§ 2. Штурм Екатеринодара и гибель генерала Корнилова
После объединения двух отрядов атака Екатеринодара была решена. Вера в Корнилова, в удачу, связанную с его именем, достигает абсолюта, по словам корниловца полковника М. И. Бояринцева, появление Командующего
1127
Армией на поле боя «удесятеряло» силы бойцов.
Армия не сомневалась в успехе дальнейшего похода. Екатеринодар был, по словам Деникина, для белогвардейцев своим Иерусалимом, который влек своей «необыкновенной притягательной силой». Овладение Екатеринодаром символизировало для добровольцев «конец своим мучениям, прочную почву под ногами и начало новой жизни. Почему - в этом плохо разбирались, но верили, что так именно будет».[1126] [1127] 23 марта начальник штаба генерал Романовский сообщил Корнилову о намечающемся в армии расколе на две партии - монархистов и республиканцев. Известие это сильно взволновало Командующего. Адъютант Корнилова, Хан Хаджиев, вспоминал о реакции Командующего, по привычке обвинившего во всех бедах Алексеева, якобы, «вождя», по утверждению Корнилова, монархистов в армии. Корнилов заявил о том, что собирается «почистить» армию после взятия Екатеринодара.[1128] «Чистку» в добровольческих рядах Корнилову осуществить не пришлось - ему оставалось жить всего 8 дней, думается, однако, другое: в случае взятия Екатеринодара и при победоносном завершении I Кубанского похода Корнилов нашел бы возможность для окончательного разрыва своего вынужденного альянса с Алексеевым.В Новодмитриевской Добровольческая армия простояла целую неделю - с 17 по 24 марта. За время этой стоянки генерал Корнилов произвел переформирование Добровольческой армии, включив нее части отряда В. Л. Покровского. Войска были сведены в три бригады, 1-я - генерала Маркова, состоявшая из офицерского добровольческого и стрелкового кубанского полка; 2-я - генерала Богаевского (Корниловский ударный и Партизанский полки); и 3-я, под командой генерала Эрдели, объединившая все конные части.[1129] [1130] [1131] Для штурма Екатеринодара требовалось сначала переправить армию через Кубань. Для этого в свою очередь нужно было захватить переправу через реку. На пути к ней белогвардейцам пришлось выдержать тяжелейший бой у железнодорожной станции Георгие-Афипской, в котором Добровольческая армия понесла самые серьезные за все время похода 1131 потери. Марковцы потеряли убитыми и ранеными 150 человек, а 1132 корниловцы - 50 человек. Тяжелое впечатление от боя немного скрасило то обстоятельство, что конной бригаде генерала И. Г. Эрдели удалось захватить паромную бригаду через Кубань у станицы Елизаветинской. Переправив через Кубань силы Добровольческой армии, 28 марта Корнилов начал штурм Екатеринодара. Прекрасно понимая, что предстоящий бой - самый важный, Корнилов пошел на беспрецедентный шаг: в Елизаветинской Л. Г. Корнилов отдал приказ о мобилизации казаков окрестных станиц в Добровольческую армию,[1132] что в корне противоречило изначальной идее всего движения. Численность защитников Екатеринодара по советским источникам насчитывала 35 тысяч бойцов, под общим командованием А. И. Автономова.[1133] [1134] Вероятно, завышенную цифру приводит в своих воспоминаниях и один из руководителей обороны города А. А. Романенко - 1135 80 тысяч человек. Обстановка в кубанской столице была тревожная, во избежание паники в городе были запрещены разговоры о генерале Корнилове и его армии.[1135] Для демонстрации того, что Екатеринодар не будет взят противником, работа заседавшего в здании Ревкома II-го Кубано- Черноморского областного съезда Советов, открывшегося 1 апреля по 1137 новому стилю, не была прекращена. Среди заседавших делегатов было 450 большевиков, левых эсеров - 96, беспартийных 32, максималистов - 4, интернационалистов - 3, коллективистов - 3, индивидуалистов - 2, «и еще каких-то коммунистов - 3... Основной решающей и подавляющей фракцией была фракция большевиков», - вспоминал кубанский коммунист В. 1138 Черный. Понятное дело, что главным фактором, влиявшим на работу съезда, были бои с армией Корнилова, и это «несомненно, накладывало отпечаток некоторой неорганизованности, чтобы не сказать больше - анархии».[1136] [1137] [1138] Съезд, несмотря на артиллерийскую канонаду у самого города, обсуждал вопросы строительства Советской власти на Кубани. Часть делегатов была послана на фронт.[1139] «Делегаты съезда днем сидели в окопах, а ночью заседали», - написал об обороне Екатеринода советский историк Н. Л. Янчевский.[1140] Непрекращающаяся, несмотря ни на что, работа съезда, как вспоминал участник обороны Екатеринодара А. Х. Федин, оказывала «громадное моральное воздействие на наших бойцов».[1141] Объективно говоря, горожане боялись прихода Корнилова и его армии, и защищали столицу красной Кубани с невиданным прежде ожесточением. Это было время гражданской войны на истребление - не щадили друг друга в бою ни красные, ни белые. Поэтому жители Екатеринодара обоснованно опасались вспышки белого террора после падения города. Как следствие, защита Екатеринодара стала общим делом. Что же касается белых, то добровольцы планировали взять Екатеринодар силами, уступавшими противнику по численности не менее, чем в 6 раз. Здраво рассуждая, можно говорить, что добровольцы при подобном соотношении сил могли рассчитывать только на чудо,[1142] однако необходимо помнить, что на стороне белых были выучка, вера в своего командующего и невероятная воля к победе. В успехе никто из добровольцев не сомневался.[1143] Проделавший с Добровольческой армией Ледяной поход думец Л. В. Половцов с горечью вспоминал: «радость объединения [Покровского и Корнилова. - Авт.], имена известных всем генералов, непрерывные удачи добровольцев, - все это так воодушевляло, что люди забыли о существовании науки - арифметики».[1144] Однако, о ней напомнили последующие события. По распоряжению Корнилова штурмовать Екатеринодар было поручено лишь силам бригады Богаевского (примерно три с половиной тысячи бойцов), в то время как бригада генерала Маркова была оставлена для прикрытия обоза и переправы.[1145] Марков был в бешенстве, опасаясь, что попадет к «шапочному разбору»,[1146] [1147] удары знаменитой нагайки генерала без 1148 r устали сыпались и на лошадей, и на возниц, но драгоценное время было потеряно. 1152 военачальника», в то время как И. Н. Гребенкин куда более скептически относится как к самому стилю руководства Корниловым армией, так и к правильности его решений. Так, по словам исследователя, «... рискованные, граничащие с авантюрой решения, не могли компенсировать усиления противника по мере его организации. Непонимание или неверная оценка окружающей обстановки, которые, как известно, не были исключительным явлением в деятельности Корнилова, вели к увеличению потерь, а в итоге 1153 поставили армию на грань гибели». Как бы то ни было, но свою изначальную задачу - довести армию до Екатеринодара - Корнилов- полководец выполнить сумел, решить более сложную задачу - овладеть столицей Кубани - ему не позволил целый ряд обстоятельств, одно из которых было подлинным «форсмажором» - смерть. К вечеру 28 марта войска полковника Писарева овладели предместьем Екатеринодара. В штабе армии, расположившегося в здании образцовой фермы Екатеринодарского сельскохозяйственного общества, царило ликование, поскольку еще никогда большевики, потеряв окраину города, не принимали боя внутри города или станицы.[1153] Желая форсировать события, Корнилов начал постепенно, по частям, вводить в бой силы бригады генерала Маркова.[1154] Развить успех добровольцам, однако, не удалось. 1157 уже кадеты!», люди Казановича отвечали: «Их-то нам и надо!» Казановичу удалось вернуться в расположение Добровольческой армии. Удача лишь на миг повернулась лицом к добровольцам. Момент для взятия Екатеринодара был упущен. Однако корниловцы, отчаянную храбрость которых советские авторы намеренно ошибочно пытались 1158 объяснить опьянением, продолжали штурм города. Войска белых понесли огромные потери, в числе прочих был убит, поднимая свой полк в атаку, любимец Командующего - командир Корниловского ударного полка подполковник М. О. Неженцев, один из лучших добровольцев.[1158] Смерть Неженцева произвела на всех тяжелое впечатление, Корнилова же она просто потрясла: несмотря на разницу в возрасте и положении Неженцев был близким другом Командующего.[1159] В тот же день, 30 марта, командиром Корниловского полка была назначен полковник А. П. Кутепов, последний командир Лейб-Гвардии Преображенского полка.[1160] Кутепов принял корниловцев, когда в составе полка оставалось всего 65 штыков. По приказу Корнилова, в состав полка было влито 350 казаков Новомышастовской станицы под командой полковника Шкуратова.[1161] Со всей очевидностью выяснилось, что у белых больше не осталось резервов, в то время как к большевикам продолжали непрерывно подходить подкрепления. 30 марта выдался день относительного затишья. Впервые после Ольгинской генерал Корнилов собрал Военный совет, как выяснилось, последний в своей жизни. На совещании высших начальников армии присутствовали генералы Алексеев, Романовский, Марков, Богаевский и Деникин.[1162] Настроение у всех членов совещания было тяжелое, подавленное. Марков, измученный двумя бессонными ночами, задремал, склонив голову на плечо начальника штаба армии генерала И. П. Романовского. Остальные генералы также едва пересиливали себя, чтобы не последовать примеру Маркова.[1163] Корнилов заявил: «Положение действительно тяжелое, и я не вижу другого выхода, как взятие Екатеринодара. Поэтому я решил завтра на рассвете атаковать по всему фронту. Как ваше мнение, господа?».[1164] Все генералы ответили отрицательно, в очередной раз в походе не согласившись с «Хозяином», как называли Корнилова ближайшие приближенные.[1165] По иронии судьбы поддержал мнение Корнилова лишь Алексеев, предложивший отложить штурм на 1 апреля, чтобы войска могли отдохнуть в течение суток. Корнилов согласился. И Деникин, и Богаевский вспоминали, что у них создалось впечатление о том, что совещание было созвано Корниловым лишь для того, чтобы убедить старших начальников армии в неизбежности нового решительного штурма Екатеринодара.[1166] Участники совета разошлись сумрачные. Рассказывали, что Марков, вернувшись в свой штаб, сказал: «Наденьте чистое белье, у кого есть. Будем штурмовать Екатеринодар. Екатеринодара не возьмем, а если и возьмем, то погибнем».[1167] Оставшийся после совещания вдвоем с Корниловым Деникин, на заданный напрямую Командующему вопрос об обоснованности решения о штурме Екатеринодара, получил ответ о том, что Корнилов своему решению штурмовать Екатеринодар изменять не собирается. Если Екатеринодар не будет взят, заявил Корнилов, ему «останется пустить себе пулю в лоб». В ответ на реплику Деникина о том, что Корнилов не имеет права покончить жизнь самоубийством и бросить на произвол судьбы тысячи раненых, Командующий заявил, что в случае его смерти армию выведет из окружения А. И. Деникин. Выслушав последнюю фразу Корнилова, Деникин воскликнул: «Если генерал Корнилов покончит с собой, то никто не выведет армии - она вся погибнет».[1168] Тут разговор Деникина с Корниловым кто-то прервал, и генералам уже никогда не суждено было его докончить. Неизвестно были ли слова Корнилова о самоубийстве правдой, как предполагают некоторые мемуаристы,[1169] или же Командующий, как утверждал его адъютант, «никогда не думал застрелиться при неудаче штурма Екатеринодара, а хотел 1171 отдать свою жизнь впереди своих сыновей добровольцев». По словам Хаджиева, Корнилов говорил о том, что добровольцы должны взять Екатеринодар, ибо «Отступление поведет к агонии и немедленной гибели армии. Если уж суждено погибнуть, то погибнем с честью в открытом 1172 бою!» Схожие слова Корнилов говорил и генералу Б. И. Казановичу: «Конечно, мы все можем при этом погибнуть, - говорил Командующий, - но, по моему, лучше погибнуть с честью. Отступление тоже равносильно гибели: 1173 без снарядов и патронов это будет агония». Сложно сказать, кто был тут прав: генерал Корнилов, или советские историки, видевшие в решении Корнилова о генеральном штурме Екатеринодара лишь «акт отчаяния», а не проявление «элементарного благоразумия».[1170] [1171] [1172] [1173] [1174] А можно ли вообще применять категорию «благоразумие» в отношении Гражданской войны? Необходимо сказать, что в системе Добровольческой армии генерал А. И. Деникин занимал должность помощника Командующего армией, на которую его назначил Корнилов. Как заметил сам Деникин, функции у него как помощника Корнилова были довольно неопределенные. В основе же назначения лежала, как выразился Деникин, «жуткая» идея - 1175 преемственность. В случае гибели Корнилова Деникин должен был занять его место. По справедливому замечанию академика Ю. А. Полякова, первым среди российских историков занявшегося изучением деникинских «Очерков русской смуты», предусмотрительность эта «оказалась не лишней».[1175] Деникин стал преемником Корнилова еще до окончания Первого кубанского похода. Думается, что доля правды есть в высказывании А. И. Ушакова и В. П. Федюка, биографов Корнилова, предположивших, что Деникин был назначен на пост заместителя командарма «исключительно потому, что был старшим по прежде занимаемой должности из всех наличных генералов (не 1177 считая, разумеется, Алексеева)». Однако, не игнорируя этот формальный момент (все-таки Деникин был начальником штаба Верховного Главнокомандующего, Главнокомандующим Юго-Западным фронтом), нельзя забывать и того, что выступления А. И. Деникина против политики Временного правительства в отношении армии, многочисленные патриотические речи снискали ему большую известность в офицерской среде. Имя Деникина традиционно называлось вторым среди участников корниловского выступления - естественно, после самого генерала Корнилова. Вряд ли, Корнилов склонен был недооценивать Деникина или же видеть его просто в роли статиста в системе Добровольческой армии. Утерявший где-то чемодан с теплой одеждой Деникин, шагал по снегу в штатском городском костюме и в сапогах с рваными подошвами. Результат не замедлил сказаться: сначала простуда, а затем и тяжелая форма бронхита, уложившая на некоторое время генерала в повозку, тащившуюся в обозе. Как следствие, Деникин, одна из харизматичных фигур русского генералитета Первой мировой войны, в толще армии известен не был, не принимая 1178 никакого заметного участия в командовании войсками. Среди добровольцев уже наметились свои кумиры, первым из которых был еще не достигший своего сорокалетия генерал С. Л. Марков, бригада которого после штурма оставалась наиболее боеспособной и многочисленной. Наступило утро 31 марта, последнее утро в жизни Корнилова. Поднявшись около 5 утра, генерал попрощался с телом своего любимца Неженцева; в половину седьмого Корнилов принял Богаевского - по- [1176] [1177] видимому, последнего, с кем он беседовал. Выслушав его невеселый доклад, Корнилов сказал как бы про себя: «А все-таки атаковать Екатеринодар необходимо: другого выхода нет...».[1178] Большевики уже давно пристреливались к ферме, расположенной на высоком отвесном берегу Кубани и служившей отличной мишенью. С каждым днем обстрел все усиливался.[1179] [1180] К тому же о том, что в здании фермы находится штаб Добровольческой армии, советскому командованию сообщил перебежчик Малек - рабочий города Екатеринодара. По приказу 1181 комполка Д. П. Жлобы по дому был открыт ожесточенный огонь. Просьбы, обращенные к Корнилову, о том, что штаб надо перенести куда- нибудь в другое место, успеха не имели. Утром 31 марта линия разрыва снарядов стала подходить вплотную к дому Верховного. Один из снарядов убил трех казаков. Отчаявшийся адъютант Корнилова, Хан Хаджиев, в очередной раз попросил Л. Г. Корнилова решиться на перевод штаба, «так как большевики хорошо пристрелялись.». Корнилов произнес «А!», вошел в дом и склонился над картой. Хан Хаджиев вспоминал, что ему показалось, что Л. Г. Корнилов хотел отдать приказание о переводе штаба, но «мгновенно забыл о нем».[1181] Примерно в 7. 20 утра граната, пущенная красной батареей под командованием матроса Рогачева,[1182] пробила стену возле окна комнаты Корнилова и ударилась об пол под столом, за которым он сидел.[1183] [1184] Взрывной волной генерала ударило о стенку печи, напротив которой он 1185 сидел, а сверху рухнуло несколько балок перекрытия. Первыми в комнату вбежали генерал Б. И. Казанович и адъютант Корнилова В. И. Долинский. Когда дым в комнате немного рассеялся, их взору предстал Корнилов, «весь покрытый обломками штукатурки и пылью. Недалеко от виска была небольшая ранка, на вид неглубокая, на шароварах большое кровавое пятно», - вспоминал Казанович.[1185] Корнилов порывисто дышал. Через 10 минут, не приходя в сознание, генерал Корнилов скончался. Смерть наступила, вероятнее всего, именно от сотрясения, поскольку тяжелых ранений не было.[1186] Вероятно, у Лавра Георгиевича не выдержало сердце.[1187] Сквозь слезы Деникин произнес: «Я приму командование!»[1188] Весть о гибели Корнилова, сколь возможно долго старались скрыть от армии.[1189] Сделать это, конечно, не удалось, а вскоре уже к телу Корнилова началось настоящее паломничество - добровольцы считали необходимым поклониться любимому вождю, не скрывая своих слез.[1190] Доброволец Р. Б. Гуль вспоминал о том, что новость о гибели Корнилова «У всех вырвала из души последнюю надежду».[1191] Армия осталась точно тело без души.[1192] Кубанец Д. Ф. Сверчков, позднее перешедший на сторону Советской власти и утаивший в автобиографии факт своего участия в Ледяном походе Добровольческой армии,[1193] так запечатлел в своих воспоминаниях утро 31 марта: «Прошла ночь. Настало утро 31 марта (ст. ст.). Из штаба сообщали, что положение «без перемен», и эти известия заставляли болезненно сжиматься сердце. И вот, когда мы, охваченные тяжелыми думами, сидели во дворе занятого нами домика и обсуждали будущее, пришел один из чинов нашего отряда, бледный, с перекошенным лицом, и тихо сказал: «четверть часа назад убит генерал Корнилов»... Воцарилось тяжелое, долгое молчание. В течение нескольких минут никто не произнес ни звука. Слова были излишни. Это был конец. Конец всему. Конец борьбе так геройски и самоотверженно ведомой кучкой неустрашимых и непобедимых людей...».[1194] «Теперь все кончено», - вспоминал общее настроение в момент известия о гибели Корнилова полковник В. Н. Биркин.[1195] Многие раненые, услышав о смерти Корнилова, начали стреляться - для них всякая надежда на благополучный исход после смерти командарма пропала.[1196] Жизнь вместе с тем продолжалась, генерал Деникин вступил во временное командование армией и в письменной форме составил рапорт о смерти Корнилова генералу Алексееву, единственному оставшемуся в живых члену триумвирата. Узнав о случившемся, Алексеев немедленно прибыл на ферму и своим приказом утвердил генерала Деникина Командующим Добровольческой армией.[1197] Генерал Н. Н. Головин в своей книге «Российская контрреволюция в 1917-1918 гг.» делает акцент на моменте, связанного с вступлением Деникина в должность Командующего, и рассматривает этот эпизод как продолжение не прекратившейся даже после смерти Корнилова борьбы за власть в Добровольческой армии.[1198] По словам Головина, командование армии стремилось «придать заместительству генерала Деникина в командовании Д. А. «легитимный» характер. Исходя из того, что создателем Добровольческой армии являлся генерал Алексеев, естественно было, чтобы он и «назначил» генерала Деникина командующим Добровольческой Армии.».[1199] Деникин назвал соображения Головина по этому поводу «пасквилем». После смерти Корнилова, писал Деникин, «переживавшая трагическое напряжение армия впала в отчаяние. «Конец всему». Эти слова срывались с уст не только малодушных, но и многих храбрых. А павшие духом думали уже о том, как бежать и скрыться... Это был едва ли не самый жуткий момент, навсегда памятный участникам героической эпопеи. И особенно мне, ибо, по званию помощника командующего армией, мне надлежало заменить убитого. Я не хотел и не имел права уклониться, когда армии грозила гибель, но вступал в командование армией временно [подчеркнуто А. И. Деникиным. - Авт.], на поле боя, считая Верховным распорядителем ген. Алексеева и за ним право назначить Командующего. Ген. Алексеев в это время был далеко, в станице Елизаветинской, и потому я послал ему донесение [о смерти Корнилова. - Авт.]. Получив донесение, ген. Алексеев немедленно выехал. Подъехав к штабу, он обратился ко мне. - Ну, Антон Иванович, принимайте тяжелое наследство. Помоги Вам Бог. Таким образом, судьба возложила на меня задачу - спасти Добровольческую армию. И в этот трагический боевой эпизод - простой и ясный по существу, ген. Головин счел возможным привнести свой пошлый и мелочный вымысел».[1200] Ни о какой борьбе за власть, по Деникину, тут и речь идти не могла: “Борьба за власть”. За власть - над кем? Над кучкой добровольцев, окруженных со всех сторон врагом, затерянных где-то в глубине кубанских степей, среди бушующей революционной стихии. Над горстью храбрецов, уже начинавших приходить в отчаяние и спасение которых было более чем проблематично.».[1201] Как бы то ни было, но основоположник Белого движения на Юге России генерал Алексеев санкционировал вступление Деникина в должность Командующего Добровольческой армией. Деникин принял поистине «тяжелое наследство». Тело Корнилова положили в повозку вместе с телом полковника Неженцева. М. В. Алексеев подошел проститься с телом Корнилова. Вражда двух генералов со смертью Лавра Георгиевича уже стала достоянием истории. Алексеев пережил Корнилова всего на полгода. Итак, после гибели генерала Корнилова Командующим Добровольческой армией становится генерал Деникин. Опасения начальника штаба генерала И. П. Романовского, что армия болезненно встретит 1203 назначение Деникина, не оправдались. И если Хан Хаджиев, явно не благоволивший к А. И. Деникину, пишет о том, что «командование генерала Деникина началось недоверием армии к нему, недоверием же ее и окончилось»,[1202] [1203] то нам же думается, что все прошло настолько буднично, насколько и должно было пройти при тех трагических обстоятельствах. После гибели Корнилова армия находилась в шоке, даже более того - в отчаянии, поэтому имя преемника Л. Г. Корнилова восприняла равнодушно. Претензии марковцев на то чтобы командующим армией был назначен генерал С. Л. Марков, были пресечены самим генералом, заявившим о том, что Деникину он верит больше, чем самому себе. Этих слов генерала было достаточно, чтобы все успокоились новым назначением.[1204] Большую роль здесь сыграла и личная дружба Деникина с Марковым, служившим в дни Великой войны начальником штаба в знаменитой «Железной» дивизии А. И. Деникина. И если поначалу Деникин иронично относился к академическому прошлому Маркова, именуя его «профессором», (из уст А. И. Деникина этот эпитет звучал, как насмешка),[1205] то затем феноменальная личная храбрость С. Л. Маркова, вкупе с его чисто человеческими качествами, помогла подружиться этим двум, столь непохожим, людям. Вместе с тем в первые дни авторитет Деникина был достаточно условен, о чем говорила даже пущенная кем-то шутка: «Какая разница между Лавром Георгиевичем и Антоном Ивановичем? Разница небольшая: Лавр Георгиевич вел армию, а 1207 Антона Ивановича ведет армия»! Кто-то из добровольцев говорил, что разница между Корниловым и Деникиным - такая же, как между отцом и отчимом. Понятно, что «отчимом» в первые дни без Корнилова добровольцы могли называть только Деникина.[1206] [1207] Воспоминания о Верховном были еще слишком свежи, и обаяние его имени продолжало действовать на добровольцев даже после смерти генерала. Гибель Корнилова оборвала целую эпоху в истории контрреволюции. Потеря эта была невосполнима. Известный публицист Лоллий Львов писал в одном из некрологов, посвященных смерти генерала, о том, что трагедия Корнилова была в том, что он любил самозабвенно любил Россию в ту пору, когда эта любовь была абсолютно не востребованна Россией и ее народом; только это сделало Корнилова «врагом народа».[1208] В свою очередь, советский автор Ю. Стеклов писал 21 апреля 1918 г. писал о том, что «С Корниловым отходит в историю целая полоса Российской контрреволюции, а пролетариат и крестьянство теперь могут вздохнуть с облегчением.[1209] [1210] Наиболее уничижительная трактовка Корнилова содержится в работе генерала А. А. Брусилова, написавшего о том, что Л. Г. Корнилов был «своего рода Наполеон, но не великий, а малый», «полководцем не был и по свойству своего характера не мог им быть. Полководец прежде всего должен иметь хладнокровную и вдумчивую голову, чего у него никогда не было. Это 1211 - начальник лихого партизанского отряда и больше ничего...». Многое здесь справедливо, но повторим еще раз: Корнилов, в отличие от того же Деникина, сумел стать легендой при жизни и подлинным идолом российской контрреволюции. Почему? Представляется, что один из вариантов ответа предложили биографы генерала историки А. И. Ушаков и В. П. Федюк: «Корнилов вспомнил о России, когда само это слово стремительно забывалось. Он вернул надежду многим и сделал выбор для себя. С тех пор этот выбор вел его за собой вплоть до последнего дня».[1211] [1212] Именно то обстоятельство, что понятия Корнилов и патриотизм в рассматриваемый период многими воспринимались как тождество, и выдвинуло Л. Г. Корнилова на авансцену российской политики. Смерть Корнилова, главного сторонника штурма столицы Кубани, поставила вопрос о дальнейших действиях обескровленной большими потерями армии. На прошедшем в тот же день совещании старших начальников Добровольческой армии генералы единодушно приняли решение о необходимости снятия осады Екатеринодара. В 17-45 31 марта 1213 Деникин отдал приказ об отходе от Екатеринодара, в котором по случаю победы над «кадетами» была устроена многотысячная демонстрация.[1213] [1214] Маршрут отступления Добровольческой армии Деникиным не был до конца определен. Задача стояла проще: вывести армию из-под удара екатеринодарской группировки большевиков. Из всех возможных направлений оставалось только северное. Как следствие, ровно в полночь 1 апреля Добровольческая армия начала движение на север, в направлении 1215 станицы Старовеличковской. Смерть Корнилова и отход добровольцев, если верить А. Г. Шкуро, предупредили намерение красного командующего А. И. Автономова, взывавшего о помощи «Всем, всем от Екатеринодара от Армавира... не медля ни минуты»,[1215] оставить Екатеринодар.[1216] [1217] Существует версия о том, что гибель Корнилова парадоксальным образом спасла Добровольческую армию: «решающий штурм» попросту истребил бы ее. Так, например, рассуждает и современный историк И. Н. 1218 Гребенкин. Подобную точку зрения ярко выразил генерал Алексеев: «Если бы Екатеринодар был бы взят, удержать его с 300 пехотинцами и 1000 истомленной конницы не удалось бы. Правда, благодаря успеху к нам подходили бы казаки, но ведь это было бы не войско, это было бы ополчение ниже критики».[1218] [1219] Петербургский историк Л. А. Суетов, напротив, «с большой долей уверенности» предполагает, что «штурм Екатеринодара 1220 закончился бы победой белых, если бы не смерть Л. Г. Корнилова». Очень аккуратно высказался историк Г. З. Иоффе: «Трудно сказать, чем он [штурм. - Авт.] мог кончиться: считавшие, что пути назад нет, добровольцы были готовы на новый штурм. Случайный снаряд решил все...».[1220] Как представляется, осторожную, но разумную точку зрения предложил генерал Б. И. Казанович: «Существует мнение, что останься жив Корнилов, он погубил бы армию новой атакой. Даже если бы Екатеринодар был взят, - говорят сторонники этого мнения, - мы в нем были бы окружены, и он стал бы могилой Добровольческой армии. Конечно, трудно гадать о том, что было бы, но думаю, что высказывающие такое мнение не учитывают значения победы. Не надо забывать, что Добровольческая армия, не знавшая до тех пор неудач, со взятием Екатеринодара окончательно упрочила бы за собой славу непобедимой. Кубанцы поднялись бы и быстро пополнили бы ряды армии. В случае удачи, мы выиграли бы несколько месяцев, а это по нынешним временам целая вечность.».[1221] Действительно, сейчас сложно гадать о том, или ином варианте развития событий. Ясно одно: с гибелью Корнилова южнорусское Белое движение потеряло вождя, равнозначной замены которому в добровольческой среде отыскать так и не удалось. Думается, что фигуры такого масштаба не оказалось в стане российской контрреволюции и на всем протяжении Гражданской войны. В ночь на 2 апреля 1918 г. белые вступили в немецкую колонию Гначбау, где, как вспоминал полковник И. Ф. Патронов, «Никто нас не встретил, никто не выказал какого-либо сочувствия. Самый настоящий нейтралитет - моя хата с краю». В Гначбау, на земле колониста Ганса, 1224 было погребено тело генерала Л. Г. Корнилова. В 30 шагах от могилы Корнилова похоронили командира Корниловского полка полковника М. О. Неженцева.[1222] [1223] [1224] Несмотря на то, что могилу бывшего Верховного Главнокомандующего тщательно замаскировали, скрыть ее от большевиствующей толпы не удалось.[1225] [1226] Могила была обнаружена «товарищами». Тело подполковника Неженцева оставили в могиле, а 1227 опознанный красными труп Корнилова, одетый в генеральский мундир, был извлечен из захоронения, подвергнут поруганию, несмотря на противодействие Автономова,[1227] и, как писал советский историк В. Т. Сухоруков, сам участник Гражданской войны, «после этого никому не нужного спектакля был всенародно сожжен».[1228] После занятия добровольцами Екатеринодара обломки гроба генерала Корнилова были извлечены белогвардейцами из могилы и сданы в штаб Добровольческой Армии, откуда они были переданы (уже в эмиграции) в Исторический музей в Белграде, а после оказались в музее Белого движения в Париже.[1229] [1230] Семья генерала Корнилова сначала скрывалась дома у жены известного 1231 дагестанского деятеля А. А. Тахо-Годи, а затем, после возвращения белых на Дон, перебралась в Новочеркасск. Вдова Корнилова, Таисия Владимировна, пережила мужа всего на несколько месяцев - она умерла 20 сентября 1918 г. в городской больнице донской столицы от крупозного воспаления легких. Ей предстояло увидеть в Гначбау страшное зрелище пустой могилы Корнилова. По словам Деникина, вдова генерала, у пустой 1232 могилы в Гначбау «пережила тяжелое чувство». Детям же генерала была суждена долгая жизнь: дочь Наталья вышла в эмиграции замуж за бывшего адъютанта Алексеева А. Г. Шапрона дю Ларре; их сын, названный в честь деда Лавром, скончался в 2000 г., и похоронен на знаменитом русском кладбище Парижа Сен-Женевьев-де-Буа. Сын Корнилова Георгий прожил долгую жизнь и скончался в США в 1980-е гг. Младший брат Лавра Георгиевича, полковник Петр Георгиевич Корнилов, был расстрелян в июле 1918 г. в Ташкенте после неудачной попытки антибольшевистского восстания. Сестра Корнилова, Анна, жила под фамилией мужа, и поэтому сумела на какое-то время оставаться неуязвимой для советской карательной системы. Она учительствовала в Луге, но в 1929 г. была арестована и 1233 расстреляна. На месте гибели генерала Корнилова в 1919 г. кубанские власти планировали воздвигнуть памятник с изображением орла на пьедестале, за образец которого был принят Медный всадник в Петрограде.[1231] [1232] [1233] Судьба же фермы, в стенах которой был смертельно ранен генерал Корнилов, также по- своему интересна: в ней в 1919 году был организован первый на территории России музей Белого движения. Здесь должна была быть построена памятная часовня в память «жертв русской смуты». И именно этот музей предполагалось сделать основой будущего «Музея современных событий России», открытие которого планировалось после «освобождения Москвы от большевизма». Во время отступления белых с Кубани в феврале 1920 г. вся уникальная экспозиция была вывезена в Крым, а далее - в зарубежье. Однако, сама ферма пережила и Советскую власть, и II мировую войну, и весь ХХ век. В 2000 году здание фермы получило статус памятника истории Краснодарского края, хотя конкретных шагов по сохранению фермы так и не было предпринято - в ветхом здании до сих пор проживают жильцы, а ремонтные и реставрационные работы так и не были проведены до 1235 настоящего времени, хотя о необходимости этого говорилось еще в 1919 г. Погибший в самом начале Гражданской войны, генерал Корнилов стал настоящей иконой для добровольцев. Очень ярко это выражают известные стихи эмигрантского поэта Ивана Савина, в которых есть такие, достаточно точные строки: Мы и живые безжизненны, Он и безжизненный жив.[1234] [1235] [1236] [1237] [1238] Даже мертвый Корнилов, оставался самой, как сказали бы сейчас, «культовой» фигурой Белой борьбы. Путь из Гначбау до Медведовской остался в памяти первопоходников. Эти двое суток остатки армии были на волосок от гибели. Генерал А. П. Филимонов вспоминал, что Деникин 1 апреля 1918 г. говорил ему, оценивая положение армии: «Если доберемся до станицы Дядьковской, то за три дня я 1237 ручаюсь, дня три еще поживем!» Деникин писал позднее о том, что: «казалось, не было уже никакого выхода для запертой трясинами, рекой и 1238 большевицкими отрядами Добровольческой армии...». Если так думал Командующий армией, то можно понять и настроение других чинов армии. Состояние добровольцев можно охарактеризовать как крайне подавленное, 1239 близкое к паническому. Причины для этого были. Как вспоминал полковник В. Н. Биркин «главным ужасом» было прибытие громадного обоза раненых, который «битком набил деревушку, да так, что казалось, армии уже r 1240 нет, а только обоз». К тому же большевики обнаружили колонну белогвардейцев и, подвергая их жестокому обстрелу из десятка орудий, развили наступление на Добровольческую армию с востока, стремясь запереть ее в излучине реки.[1239] [1240] [1241] Генерал С. М. Трухачев вспоминал: «Войска нервничали, говорили, что здесь нам пришел конец. Из Гначбауской бутылки (Гначбау действительно окружено со всех сторон болотами и выход из него проходил через узкое горло среди болот) нам не выскочить. Стали составляться партии, искали лошадей, чтобы распыляться верхом. Шли споры, как вернее спастись - в 1242 маленькой группе коней в 10-15, или в большой, коней в сто и более». Хотя снаряды ложились плохо, но всем было известно, что белым ответить нечем: снаряды у Добровольческой армии уже подошли к концу. У людей начали сдавать нервы, в обозе и в некоторых частях стали распространяться самые нелепые и фантастические слухи. Полковник И. Ф. Патронов вспоминал, что «Армия будто бы решила распылиться и лозунг «Спасайся, кто может» постепенно охватил многих».[1242] Деникин, в свою очередь, писал о том, что в тот день, 2 апреля, «обнажались худшие инстинкты, эгоизм, недоверие и подозрительность - друг к другу и к начальству, одной части к другой. Главным образом в многолюдном населении обоза. В войсковых частях было лучше, но и там создалось очень нервное настроение...». В течение нескольких часов Командующий получал донесения одно тревожнее другого: о том, что «один из полков конницы решил отделиться от армии и прорываться отдельно. Что организуется много конных партий, предполагающих распыляться».[1243] Генерал И. Г. Эрдели в те дни записывал в своем дневнике: «Притупилась цель общая, т. е. борьба с большевизмом. Смерть Корнилова подействовала угнетающе на всех. И теперь, если не разбегаются все, то потому, что в одиночку и вразброд легче удравшим погибнуть и просто шкурный вопрос - держаться всем вместе».[1244] Тогда же советские «Известия» радостно сообщали о том, что «С Корниловым навсегда покончено: наиболее крупная из оставшихся банд - около 1000 человек под командой генерала Маркова бежит сейчас на северо-восток в Ставропольскую губернию с целью пробиться на Дон и к Царицыну... при таких условиях с этой бандой не приходится считаться как с крупной силой.».[1245] [1246] [1247] Красноармейцы же единодушно полагали, что 1247 «контрреволюция со смертью Корнилова раздавлена.». Местное руководство понимало необходимость добить Корнилова, что называется, по горячим следам, однако, по словам товарища комиссара военного отдела Загинайко, «войска, участвовавшие под Екатеринодаром, не успевают 1248 гнаться за ним [Корниловым. - Авт.], очень быстро уходит.». «Догнать» Добровольческую армию большевикам не удалось,[1248] им не удалось «уничтожить всю кучку», как с горечью писал красный командир Мироненко.[1249] Уже упомянутый А. Лиманский справедливо говорил о том, что только «отсутствие быстрого преследования спасло их [белых. - Авт.] от окончательной ликвидации».[1250] Несомненно, что в тот момент самоуспокоенность подвела большевиков, Добровольческая армия сумела возродиться к жизни. Отдавая должное белым, необходимо сказать, что добить белогвардейцев красные в тот момент действительно могли, однако решили, что Добровольческая армия уже никогда не оправится от нанесенного ей поражения и сама собой распылится, исчезнет как боевая сила. В. А. Меркулов, бывший в то время комиссаром финансов Кубанской области, писал в своих воспоминаниях, даже спустя десятилетия, видимо, не отойдя от кровавых перипетий Гражданской войны: «Какая непростительная ошибка была допущена, что не послали кавалерию и не догнали, чтобы бежавших контрреволюционеров уничтожить до последнего человека. Ведь неизвестно, какое развитие в дальнейшем получила бы контрреволюция, когда были бы уничтожены Деникин, Покровский, Марков, Эрдели и другие. А ведь это была голова Всероссийской контрреволюции, которую надо было отрубить так, как Илья 1252 Муромец обрубил голову гидре». По традиции, был найден и «стрелочник», на которого свалили всю вину в том, что Добровольческая армия сумела избежать гибели после поражения под Екатеринодаром: им оказался И. Л. Сорокин, осенью 1918 г. обвиненный в выступлении против 1253 Советской власти. Сорокина и Автономова советский историк Н. А. Ефимов обвинил в «беспечности».[1251] [1252] [1253] Думается, что какой-то особой вины Сорокина тут нет. Скорее можно говорить об общей безответственности местных военных и партийных руководителей, недооценивших опасность, которую представляла разбитая под Екатеринодаром Добровольческая армия. Кроме того, белогвардейцы, действительно, быстро оставили место своего поражения. В этот критический для добровольцев момент огромную роль в судьбе Белого движения на Юге России сыграло личное мужество Деникина, начальника штаба генерала Романовского, и самого, пожалуй, популярного в добровольческой среде военачальника - генерала Маркова. Деникин, Романовский и Марков, прекрасно сознавая опасность, в которой находится армия, также признавали за собой и ту ответственность за жизнь чинов армии, которая на них была возложена их высоким положением. Спасти добровольцев от неминуемой, казалось бы, гибели - эта задача была в тот момент для Командования армии главной и единственной. К чести Деникина и его ближайшего окружения, спасти армию им удалось. Деникин со штабом остановился на дороге у окраин Гначбау и пропускал мимо себя части и обоз. Все стремились двигаться вперед как можно быстрее, создавая паническое настроение. Новоиспеченный командующий останавливал их, возвращая назад к обозу, через который со свистом перелетали снаряды. Какая-то сестра милосердия, не знавшая Деникина в лицо, (к тому же генерал все еще был в штатском), набросилась на него с упреком: «Что Вы тут распоряжаетесь; вероятно, до сих пор 1255 спасались в обозе, а теперь вишь выискался, храбрый». Дружный смех штаба и самого Деникина разрядил обстановку. С наступлением ночи огонь большевиков стал беспорядочнее, и белым удалось оторваться от противника. В пятом часу утра 3 апреля 1918 г. Добровольческая армия подошла к железнодорожному полотну неподалеку от станции Медведовской, намереваясь перейти железную дорогу и избежать при этом боя с большевиками. Сделать этого не удалось. В этом бою отличилась шедшая в авангарде бригада генерала Маркова и прежде всего сам С. Л. Марков. Генерал, проявив незаурядные актерские способности, в очередной раз изобразил из себя «товарища»,[1254] [1255] [1256] [1257] переговариваясь по телефону с большевиками и попросив их прислать в Медведовскую бронепоезд в 1257 подкрепление в целях более успешной борьбы с «кадетами». Снова сыграв 1258 под красного, Марков остановил поезд, который был расстрелян марковской артиллерией. В результате боя белыми были взяты богатые трофеи: около 400 артиллерийских и около 100 тысяч ружейных патронов.[1258] Переход через ст. Медведовскую, по словам И. Ф. Патронова, «явился кризисом для больного физически и морально истощенного организма армии. До того все считали дело погибшим. У каждого была одна мысль - как бы спастись?».[1259] Теперь же армия воспряла духом. Успех в бою резко поднял добровольцам настроение. В армии только и было разговоров, что о подвиге генерала Маркова, заслуги которого прилюдно, перед строем, отметил генерал Деникин. Любопытно, что основная масса добровольцев увидела в тот момент командующего армией в первый раз. На армию Деникин произвел исключительно благоприятное впечатление. «С ген. Деникиным не пропадем» - решили, например, в бригаде генерала Маркова.[1260] Действительно, недавно женившийся Деникин, наконец-то оправившийся от болезни и переодевшийся из штатского в генеральскую форму со всеми наградами, выглядел бодро и даже молодцевато.[1261] Армия увидела в нем сильную личность, вера в Деникина упрочилась. Комментируя произошедшие события, начальник штаба армии генерал И. П. Романовский писал: «Бог оказался к нам милостивым или Деникин оказался счастливым, но при первом же переходе через железную дорогу, который всеми рассматривался как окончательно гибельный, Марков со своей бригадой одержал успех, захватил бронированный поезд с двумя пушками, патронами и снарядами и мы ожили вновь [курсив наш. - Авт.]».[1262] В тот же день добровольцы прибыли в станицу Дядьковскую, где устроили дневку. Станичники встретили добровольцев гостеприимно и радушно. За день отдыха произошло окончательное моральное возрождение армии, снова уверовавшей в свои силы и в нового командующего. Оставившие ряды армии - вернулись в ее расположение, а собиравшиеся распыляться - чувствовали себя сконфуженно.[1263] Здесь Деникин вынужден принять крайне непопулярное решение - оставить раненых, снабдив их известной суммой денег. Очевидец событий вспоминал, что «несчастных осужденных на оставление обманывали, уверяя, что их еще возьмут с собой и многие, по рассказам, убедившись в том, что их бросили, покончили жизнь самоубийством».[1264] [1265] Из обоза раненых раздавались «Стоны, плач, истерика, крики, ругань... Раненые вылезают из повозки, падают, ползут, рычат. Сжимая кулаки, грозят уходящим. Некоторые кричат «караул». Раздаются одиночные выстрелы, - раненые кончали с собой. И так - часа два, пока не 1266 скрылась за станицей белая армия.». Как видим, процедура оставления раненых производила тяжелое впечатление. В среде добровольцев говорили, что Корнилов никогда бы на это не решился.[1266] «Когда мы могли нести винтовку - мы были нужны, а теперь выбрасывают, как ненужный балласт. Вот что значит нет с нами генерала Корнилова», - вспоминал свои чувства едва не оставленный в числе раненых в Дядьковской капитан Шинин.[1267] Некоторые, например, писатель И. А. Родионов, следовавший в обозе с армией, позволяли себе острую критику Деникина, заявляя, что его решение «деморализует армию, что солдаты и офицеры, зная, что в случае ранения будут оставлены на растерзание большевикам, станут стремиться не в бой, к победе, а к укрытию от опасности, почему он [И. Родионов. - Авт.] считает наше дело проигранным». По воспоминаниям сына Родионова, Святослава, Деникин резко ответил на замечания Родионова, что в Добровольческой Армии никто писателя «насильно не удерживает, но что и критиковать распоряжения Главнокомандующего ему никто не предлагал».[1268] При первой возможности писатель оставил Добровольческую армию. На оставление раненых А. И. Деникин пошел, видимо, потому, что дальнейшее движение армии должно было быть предельно быстрое, что 1270 было бы крайне мучительно для раненых добровольцев. Как вспоминал сам Деникин, «подписать приказ заставлял тяжелый долг начальника; но, если бы пришлось оставаться самим, мы [в данном случае А. И. Деникин и начальник штаба Добровольческой армии генерал И. П. Романовский. - Авт.] 1271 предпочли бы пустить себе пулю в лоб». Кроме того, для спасения армии необходимо было разгрузить ее огромный обоз - это позволило бы придать армии большую скорость передвижения. Из опасения, чтобы над ранеными не был устроен самосуд, при них были оставлены известные большевики Лиманский и Карякин, взятые Покровским в качестве заложников еще при оставлении кубанцами 1272 Екатеринодара, и не повешенные, несмотря на приказ генерала С. Л. 1273 Маркова. Лиманский и Карякин дали обещание сохранить раненых, на содержание которых была оставлена сумма в 250 тысяч рублей, в целости. Слово свое они сдержали.[1269] [1270] [1271] [1272] [1273] [1274] Здесь же оставили и уже упоминавшегося эсера Баткина, лишившегося после гибели Корнилова своего могущественного и 1275 единственного покровителя в добровольческой среде. Из 119 добровольцев оставленных в Дядьковской только двое были убиты, а 16 умерли от ран. Остальные не пострадали, хотя и подвергались всевозможным издевательствам.[1275] Впоследствии, при повторном наступлении белых на Екатеринодар, уже летом 1918 г., обращение с ранеными добровольцами стало отменно предупредительным: местные жители, опасаясь мести белогвардейцев, лебезили перед оставшимися в госпитале добровольцами, 1277 надеясь, что те заступятся за них и не выдадут на расправу Белой армии. 5 апреля армия продолжила отступление на восток, а 9 апреля армия прибыла в Ильинскую, преодолев за 9 дней 220 верст от Екатеринодара почти без потерь и - самое главное - вырвавшись из густой сети железных дорог, что, как следует из вышесказанного, давало добровольцам известную 1278 свободу действий. Из Ильинской на Дон для разведывания обстановки был послан конный разъезд полковника В. П. Барцевича. Здесь армия в ожидании Барцевича задержалась на несколько дней, а 12 апреля перешла в 1279 соседнюю станицу Успенскую. Сюда же, в Успенскую, 14 апреля наконец прибыл Барцевич,[1276] [1277] [1278] [1279] вместе с сотней донских казаков. Барцевич доложил командованию армии об антибольшевистском восстании на Дону и о том, что казаки «Бьют челом Добровольческой армии, просят забыть старое и поскорее прийти на помощь».[1280] Кроме того, Барцевич сообщил о приближении германских оккупационных сил к Таганрогу.[1281] [1282] Появление немцев сильно обеспокоило командование армии. Дело в том, что Добровольческая армия по-прежнему считала немцев непримиримыми врагами России. Белогвардейцы были уверены в том, что воюя с большевиками, которых они рассматривали как порождение германизма, они продолжают Великую войну, сохраняя верность союзническим обязательствам России по отношению к Антанте. Понятие о верности союзникам было в ту пору для добровольцев непререкаемым 1283 символом Веры. Как быть? Как вести себя в отношениях с немцами? Эти вопросы будут волновать белогвардейцев в течение всего 1918 года. В Успенской 14 апреля состоялся смотр добровольцев Командующим Добровольческой Армией генералом Деникиным, сообщившего чинам армии о том, что белые «чудо-богатыри... совершили один из величайших походов Русской армии» и о том, что на Дону вспыхнуло большое восстание и армия выступит на помощь донским казакам.[1283] Перед этим же ситуация для белогвардейцев была хуже некуда: штурм Екатеринодара провалился; как следствие, Кубань не смогла стать базой для армии; значит, восстание на Дону, совсем недавно не принявшего добровольцев, дало им повод для обратного движения на Дон, и породило надежду на продолжение борьбы. Действительно, начавшийся в регионе передел земли и «наглые речи «хохлов» - иногородних, говоривших об уравнительно-трудовом землепользовании и о раздаче казачьей земли мужикам (т. е. все тем же иногородним),[1284] [1285] [1286] всколыхнули казачью массу, и заставил ее, наконец, взяться за оружие: на Дону поголовно восстали задонские станицы и даже 1 апреля взяли Новочеркасск, который из-за недостатка сил 5 апреля пришлось оставить большевикам. Возглавил восстание казаков, или «казачья», как их Г ~ 1286 называли между собой красные, делая ударение на третьем слоге, уже многократно упоминавшийся нами генерал П. Х. Попов. Штаб восстания был образован в Раздорах, поскольку там обосновался Попов со своим 1287 отрядом. Сам факт давно ожидаемого восстания позволил добровольцам, по словам Деникина, воспрять «духом окончательно»,[1287] ибо с Доном, после неудачи на Кубани, связывались главные надежды белогвардейцев.[1288] Показательна была реакция Алексеева, узнавшего о восстании на Дону: «Бог не без милости, - сказал Алексеев. - Одумались казаки. Заговорила в них совесть. Да, как это говорится - Бог не попустит ... А впереди много, много еще трудов. Идем на Дон. Чуточку полегчало, а там видно будет».[1289] Проанализировав собранную вернувшимся с Дона Генерального штаба полковником Барцевичем информацию, командование армии сделало выбор: «окно», а не «окошко»; возможность связи и сношений с внешним миром, а не оторванность и одиночество в кавказских предгориях; новая военнополитическая база, а не продолжение партизанской войны. Словом - на Дон!»[1290] [1291] [1292] 16 апреля белые вышли из Успенской, а в ночь на 17 апреля перешли железную дорогу между станциями Ея и Белая Глина. После привала в Горькой Балке, армия двинулась вперед и заночевала в кубанской станице 1292 Плоской, пройдя за сутки с боями расстояние около 70 верст. В Плосской добровольцы встретили донской разъезд, сообщивший о том, что большевики перешли в наступление на восставшие Задонские станицы. Донское казачество взывало о помощи. Армия была переведена в Лежанку, откуда части Глазенапа и Богаевского вышли на подмогу донцам. 20 апреля бригада Богаевского взяла Егорлыкскую, а Первый конный полк полковника Глазенапа освободил Мечетинскую и Кагальницкую. Задонье было освобождено, и, как радостно констатировал Деникин, «Боевое счастье вновь 1293 явно начинало склоняться на сторону Добровольческой армии». 23 апреля восставшие донские казаки взяли Новочеркасск. Счастье, однако, могло было быть недолгим, ибо уже 25 апреля большевики предприняли успешное наступление на Новочеркасск. Казаки, не выдержавшие атаки противника, начали отступать. Положение спас появившийся неожиданно для всех Отряд русских добровольцев Румынского фронта под командованием полковника М. Г. Дроздовского, начиная с 26 февраля двигавшегося на соединение с Добровольческой армией, и принятый жителями Ростова изначально за армию Корнилова.[1293] Неожиданная атака дроздовцев обратила красных в отчаянное бегство.[1294] К 3 часам дня сопротивление большевиков было ликвидировано окончательно,[1295] [1296] [1297] а Отряд 1297 Дроздовского, забрасываемый цветами, вступил в Новочеркасск при 1298 ликовании всего населения. «Шли тогда дни Светлой седмицы. Радость праздника Воскресения соединилась с воскресением надежд...», - напишет позднее Деникин.[1298] [1299] Два месяца из Румынии, от Ясс до Новочеркасска, отряд Дроздовского шел с боями на соединение с Добровольческой армией; воистину, как точно выразился Деникин, это «была новая героическая сказка і - 1300 на темном фоне русской смуты».