных камер. Все эти помещения были рассчитаны на содержание 38 908 заключенных. Но тюрьмы были переполнены, и наибольшее количество арестантов достигало 64 358 человек. Главная масса заключенных составлялась из подследственных, число которых почти в 30 раз превышало количество срочных, т. е. осужденных. Ежегодно через места заключения проходила огромная масса людей, превышавшая 150 тысяч человек, не считая громадного числа пересыльных. Надо запомнить эту» цифру, чтобы правильно учесть размеры разрушительного влияния царской тюрьмы на здоровье многих тысяч людей. Как видно из названной таблицы, почти вся эта полуторастатысячная армия заключенных изнывала от полного безделья, лишенная возможности каким бы то ни было заработком поддержать себя в тюрьме и улучшить свое скудное там питание: самыми простыми и случайными работами было занято всего 12 699 человек, заработавших лишь 16 866 рублей, т.
е. приблизительно по 1 р. 30 к. на рабочего за год в период 1857—1859 гг.Трагизм положения арестантской массы, переполнявшей тюрьмы на несколько десятков тысяч человек свыше нормы, голодавшей, изнывавшей от безделья, еще более увеличивался для арестованных без вины. Последних оказывалось громадное число: из 150 тыс. человек, прошедших за год через тюрьмы, на 37 472 осуж- денных пришлось 30 302 освобожденных из тюрьмы без всякого осуждения и наказания. Из них было освобождено от суда почти 20_тысяч, а 11 124 были оставлены в подозрении, так как суд не нашел достаточных улик для их осуждения. Но и из 37 472 осужденных половина была приговорена к так называемому исправительному наказанию — к розгам, т. е. предварительное заключение в тюрьме для них было ничем не оправдываемой мерой. По всей России на каждых 53 осужденных арестантов приходилось 47 выпущенных из тюрьмы без наказания, т. е. арестованных понапрасну. По некоторым губерниям этот процент был еще выше. Так, по Бессарабии 84% арестантов сидели напрасно, по Витебской губернии — 74, по Вологодской — 70, по Могилевской — 63, по Курляндской — 59, по Орловской — 56% и т. д. 7 Автор статьи, приведший эти вычисления, объясняет громадные цифры арестованных, которых суд вынужден был освободить от наказания, произволом местной администрации: она арестовывала без всякой осторожности и. без достаточных оснований. Добавим, что такой произвол администрации отнюдь не исключал и произвола самого суда, организованного на классовом начале из представителей господствующего класса и не отличавшегося снисходительностью к обвиняемым из крестьян и рабочих.
Не лишены интереса сведения о расходах на содержание тюрем. За трехлетие 1857—1859 гг. расходовалось в год на питание арестантов 883 505 рублей, на арестантскую одежду и обувь — 201 436 рублей, на отопление, освещение, покупку кандалов, ковку и расковку и мелкие расходы — 419 931 рубль, на оплату тюремной администрации — 257 864 рубля и на содержание больниц и лечение арестантов — 327 842 рубля.
Общий расход превысил 2 миллиона рублей в год.При среднесуточном числе арестантов за год в 50 тысяч человек стоимость полного содержания каждого заключенного определялась в год всего в 40 .рублей.
За эти четыре десятка рублей в год, — или за три рубля с полтиной в месяц, — арестантов морили голодом, морозили, гноили и душили в ужасных тюремных цомещениях, развращали до мозга костей, заковывали и перековывали, секли розгами, били плетьми и клеймили на эшафоте, исповедовали и причащали, лечили и заражали в переполненных тюремных больницах или просто на грязном полу камеры.
Тюремный бюджет сводился с дефицитом. Расход превышал приход на 200 тысяч рублей, несмотря на помощь частной благотворительности. На тюрьму собирали кружками, жертвовали по подписным листам, оставляли суммы по духовным завещаниям (в общей сложности 115 тысяч рублей в год). Доходов от труда заключенных поступало всего 3 359 р. 78 к. в год. Цитированный мной автор статьи в сборнике «Луч» определил размер убытков государственному хозяйству от безделья арестантов за время немного более полувека в 5 318 50Q тысяч рублей при возможном заработке каждого арестанта в 100 рублей в год. Убытки же от незаконного содержания в тюрьме за то же время достигли 35 035 тысяч рублей, если определить стоимость содержания всего в 3 копейки в день. Кроме этих миллионов, надо учесть тяжелые последствия отрыва от труда, от семьи, влияние тюремного заключения и пр.
На основании обработки данных отчетов по каждой губернии я попытался выяснить годы постройки различных тюрем. Это удалось сделать лишь в редких случаях, так как большей частью годы постройки их не указаны. Тем не менее и немногие найденные нами сведения показывают, что постоянно встречающиеся указания на ветхость тюремных зданий подтверждаются давностью их постройки.
ВРЕМЯ ПОСТРОЙКИ ТЮРЕМНЫХ ЗДАНИЙ В 1785, 1803, 1811 и 1813 гг. построено по ’одной тюрьме, а
всего 4
За период 1820—1829 гг. построено 16 тюрем
» » 1830—1839 гг. э 5 »
» » 1840—1849 гг. * 7 »
» » 1850—1859 /г. » 15 »
gt; щ ^860—1864 гг.
і 10 *Повидимому, большинство тюрем было построено так давно, что местная губернская администрация не могла установить года их постройки. Отчет по Петербургской губернии признал это, указав, что большая половина тюремных зданий в этой губернии была воздвигнута во второй половине XVIII века.
Эти первые (а вместе с тем и последние) опубликованные в 1865 году правительством сведения о состоянии тюрем должны были произвести на читателя самое отвратительное впечатление. Он не мог не знать, как скверны тюрьмы его родного города, но он, быть может, не предполагал, что таковы тюрьмы повсеместно на всем великом пространстве России — «от хладных финских вод до пламенной Колхиды». Теперь он мог утешать себя, что в очень многих городах тюрьмы еще хуже, чем в его месте жительства.
Использованные нами секретные донесения ревизиров, начиная с 30-х годов, подготовили нас к восприятию самой отвратительной картины состояния тюрем в 60-х годах: остроги и тюремные замки, остававшиеся без ремонта десятки^ет, могли лишь ухудшиться. Но надо признать, что описание некоторых тюрем переносит нас даже в XVII век. Например, администрация Киевской губернии донесла, что арестантские помещения в уездах при становых квартирах находятся даже в погребах и землянках. В отчете употреблены именно эти названия, но, к сожалению, нет описаний, что представляли собой эти земляные тюрьмы-погреба. Правда, не так трудно себе это представить, если принять во внимание, что в Москве, в этой второй, по-тогдашнему, столице империи, арестантское помещение при Екатерининской богадельне было устроено в подвалах, из-под полов которых выступала вода. Пожалуй, не лучше, а еще хуже обстояло дело в первой столице, Петербурге. Сенатор Волоцкой обнаружил в камере тюремного замка для тифозных больных такую сильную течь, что пол был покрыт водой. Он написал министру внутренних дел, а последний ответил, что ему все это известно и еще в прошлом году он трижды писал об этом военному генерал-губернатору.
Министр юстиции подтвердил, что и он видел течь. После этого комитет министров распорядился привести тюрьму в лучший вид. Такова история «дыры» в тюремной крыше: сенатор, два министра (причем один из них — трижды), генерал-губернатор и комитет министров связали свои имена с этой историей наводнения в тюрьме 7 «Дыре» этой повезло; а сколько тюремных крыш продолжало протекать, оставаясь вне взора «недреманного ока» комитета министров?! Подобная же картина была в подвальной одесской тюрьме, где подвал был пропитан сыростью, а своды и потолки потрескались и грозили падением, окна сгнили, полы были проломаны и изгры- заны крысами... Не нужно думать, что подвальные тюрьмы были редким явлением в конце 50-х годов. Указания на них встречаются не один раз, хотя и без описания их «прелестей». Такие тюрьмы существовали, например, в большей части полицейских участков Воронежской губернии.За полным отсутствием специальных помещений тюрьмы устраивались в частных наемных домах, совсем не приспособленных для содержания заключенных. В таких случаях приспособление ограничивалось устройством железных решеток на окнах и иногда изгороди. Переполнение мест заключения доходило до того, что арестанты размещались по коридорам, кухням, баням и даже прямо на дворе.
Так, размещение арестантов по кухням и на дворе происходило в одном из значительных городов Симбирской губернии — в Сызрани. В восьми городах этой губернии устройство тюрем относилось к первой четверти XIX века. За полвека тюрьмы пришли в такую ветхость, что из их стен вываливались гнилые бревна, а частоколы подпирались подставками. В результате администрация губернии должна была признать «довольно значительную смертность» среди арестантов. Соседка Симбирской губернии — Саратовская губерния — сообщила об одиннадцати своих тюрьмах такой общий отзыв: везде теснота, душный спертый воздух, неудобства, ветхость, доходящая до крайности.
В Калужской губернии — одиннадцать острогов, и все, кроме одного, ветхи, в неудовлетворительном состоянии: остроги эти сделались «не местами исправления, а рассадниками преступления».
В северной Вятской губернии некоторые арестантские полицейские помещения представляли собой «темные чуланы», а арестанты, приговоренные к смирительному и рабочему дому, содержались частью в замке, частью в кухне, частью в прачечной богоугодных заведений.
В Тверской губернии — двенадцать тюремных замков. Все они сырые и холодные, с плохо устроенными печами, дверями и рамами, с плохой вентиляцией. Зловоние распространено по тюрьмам, так как из ретирадов жидкость растекается по полу. Никаких мастерских нет. Полицейские арестные помещения в Твери сыры, темны, холодны, зловонны и грязны, зимой в них промерзают стены. Арестанты валяются на полу, не получают горячей пищи, сидят по нескольку месяцев в ожидании допросов. По селам арестантские помещения становых управлений обычно размещена в банях или ветхих избах. Всюду холод и голод,
По многим губерниям отмечалось отсутствие тюремных больниц, и заболевшие оставались среди здоровых. Отсутствие мастерских для работ было почти общим явлением. Наблюдалось даже смешение заключенных обоего пола в одной тюрьме (город Чебоксары Казанской губернии).
В большинстве губерний состояние тюрем характеризовалось словами: «жалкое», «неудовлетворительное», «крайне неудовлетворительное», «совершенно неудовлетворительное» и т. п. Как редкое исключение попадаются удовлетворительные характеристики для отдельных тюрем, но не было ни одной тюрьмы, которая была бы признана в прекрасном состоянии или даже в хорошем. Высший балл оценки был — удовлетворительно.
Из отчетов с мест можно заключить о сложной и развитой системе тюремного заключения. Для примера приведем наименование мест лишения свободы в Москве. Их был целый десяток: 1) тюремный замок, или острог, 2) пересыльный замок, 3) смирительный дом, 4) рабочий дом, 5) новая временная тюрьма, или «яма», 6) отделение в здании присутственных мест, 7) арестное помещение при Екатерининском богадельном доме, 8) тюремное помещение при мещанском обществе, 9) арестантские роты гражданского ведомства и 10) арестантские помещения при полицейских частях города. Однако не только стройной системы лишения свободы, но вообще никакой системы не существовало. Названий мест заточения было много, но в действительности различия между тюремным режимом этого десятка тюрем было мало. Рабочий дом не отличался от смирительного. Тюремный замок, или острог, и арестантские роты гражданского ведомства не были между собой глубоко различны. Преимущественно целям предварительного содержания служили арестные помещения при полиции, но не исключительно. Специальным целям служила пересыльная тюрьма как центральный этап. Малоблагозвучное название «яма» служило вывеской долговой тюрьмы для несостоятельных должников. Назначение других названных мест заключения не было определено точно, и они служили целям как предварительного заключения, так и наказания. На практике здесь должны были возникать затруднения и путаница.
Не будем приводить других официальных материалов о состоянии тюрем, чтобы не повторяться. К сожалению, описания, принадлежащие самим бывшим заключенным, за 60-е годы почти совсем отсутствуют. Припомним приведенные в начале этой главы слова Герцена о том, что настоящую тюрьму, русский суд и русскую полицию знают лучше всего мужик, дворовый, мастеровой и мещанин. Представители «низших» классов населения, начиная со второй половины 60-х годов (после законов 19 февраля 1861 г., 17 апреля 1863 г. и 20 ноября 1864 г.), потекли в остроги, арестантские роты, тюрьмы и арестные дома настоящим потоком. Поток этот прошел через всевозможные места заключения, не оставив, к большому сожалению, никакого следа в литературе по истории тюрьмы.
За 60-е годы русская тюрьма не имела такого историка, каким был за 50-е годы Достоевский, а за 80-е и йачало 90-х годов — Мельшин. Поэт, переводчик и романист Михайлов оставил в своих записках описание сибирских острогов в 1862 году. Но это были картины, виденные им мимоходом, когда его везли в Сибирь. Они совершенно совпадают с общей, уже известной нам по результатам правительственной анкеты, картиной состояния тюрем. Лишь вместо сухого языка чиновничьего донесения в них слышен негодующий голос возмущенного человека. В тобольском остроге Михайлов совершил обход различных помещений, в том числе кандального отделения. Он ходил іпо острогу как по страшным кругам дантовского ада. Говоря о своих впечатлениях от такого осмотра переполненной тюрьмы, Михайлов писал: «Как бы ни были преступны и черны душой все эти несчастные, набитые тут, как звери в клетку, в душе не возбуждается ничего, кроме жалости к ним. Христианское законодательство наше не понимает, что оно только портит и нравственно ухудшает своими мерами преступников, вселяя в них ожесточение и ненависть к человеческому обществу» 7
У Данте самым страшным кругом ада был девятый, глубже всех лежавший. В тобольском остроге таким девятым кругом оказался чердак тюрьмы с клейменными и закованными в кандалы каторжанами. «Кроме сырости, помещение кандальных лишено всяких удобств. Под низкими сводами, где только можно распрямиться стоя, не устроено даже нар. Это чердачное отделение состоит из нескольких комнат, большей частью небольших, соединенных между собою арками сводов. Это еще хорошо: будь тут двери, которые бы затворялись, воздух был бы ужасный. Он уж и теперь никуда не годится. В других отделениях устроены хоть отдушины, которые его очищают немного, а здесь и этого нет. Все арестанты помещаются на полу. Из опасения ли драки или просто из пренебрежения к этим несчастным тут нет ни стола, ни стула. У редкого подостлан под себя потник или войлок. В любом зверинце лучше содержатся звери... Духота, жалкии полусвет, грязь, голодание, нищета, унижение, все эти исправительные меры нашего законодательства являлись тут в полном своем значении» [271].
Эти «исправительные меры» в виде голодания, грязи, нищеты* унижения были неразлучны с царским острогом за все время егб существования. Они перешли и в последующий период историй царской тюрьмы.
За четыре года до сделанного Михайловым описания кандального отделения в тобольском остроге здесь была обнаружена еще более тяжелая картина — приковывание арестантов к стенам острога на много лет. Об этом я узнал из любопытнейшего архивного дела, в котором оказалось совершенно необычное подложное заявление шефу жандармов, сыгравшее большую роль в деле освобождения нескольких человек от приковывания их к острожным стенам.
В ноябре 1857 г. в III отделение поступило письмо за подписью епископа тобольского Феогноста с просьбой довести его сообщение до сведения императора. Епископ писал, что в тобольском остроге содержатся одиннадцать арестантов, осужденных к приковыванию на разные сроки к стене, а затем к пожизненному заключению в ножных кандалах. Эти несчастные болеют и безвременно умирают, а местное начальство, несмотря на неоднократные обращения к нему епископа, не принимает никаких мер к облегчению участи арестантов. Было произведено расследование, и после доклада царю было повелено облегчить участь 15 таких арестантов: способные к труду были отправлены в Нерчинск, а неспособные должны были содержаться лишь в ножных оковах, с учетом времени их приковки к стене и с определением сроков ношения ножных кандалов. Из приложенного списка видно, что приковывание к стене цепями произведено в период 1843—1855 гг., на сроки от четырех до десяти лет за убийство, побег с каторги и бунт. Когда епископу было сообщено о «монаршей милости» арестантам в удовлетворение его ходатайства, он поспешил ответить, что никогда и никому такой просьбы не писал. Очевидно, пастырь, твердо помня текст священного писания: «несть бо власть, аще не от бога» и «всяких властем предержащим да повинуется», спокойно проходил мимо прикованных к стене людей. Однако подлог достиг цели: признано было неудобным снова сажать на цепь арестантов, освобожденных от нее
По счастливой для истории царской тюрьмы случайности до’ нас дошло описание ужасного зрелища людей, прикованных цепями к тюремной стене. Оно составлено одной посетительницей острога в Тобольске за несколько лет до привоза в этот город поэта-каторжанина Михайлова. Тогда острог помещался в другом старинном здании, по соседству с которым была выстроена новая тюрьма, описанная Михайловым.
Автором воспоминаний, которые мы сейчас приведем, является некая Францева; ей показывал тюрьму ее отец. Мы приведем слова Францевой не в пересказе, а в подлиннике, чтобы полнее и точнее передать впечатления автора:
«Проходя по полутемному коридору, по бокам которого были устроены отдельные в три аршина каморки, я видела, что у притолок каждой из них стояли, точно мертвецы, бледные, исхудалые, несчастные заключенные, смотревшие на нас тупым безжизненным взглядом, как бы спрашивая: «да зачем это вы явились в наши живые могилы?». Внутренность каморки вмещала кровать и деревянную табуретку. Привинченная же одним концом тяжелая цепь к углу каморки, а другим концом к ноге несчастного заключенного давала ему возможность делать лишь три шага до порога своей каморки. В одной из них лежал больной водянкой, и грубая цепь все-таки не выпускала его из своих оков. Повиснув тяжело с ноги несчастного, она лежала частью на полу, и при малейшем его движении не давала ему забыться. Несчастные так и умирали тут. Одна только смерть освобождала их от этих вечных уз. До сих пор, хотя прошло уже более 30 лет, не могу без особенно тяжелого чувства вспомнить этих заживо погребенных существ» 7
Так на десятки лет запечатлелась в памяти очевидицы эта страшная картина величайшего издевательства над человеком. Автор мог дать описание лишь внешнего вида прикованных к тюремной стене людей... К сожалению, мы никогда не узнаем об их внутренних переживаниях. Это были осужденные из числа крестьян и рабочих, которые не писали своих тюремных воспоминаний. Но показателями этих внутренних переживаний являются тюремные бунты на почве сопротивления заковыванию в кандалы, приковыванию к стене, бритью половины головы и пр. Уже в первом томе книги я приводил пример такого бунта целой тюрьмы в защиту шести арестантов, посаженных на стенные шейные цепи (т. I, § 42). В середине XIX века арестанты оказывают сопротивление применению к ним уже и менее тяжелых мер. Так, например, в 1854 году херсонский губернатор доносил'Николаю I о вооруженном сопротивлении всей тюрьмы в городе Сумах, когда администрация задумала обрить головы нескольким заключенным. Тюремная стража вынуждена была в полном своем составе бежать
из тюрьмы. Тюрьма была приведена в покорность в результате настоящего похода на нее, в котором принимали участие вооруженная инвалидная команда, чины городской полиции, наличные члены Попечительного о тюрьмах общества, два священника, предводитель дворянства, губернатор [272]. В другом случае подготовлялось убийство генерал-губернатора за его приказания обрить арестанта [273].
Царизм всегда очень крепко держался за всякие цепи, кандалы и оковы разной формы и различных названий. Он торговался за их тяжелый вес и очень неохотно сбавлял этот вес по фунтику под напором общественного мнения и протестов самих арестантов. Создавалось впечатление, что царское правительство видело в стенных острожных цепях, в ручных и ножных кандалах, в железном пруте и цепи для ссыльных свою силу и опору. Показателем такого отношения к кандалам служит наложение их вопреки закону на декабристов, петрашевцев и на других государственных преступников из числа дворян: царизм открыто и нагло попирал свои законы из опасения побега его врагов. Что же касается рабочих, крестьян и вообще так называемых «неизъятых от телесных нака-д заний», то для них кандалы применялись до конца существования царизма: только с его свержением спали оковы с их ног и рук [274].