§ 5. ОБЩАЯ ТЮРЕМНАЯ ИНСТРУКЦИЯ 28 ДЕКАБРЯ 1915 ГОДА

Общая тюремная инструкция явилась, можно сказать, последним словом царизма в области тюремного законодательства. Она была утверждена 28 декабря 1915 г. министром юстиции Хвостовым, стяжавшим себе славу полным пренебрежением к юстиции.

Утверждению инструкции в 1915 году предшествовало ее применение на практике в виде опыта с 1 марта 1912 г/Проект тюремной инструкции, созданный в эпоху усиленной реакции, подвергался тем влияниям, которые оказывала на всю жизнь России первая мировая война. Поэтому в инструкции одновременно имеются и очень громкие призывы к гуманности и полное попрание всякой человечности^/

Впрочем, в некоторых случаях, когда инструкция приглашала чинов тюремной администрации не нарушать правил человеколюбия, она спешила предупредить этих чинов, чтобы они отнюдь не допускали «бездействия и нерадения» в деле поддержания тюремной дисциплины. Именно так была формулирована ст. 4, требовавшая от чинов тюремной администрации «верности присяге его императорскому величеству, не страшиться опасностей, не допускать корыстных или личных побуждений, нарушения правил чести и человеколюбия, отнюдь не проявлять бездействия и нерадения, не превышать предоставленной власти».

Итак, на первом месте стояли требования быть верным присяге и не страшиться опасности. На практике это означало проявить свою смелость над безоружными людьми, закованными в кандалы, стрелять в них без всяких оснований, например, даже при их подходе к окну. На последнем месте в цитированной нами статье стояло требование не «превышать пределов власти». Для правительства бездействие власти было опаснее, чем превышение власти.

Упоминание о человеколюбивом отношении к заключенным звучало лицемерно в условиях существования царской тюрьмы, где были сохранены наказания розгами и темкым карцером.

Неизвестно, как инструкция примиряла требования человеколюбия с розгами, но она рекомендовала при разрешении вопроса о телесном наказании принимать во внимание «степень виновности, умственного развития и нравственной чувствительности» арестанта. Но нравственной чувствительности больше всего недоставало самому законодателю: розги просуществовали до последнего дня царизма.

Эта инструкция, выработанная на практике самого разнузданного попрания человеческого достоинства и ничем не ограниченного произвола тюремной стражи, говорила о человеколюбии несколько раз. Так, например, ст. 87 предписывала: «С арестантами чины тюремной стражи обходятся человеколюбиво, спокойно и справедливо, строго требуя от них соблюдения установленного порядка, употребление бранных слов ни при каких условиях недопустимо». Эти слова о спокойном и справедливом отношения к заключенным, о запрещении тюремной администрации употреблять «бранные слова» были насмешкой над тюремной действительностью. В тюрьме, как мы увидим из описания состояния мест заключения в царской России XX века, не приходилось искать «спокойствия». Тюремная администрация, начиная от стражи и кончая начальниками тюрем, часто не употребляла других слов, кроме бранных. Какой бы то ни было «законный порядок» не мог быть установлен в местах заключения в силу самого государственного строя и общего режима в стране. Он в корне пресекался произволом тюремной администрации. Это подтверждает текст самой инструкции. Так, например, ст. 133 дала, казалось бы, исчерпывающий перечень документов, необходимых для принятия заключенных в места лишения свободы. Но следующая статья разрешала прием заключенных и без этих документов при условии истребования их по истечении суток и сообщения об этом товарищу прокурора. Однако инструкция не предусматривала возможности отказа принять заключенного без надлежащего документа.

В полном соответствии с ролью православной церкви в царской России инструкция отводила в тюрьмах большую роль православному духовенству.

Специальная глава инструкции (VII) говорит о духовно-нравственном и просветительном воздействии на арестантов. Само собой разумеется, что было обращено большое внимание на недопущение в тюрьму ничего, что казалось правительству политически подозрительным. Поэтому инструкция 'оставила в силе известное нам предписание выдавать периодические издания заключенным лишь по истечении одного года после их выхода в свет. Статья 246 инструкции запрещала в устраиваемых для арестантов чтениях и беседах «касаться событий текущей политической и общественной жизни». Не надо забывать, что это запрещение касаться вопросов политической и общественной жизни делалось в стране, где в то время уже был так называемый «конституционный» строй. Книги, хотя бы и прошедшие через цензуру, могли поступать в тюремную библиотеку лишь с разрешения тюремного инспектора.

Культурно-просветительная самодеятельность заключенных не допускалась, и ст. 246 разрешала лишь духовные песнопения, всякое же другое пение подходило под ст. 171, которая запрещала его наряду с недопущением «игр, криков, ссор и брани».

Несмотря на то, что на практике очень трудно было обходиться в сношениях с арестантами без их представителей, инструкция провозглашала: «арестантам ни в коем случае и ни для каких целей не разрешается «меть своих старост и уполномоченных» (ст. 173).

Инструкция обходила молчанием такие важные вопросы, как охрану здоровья заключенных при их труде, и в то же время изобиловала целым рядом мелких предписаний вроде требования умываться и причесываться утром, мыть руки перед обедом, раздеваться на ночь, ставить обувь на полу, в ногах, у койки и пр.

(ст. ст. 158, 159, 165).

Тот старый дух, который характеризовал все тюремное законодательство царской России, особенно выявился в постановлениях о дисциплинарных наказаниях в местах лишения свободы. Несмотря на борьбу самих заключенных и общества против розог, инструкция не сделала действенных попыток ограничить область применения телесных наказаний. Ни в коем случае нельзя считать рекомендацию инструкции принимать во внимание при наказании розгами степень нравственной чувствительности заключенного попыткой ограничить их применение. Показательно и зловеще звучит распространение порки даже на содержащихся в больницах.

Хотя закон 23 мая 1901 г. отменил наложение оков в віиде дисциплинарного наказания, инструкция знает применение их на практике под предлогом общественной безопасности. Один из ответственных работников Главного тюремного управления, Лучин- ский, вполне оправдывал это соображением целесообразности.

Настоящим пропагандистом наказания темным карцером был этот же Лучинский, который укреплял эту дисциплинарную меру на практике. Он с жаром провозглашал: «Тьма делает человека более чувствительным к свету; невольная бездеятельность возбуждает в нем жажду жизни, движения, работы; тишина заставляет его глубоко вдуматься в свое «я», в окружающие его условия, в свое прошлое и настоящее и подумать о будущем...» [8]. Автор убеждал читателей правительственного органа — «Тюремный вестник», — что темный карцер даст наказанному новые силы «нести свой крест». Надо удивляться наглости этой жестокой проповеди под флагом возрождения человека к новой жизни в тех карцерах, где заключенные заболевали туберкулезом, ревматизмом и преждевременно умирали. Об этом мы узнаем из последующего описания состояния тюрем.

Тюремная инструкция 1915 года с ее разделом о дисциплинарных наказаниях очень недалеко ушла от своей предшественницы— инструкции 1831 года, о которой мы писали во втором томе нашей работы. Но новая инструкция пошла еще дальше в установлении такого тюремного режима, который сближал тюрьму с военной казармой эпохи царизма. Отсюда вытекало требование обучать заключенных военному строю (ст. 166) и превращение прогулки в военную маршировку; заключенные должны были ходить ровным шагом на расстоянии 10 или 5 шагов друг от друга, смотря по тому, содержались ли они в общих или одиночных камерах.

Общая тюремная инструкция уделяла много места таким мелочам распорядка в тюрьмах, которые совсем не заслуживали внимания, и в то же время обходила молчанием вопросы большой принципиальной: важности. В виде примера можно указать на главу о тюремной гигиене. Вместо установки правил о кубатуре воздуха вломещвнияХг занятых арестантами, о смене белья и т.

Такой важный вопрос, как вопрос о питании в тюрьме, разрешался на бумаге выдачей заключенным горячей пищи два раза в сутки с тем, чтобы их пища не отличалась в значительной степени от пищи местного простонародья. Эти слова «в значительной степени» открывали для тюремной администрации возможность ограничивать пищу заключенных тем более, что «местное простонародне» питалось неодинаково. Питание заключенных не ставилось в зависимость от тяжести труда.

Труд в тюрьме являлся обязательным лишь для определенных групп тюремного населения, а именно — для осужденных на каторжные работы, в исправительно-арестантское отделение, а из приговоренных в тюрьму — для осужденных за кражу, присвоение или растрату (ст. 217). Работы разделялись на доходные, хозяйственные и внешние, но на последние не допускались заключенные по обвинению в государственном преступлении, и это отягчало положение последних в тюрьме.

Общая тюремная инструкция не внесла в дело управления тюрьмою ничего нового. Узаконялась прежняя практика попрания человеческого достоинства и личности заключенного. И это последнее слово царизма в деле тюремного управления явилось лишь эхом предшествующего тюремного законодательства !.