Колхозники и единоличники

С созданием колхозов возникла новая социальная категория - колхозники, поскольку колхоз фактически становился ассоциацией сельских землепользователей. Согласно примерному уставу сельскохозяйственной артели, принятому Колхозцентром 1 марта 1930 г., эти землепользователи «добровольно объединяются в сельскохозяйственную артель, чтобы общими средствами производства и общим организованным трудом построить крупное коллективное хозяйство»^[1077].

организационном отношении. Так же, как и община, колхоз выполнял посреднические функции во взаимоотношениях между крестьянами и государством. Община после отмены крепостного права несла коллективную ответственность по выкупным платежам, колхоз разделял коллективную ответственность по выполнению государственных заданий^[1078].

На начальном этапе коллективизации местные руководители, одержимые погоней за высокими показателями, записывали в колхоз целые земельные общества. От общины идет привычка работать по трудодням и скопом. Исторический опыт общины проявился и в поведении колхозников после коллективизации, и в их стремлении уравнивать доход в зависимости от размера семей, а не личного вклада в производственный процесс. При более детальном рассмотрении оказывается, что колхоз не являлся преемником общины, он имел много кардинальных отличий. Община владела землей, колхоз ею только пользовался, она была собственностью государства. В колхозе, в отличие от общины, колхозник не знал своего земельного участка, не владел никаким движимым или недвижимым имуществом. Общинник был собственником произведенной продукции, колхозник такого права не имел. И в управлении общины было больше

демократических традиций, чем в колхозе: мирской сход решал вопросы местной жизни, в колхозе же эти вопросы оказывались в компетенции районных партийных органов.

производительности», - отмечает А.А. Никонов^{[1079] [1080] [1081]}.

В.А. Бондарев называет колхозников бесправными «подданными» советского государства, представителями «тяглово-податного сословия, обязанного выполнять массу разнообразных повинностей и лишенного

свободы, которой (пусть и в сильно ограниченном виде) все же пользовались

1112

“пролетариат” и “служащие”» . Сравнение колхоза с податной единицей

1113

характерно и для С.С. Маслова .

Наиболее распространенной исторической аналогией колхозному строю являлось крепостное право. Положение колхозников напоминало положение крепостных, но отождествлять их полностью не совсем правильно: «статус крепостного по сути всегда означал минус, а вот статус колхозника мог быть и плюсом... Более того, в условиях сельской жизни потеря колхозного статуса (в результате исключения или роспуска колхоза) нередко являлась катастрофой высшего масштаба»^[1082].

Сопоставление с барщиной напрашивается и при анализе отношения крестьян к труду. Стремление сократить государственную барщину привело к тому, что в колхозах «Красная артель», «Свобода» и «Труд» Добринского района невыходы на работу колхозников составляли 60%^[1083]. В Воронцовском районе, по данным инструктора Колхозцентра от 3 мая 1931 г., рабочих рук в колхозах по скромным подсчетам имеется 2477, из них на лесоразработках в пределах района задействовано 210 человек, в зерносовхозах - 70 человек, в промышленности - 56 человек, «а остальные “на своих работах”, т.е., попросту говоря, отбивают хлеб у женщин»^[1084].

Помимо аналогий с положением крестьянина-общинника и крепостного, у колхозника было важное отличие.

Начиная с 1930 г., власть устанавливала промышленные принципы организации труда в деревне, в том числе нормированный рабочий день, жесткую дисциплину, соцсоревнования и другие чуждые крестьянам нововведения. Альтернативные формы трудовой культуры осуждались. Внедрение организационных форм, идентичных индустриальным, в основном прекратилось в 1931 г. Но власть продолжала преследовать главную цель - изменение традиционной трудовой культуры сельских жителей в условиях трансформации производственного процесса в сельском хозяйстве.

Колхозники по большей части отвергали нововведения и презирали тех, кто им следовал. Особенно не любили в колхозной среде ударников. Во- первых, ударники выделялись из массы и противопоставляли себя всем остальным, что в условиях негласно сохраняющегося противостояния колхозников и государства расценивалось как предательство интересов крестьянства. Во-вторых, их инициатива провоцировала власть на увеличение норм производительности труда. Правление колхоза «Дружная артель» в 1931 г. оштрафовало ударницу Акимову на пять трудодней за перевыполнение норм выработки, при этом председатель колхоза и счетовод заявили ей: «Если ты будешь работать по-ударному, мы не будем допускать тебя на работу»^[1086]. Женщины-активистки подвергались особому порицанию: они нарушали законы деревни, выходя за рамки социальной гендерной роли.

К тому же ударничество противоречило уравнительному принципу распределения прибыли по едокам, бытовавшему в начале 1930-х гг. В 1931 г. в колхозе «им. Буденного», Горшеченского района хлеб распределяли по едокам, в результате ударник Сидоров, выработавший 287 трудодней, получил 20 пудов, а колхозник Быков, на счету которого было 36 трудодней, получил 23 пуда хлеба, вместо причитавшихся ему 2-3 пудов^[1087]. При этом само понятие «ударничество» на местах трактовалось различным образом.

Иногда так называлась нормальная трудовая практика, к которой теперь колхозников надо было принуждать. Например, на первом областном слете женщин-ударниц 6 января 1932 г. делегатка Степаненко, ударница колхоза им. Дзержинского Подгоренского района рассказала собравшимся, что все

колхозницы объявили себя ударницами и привели в порядок свинарники и

1120

коровники .

Основанная на насилии политика, проводившаяся в сжатые сроки, не могла, несмотря на усилия государства, создать в деревне кадры высококвалифицированных специалистов. В результате наблюдались такие негативные явления, как апатичное отношение колхозников к труду и отток сельских жителей на работу в города.

По мнению В.А. Бондарева, деревня 1930-х гг. была на стыке двух разных эпох: «В ней сосуществовали элементы традиционной деревни, хозяйство которой основывалось на опыте практической деятельности, и деревни “социалистической”, которая в идеале должна была пользоваться

всеми достижениями советской и мировой науки для повышения

1121

эффективности аграрного производства» . Официальная картина развития

деревни в начале коллективизации не отражала реальности, а подгонялась под нужную власти модель. Такая проекция была направлена на созданиепозитивного восприятия колхозов крестьянами. Ш. Фицпатрик называет идеализированное и искаженное представление государства о сельской жизни «потемкинством»^{[1088] [1089] [1090].}

Колхозники жили в условиях дефицитной экономики. Ее характерными чертами являлись игнорирование государством вопроса пропитания крестьян, «грабительские» налоги, произвол и бесхозяйственность.

Необходимость постоянной отправки зерна на экспорт на фоне низкой урожайности и падения производительности труда, а также катастрофическое сокращение поголовья скота привели к обнищанию села.

Систематическое недоедание, местами переходящее в голод, сыграло большую роль в обострении межличностных противоречий и роста конфликтности.

С разрушением общины исчезла и присущая ей роль регулятора в разрешении конфликтных ситуаций. Предполагалось, что с «ликвидацией кулака как класса» исчезнут социально-экономические причины классовой борьбы. Но дефицитная экономика стала прологом жестокой конкуренции за средства существования. В условиях нехватки ресурсов коллектив злобно реагировал не только на тех, кто нарушил нормы коллективизма и справедливости, но и на тех, чей образ жизни казался чуждым. «Новый колхозный порядок, - отмечает Л. Виола, - формировался на фоне попыток

1123

самозащиты и тенденции к саморазрушению крестьянской общины» . По

ее мнению, «дефицитная экономика способствовала возникновению в крестьянской среде концепции новой «моральной экономики»».

По мере того как деревню покидали городские представители, крестьяне стали бороться не только с государством, но и друг с другом. Коллективизационная волна, сопряженная с насилием, грабежом и раскулачиванием, в котором участвовали и деревенские жители, не могла не задеть всех и каждого. Процесс раскулачивания, в котором участвовали определенные элементы села, тоже провоцировал обиды и затаенную злобу. В сложной ситуации находились родственники сосланных крестьян, им непросто было жить среди колхозников. Наиболее активные собирали подписи за возвращение высланных родственников, поднимали этот вопрос на общих собраниях. В спецсводке ОГПУ от 30 июня 1930 г. был зафиксирован такой случай: общее собрание колхозников вынесло постановление о возвращении высланных кулаков. В той же сводке отмечается самовольное возвращение кулаков из ссылки: «Возвращающиеся кулаки в отдельных случаях занимают свои дома, разбирают имущество, находящееся в пользовании колхозов и бедняков (Россошанский окр.) При вторичном отборе у них имущества возвратившиеся организуют массовые

1125

выступления» . Эти прецеденты летом 1930 г., когда схлынула первая

волна раскулачивания и готовилась вторая, свидетельствуют о социальном хаосе в деревне в процессе передела собственности. В сельхозартели колхоза «им. Молотова» Россошанского района колхозное руководство принимало кулаков на работу. Председатель мотивировал это тем, что «в страдную пору нужны рабочие руки». Один из двадцатипятитысячников, председатель колхоза Соловьев, получив твердое задание «строй колхоз на 100%», так обозначил социальный состав будущего колхоза: «половина будет

раскулаченных и бывшие штрафные»^{[1093] [1094]}.

Незначительная часть крестьян раскулаченных, но не сосланных искала способы выживания в новых условиях. Местная власть пыталась выгодно это использовать, поэтому «разоблачение» бывших кулаков стало привычным ритуалом и одним из способов держать в напряжении деревенских жителей. Категория раскулаченных была опасна не только своими возможными претензиями к тем, кто незаконно экспроприировал имущество, но и асоциальным поведением. Лишенные средств производства и жилья, фактически поставленные вне закона бывшие кулаки вынуждены были его постоянно нарушать. Правда, криминальные действия с их стороны встречались гораздо реже, чем незаконный захват государственной земли или аренда колхозной.

Советская власть позиционировала колхозников как социально однородную общность. Но реальная жизнь деревни была далека от этих проекций. Важной проблемой колхозов были сложные внутренние

отношения между представителями разных имущественных слоев. Катализатором конфликтов выступали не устоявшиеся производственные отношения и неясность в распределении доходов, часто сказывался и прежний груз межличностных противоречий общинного прошлого. Инструктор Колхозцентра Томаш-Польская отмечала: «Тормозит

нормальные отношения этих групп исторически сложившееся экономическое неравенство»^{[1095] [1096]}. Подтверждает слова инструктора ситуация в колхозе «Заря хлебороба» Россошанского района. На общем собрании при распределении

урожая осенью 1930 г. было принято постановление об уменьшении

1128

трудодней безлошадным колхозникам на 25% .

Середняки вели себя высокомерно по отношению к беднякам, считая их неспособными трудиться в полной мере, к тому же они внесли в общественное имущество больший вклад. Бедняков возмущало

сохраняющееся имущественное неравенство. Негативно сказывалась проводившаяся ранее политика фаворитизации бедноты. Казалось, что социально значимый статус «бедняка» даст некие преимущества перед остальными в колхозной работе. Но теперь колхозное крестьянство трактовалось как единая социальная группа, призванная трудиться на благо социалистического государства. На начальном этапе становления

коллективных хозяйств бедняки столкнулись со многими проблемами. Их могли не допускать до руководящих должностей, им давали менее ответственные участки работы, упрекали в незначительности материального вклада в общий фонд и т.д. Если же по инерции колхозное руководство опиралось на представителей беднейших слоев, то это воскрешало противоречия деревни 1920-х гг.

Отдельным вопросом трудовой дисциплины было женское участие в работе. Местные руководители считали, что мужской труд более эффективен, чем женский, несмотря на государственную политику максимального включения женщин в колхозное производство. Если женщины участвовали в полевых работах наравне с мужчинами, вопросы дисциплины труда были болезненнее из-за разной оплаты мужского и женского труда. Эти и другие проблемы взаимоотношений колхозников усугублялись падением уровня жизни в колхозах, изменением гендерных ролей в производственном процессе и выработкой новых стратегий адаптации к сложившейся ситуации. К.Р. Браунинг и Л.Х. Сигельбаум обращают внимание на формировавшийся образ колхозников в советском обществе: «Тот факт, что колхозники часто были представлены иконографически в образе женщин, ...предполагает не только сохранение фольклорных связей с плодовитостью, но и, возможно, наличие трудностей для мужской части общества видеть в женщине полноправного члена социалистического государства»^[1097].

Колхоз наполнился внутренними конфликтами и противоречиями, еще большими, чем в общине. Предметами разногласий становились вопросы справедливости, экономического самосохранения и др. В Россошанском округе бедняк Круподеров, член правления колхоза «Равенство», обрисовывал круг проблем, волновавших колхозников осенью 1930 г. На иждивении колхоза состояла гражданка Котова, бывшая владелица маслозавода. Вступила в колхоз вернувшаяся из Архангельска после развода с мужем раскулаченная Кузнецова, а ведь ее муж до раскулачивания имел 60 десятин земли и нанимал рабочих. Теперь она вместе с Котовой ходит на заработки в соседний совхоз «Начало». Тем временем в «Равенстве» во время косьбы и молотьбы работали присланные из хутора Лисицкого раскулаченные крестьяне^[1098].

Иногда распри выходили из-под контроля, колхозники жаловались в вышестоящие органы. В докладной записке инструктора Колхозцентра Э. Моргулиса, направленного обследовать в июне 1930 г. колхоз «Красный Октябрь» Козловского района после жалобы вышедшего крестьянина

Третьякова Н.П., описывается ситуация, присущая большинству колхозов района. Третьяков писал в Колхозцентр, что «во главе колхоза стоят зажиточные элементы, злоупотребляющие властью и разлагающие колхоз», а районные и окружные власти не принимают мер и не реагируют на заявления колхозников, в результате из колхоза вышли 11 хозяйств. Э. Моргулис, приехав на место, охарактеризовал ситуацию как «брожение», которое происходит «на почве непорядков, царящих в колхозе, а именно: колхозники получают наряды на работу без разъяснений; поэтому они подразумевают неправильное распределение работ (семейственность, предвзятость). Происходит хищение инвентаря. Производственных совещаний не созывается. Труддисциплины нет - многие не выходят на работу, предполагая, что урожай все равно будет делиться по едокам, а не по трудодням. Учет труда поставлен слабо. Распространяются нелепые слухи: придет другая власть, передушит всех колхозников. Группа бедноты не

1131

работает. Ревизионная комиссия тоже» . В сложившейся ситуации

примечательно, что недовольство новыми порядками, завуалированное под классовую фразеологию, возглавил колхозник Третьяков, который был исключен из колхоза за неблаговидные поступки (воровство, скандалы, спекуляцию и т. д.).

Крестьяне постоянно писали жалобы на местных руководителей, унижавших и оскорблявших их, а иногда и постоянно пьянствовавших. Например, из Владимирского сельсовета Задонского района сообщали: «Председатель Боинов беспробудно пьянствует, принимает от кулаков взятки. Член сельсовета Киселев - сын кулака, под угрозой раскулачивания, установил для граждан оброк в виде вина, яичницы, терроризировал все

1132

население» . По мнению Ш. Фицпатрик, эти жалобы были составной

частью сформировавшейся культуры взаимоотношений между местной властью и крестьянством: «Такого рода жалобы на оскорбительное ^{[1099] [1100] поведение и запугивание носили несколько формальный характер; крайне редко можно уловить в них подлинное негодование... Создавалось некое впечатление, будто на самом деле все негласно признавали, что дело руководителя - буйствовать, так же как дело крестьян - жаловаться»[1101].}

Для различных нужд и кампаний местное руководство черпало из колхозов рабочую силу. Эксплуатации колхозников со стороны сельской администрации сопутствовало вымогательство у отдельных хозяйств или лиц. В распоряжении местного начальства был большой арсенал воспитательных мер и санкций в отношении провинившихся крестьян: побои, штрафы, аресты, конфискация имущества и скота, исключение из колхоза. Аресты и штрафы практиковались повсеместно и достаточно часто. При этом местное руководство мало реагировало на инструкции из Москвы о том, что производить аресты могут исключительно НКВД и милиция.

Распространенным инструментом давления на колхозное сообщество было запугивание. В колхозе «им. Максима Горького» Донского района, согласно заявлению рабочего С.К. Антонова, ситуация выглядела таким образом: «На колхозников говорят, что “Вы никто”, а если будешь говорить, то ведь “я тайный агент ОГПУ и отправлю”. Это говорит полевод колхоза Михайлов А.Г. и Предсельсовета этим пугает, особенно распространяется бывш. Предколхоза Мухин Михаил Радионович о том, что он является тайным агентом ОГПУ в то время, когда он руководит колхозом и этим запугивает колхозников, чтобы ему было свободно пьянствовать и разваливать колхоз»^[1102].

«Тень кулака» оказалась удобной и для колхозников. Они быстро поняли, что обвинение противника или начальника в пособничестве кулакам для власти эффективнее всех остальных. Поэтому наиболее популярным сюжетом информаторов являлось проникновение в колхоз кулацких элементов. Как и ранее, для выявления таковых в условиях нового социалистического хозяйствования обращались к прошлому. По сообщению Круподерова, колхоз «Равенство» разлагали изнутри бывший полицейский Хоменко и владевший до революции 80 десятинами купчей земли Уваров. А председатель колхоза, числившийся рабочим, на самом деле имел крепкое хозяйство. Брат председателя, помощник агронома МТС, выступал на собрании как подкулачник против помощи совхозу в зяблевой вспашке. Косарев был в родстве с секретарем партячейки Муратовым. Эти «факты», по мнению колхозника, «безусловно, говорят за то, что Косарев является агентом кулаков в партии». Районный печатный орган «Заря коммуны» сыпал обвинения в адрес Россошанских управленцев: «Поплелись в хвосте кулака, стали на путь сожаления к кулаку» и т.д.^[1103]

Газетные заметки местной печати пестрели фактами проникновения в колхоз «вредных элементов», разваливающих его изнутри. Как правило, эти заметки строились по одному принципу: члены правления - пьяницы в сговоре с кулаками или кулаки, пролезшие в колхоз, чтобы его сгубить изнутри - мешают работать честным труженикам. На другом полюсе находились образцовые колхозники-ударники, вызывавшие на

соцсоревнования округу и выполнявшие план с опережением. Основными чертами местной печати в освещении колхозной организации были предельно плоское в черно-белых тонах изложение ситуации (своеобразная дихотомия), а также склонность к самобичеванию и призыв селькоров разоблачать язвы. Такой подход к колхозам - по аналогии с ситуацией в партии - провоцировал многочисленные чистки. 30 июня 1930 г. газета «Колхозник» сообщала: «Чистка началась. Сору еще много»^[1104].

Итак, мы видим, что обвинения во «вредительстве» со стороны проникших в колхозы кулаков было актуально и после завершения коллективизации. Прав В.А. Бондарев, считающий, что проблема заключалась не только в большевистской демагогии, а скорее в социальной психологии крестьянства 1930-х гг., для которой было характерно «упрощенное, манихейское восприятие реальности, усиленное временами

1137

гражданской войны» . На это восприятие успешно накладывалось старание

ОГПУ в поиске «козлов отпущения» в лице рядовых колхозников и их начальства.

Крестьяне противились основному принципу колхозной жизни - коллективизму, порождая внутреннюю напряженность колхозного существования. О том, что принципы коллективизма и равенства были всего- навсего идеологической ширмой, свидетельствует сохранение наемного труда и батрачества. Часть обедневших единоличных хозяйств выступали с предложением своей рабочей силы колхозам или относительно благополучным соседям-единоличникам.

Исследователи отмечают падение нравов после коллективизации. Отток молодых мужчин создал ситуацию преобладания женского населения в деревне. После коллективизации в деревне оказалось много распавшихся и неполных семей, и как следствие, много сирот. По аналогии с 1920-ми гг. их называли беспризорниками. «Но это было второе поколение беспризорных - детища коллективизации, миграции, раскулачивания и голода»^{[1105] [1106]}. Отдельную категорию составляли в начале 30-х гг. дети из раскулаченных семей, родители которых бежали или были сосланы. Для сельского социума это была не только материальная, но и моральная проблема. Официально поощрялось враждебное отношение к «кулацким детям». Но по злой иронии многие из них оказались приемными детьми или воспитанниками-батраками в качестве пастухов и нянек. Во второй половине 1920-х гг. государство старалось разгрузить детские дома и стимулировало усыновление детей деревенскими жителями. К тому же взятые на усыновление дети, выполнявшие определенную работу, не считались наемной силой. После раскулачивания они первыми оказались социальными изгоями.

Несмотря на то, что главную роль в сельскохозяйственном производстве стали играть коллективные хозяйства, до середины 1930-х гг. продолжала существовать и «старая» деревня, основными представителями которой являлись единоличники. Деревня разделилась на колхозников и единоличников. Соотношение этих групп постоянно менялось в пользу колхозников, поскольку власти постоянно оказывали давление на единоличников с целью загнать их в колхозы. В ход шло все: угроза «раскулачивания», налоговый пресс, хозяйственные препоны и т.д.

Как и во время общинной революции 1917-1918 гг., главным поводом для конфликтов в деревне было качество и количество отводимой земли. В спецсводке ОГПУ от 30 июня 1930 г. сообщалось: «На почве отвода лучших земель колхозам взаимоотношения единоличников с колхозниками в отдельных местах обостряются. Регистрируются случаи противодействия единоличников отводу земель колхозам»^[1107].

Так как коллективизация проводилась в большой спешке и с расчетом в перспективе на стопроцентный результат, представители власти считали раздел земли временным и не придавали этому серьезное значение. В начале 1930-х гг. число членов колхозов было весьма неустойчиво, что приводило к ежегодным переделам земли между колхозниками и единоличниками. Если добавить к этому, казалось бы, знакомому механизму, новый бюрократический рычаг решения проблем начальством и наделения лучшими участками земли те хозяйства, которые им симпатичны, можно говорить о земельном хаосе. В свою очередь, при сохранении экстенсивного способа производства, это отнюдь не способствовало его эффективности. К тому же единоличники практиковали черезполосицу, тогда как колхоз был призван с ней бороться. Еще одним важным моментом являлось перераспределение земельного фонда. Часть земли, принадлежавшей ранее крестьянам, передавалась совхозам или различным учреждениям, что, по аналогии с отрезками после отмены крепостного права, влекло массу претензий со стороны населения.

Власти планировали, что за год-два бывшие единоличники превратятся в сельскохозяйственных рабочих. Предполагалось, что мелкое крестьянское хозяйство будет вытеснено крупным технически оснащенным хозяйством и миллионы вчерашних крестьян овладеют новыми трудовыми навыками. Такую программу было бы чрезвычайно сложно осуществить даже при наличии необходимых материальных и человеческих ресурсов, а в тех условиях, в какие колхозы были поставлены государством, она была просто нереальна.

Единоличники, не принимавшие коллективизацию, бросали свою землю и уезжали в города. «Раскрестьянивание» бедняков и середняков в 1931 г. происходило по тому же принципу, что и самораскулачивание, широко распространенное среди зажиточных крестьян в период «борьбы за хлеб».

Политика в отношении единоличников носила наступательный и дискриминационный характер. Так, закон о сельхозналоге, принятый осенью 1930 г., предоставлял коллективным хозяйствам значительные привилегии. В рамках формально единой системы существовали две налоговых схемы, различные для единоличных хозяйств и колхозов. Единоличники платили сельхозналог, самообложение, культсбор (введенный в 1931 г.),

страхплатежи, займы, паи, вклады и т.д. Для колхозников, пользующихся налоговыми льготами, существовали в основном два вида платежа: сельхозналог и страхплатежи. Двойные стандарты налогообложения выявлялись и в принципах построения сельхозналога. Для единоличников доходность хозяйства определялась на основе установленных в законе норм доходности, а размер дохода колхоза определялся на основе годового отчета за окладной год. Таким образом, сельскохозяйственный налог с колхозов

превратился уже в 1931 г. в настоящий подоходный налог, но без прогрессивности обложения^[1108].

Год от года налоговая система становилась все более подвижной и изменчивой. Например, в 1930/1931 сельскохозяйственном году

обязательные сборы, которыми облагались единоличные хозяйства, на 74% превышали сборы, взимаемые с колхозников. Зато «добровольные» выплаты, включая государственный заем, были значительно выше у колхозников. В итоге два типа хозяйств в 1930/1931 г. платили практически равные суммы^[1109]. Вместе с тем у единоличников помимо преимущества самостоятельно распоряжаться результатами своего труда были неземледельческие доходы, например, от промысловой деятельности. Поэтому на начальном этапе коллективизации единоличников больше пугали не налоговые вычеты, а опасность лишиться части земли, а тем более, оказаться причисленными к кулацким хозяйствам.

Но ситуация очень быстро изменилась для них в худшую сторону, о чем свидетельствуют данные Народного комиссариата финансов от 31 декабря 1932 г. Колхозники заплатили 5475628 руб., а единоличники - 22248007 руб.^[1110] В колхозах к этому моменту состояло 67,9% всех хозяйств и 57,89% населения области^[1111]. Таким образом, 32,1% единоличных хозяйств выплатили 80,2% общей налоговой суммы.

Это приводило к маргинализации единоличников. Более того, начиная с 1930 г., для единоличников-бедняков отменялось освобождение по необлагаемому минимуму. В их адрес продолжались грозные выпады местного руководства. В докладной записке об обследовании ЦЧО инструктором Президиума ВЦИК Л. Гусевым от 30 сентября 1931 г. содержится такой пример: в Саюкинском сельсовете на собрании в Московско-Маняхинском земобществе, посвященном вопросу сплошной

коллективизации, уполномоченный райкома Ивановский вынес приговор единоличникам: «...ежели в настоящее время центральной фигурой

земледелия является колхозник, а единоличник второстепенной фигурой, то стало быть с единоличником считаться не надо, и если он упрямится идти в колхоз, то разделаться с ним “в два счета”»^[1112].

Одним из болезненных моментов новоявленных колхозов были взаимоотношения с единоличниками, «неизжитый антагонизм», по

определению инструктора Колхозцентра Ф.И. Романовича. При организации колхоза граница земельных наделов часто пролегала внутри одной деревни, резали, что называется, «по живому», поэтому избежать взаимодействия было невозможно. В деревне Гончаровке Подгоренского района в колхозе «Ленинский путь» формировались колхозные бригады из единоличников. Они убирали хлеб вместе с колхозниками, но, в отличие от колхозников, им не предоставили общественного питания на полевой кухне, а их детей не принимали в ясли. Помимо неуважения, колхозники проявляли

настороженность по отношению к единоличникам: «В поле можно

наблюдать, как с мешками ходят женщины единоличники и собирают колос, ножницами остригают в копнах хлеб, их колхозники гоняют, боясь, что они будут вредить поджогами». В колхозе «Гигант» Россошанского округа к уборочным работам привлекались вышедшие из колхоза крестьяне со своим инвентарем. В процессе работы они составили отдельную группу и заявили, «что сделают падающую на их долю работу скорее, чем колхозники»^[1113]. Факт привлечения единоличников для работы на колхозных полях весьма симптоматичен. На раннем этапе колхозного строя государство чрезмерно заботилось о расширении посевной площади колхозов, однако из-за большой текучки кадров, выходов из колхозов, отходничества и просто нарушения трудовой дисциплины колхозы испытывали дефицит рабочей силы, поэтому единоличники служили своеобразным потенциалом рабочей силы.

Некоторые единоличные хозяйства превратили наем на колхозно-совхозной работе в доходный промысел, так как, в отличие от колхозников, они получали оплату трудодней сразу по окончании работ, а не в конце года, как колхозники. Обеднение единоличников было выгодно власти, поскольку разорившиеся крестьяне вынуждены были наниматься на работу в общественный сектор, превратившийся в монопольного работодателя.

При этом власть признавала, что на раннем этапе коллективизации «отношение колхозников к неколхозникам самое отвратительное»^[1114]. Одну из причин этого инструктор Колхозцентра Юдина видела в формировавшемся «колхозном патриотизме». «Колхозники считают, что они привилегированная масса у государства (это правильно) и их гордость не дает им правильно ориентироваться в сложнейшей обстановке, где классовый враг особенно бьет по этому месту». Местные руководители смотрели на вышедших из колхоза «как на людей плохо исправимых». При подаче заявлений в колхоз им устраивали «рогатки»: требовали поручительства, выдерживали определенный срок, превращая колхоз, по словам инструктора, в «недосягаемую святыню», «узкую касту». Москва расценивала такое поведение колхозников как политически вредное настроение^{[1115] [1116]}. Дух нового колхозного самосознания подкреплялся и экономическими мотивами: колхозники не желали расширять свой круг за счет тех, кто приходил в колхоз с пустыми руками.

Другой инструктор Колхозцентра П. Томаш-Польская оценивает взаимоотношения между колхозниками и единоличниками как резковраждебные, при этом импульс враждебности, по ее мнению, исходит от

Г 1148

единоличников, которых якобы подстрекают кулаки .

Уже упоминавшейся «колхозный патриотизм» усугублялся

«неумеренным коллективизмом»^[1117]: крестьяне, выбравшие определенную жизненную стратегию, стали ее абсолютизировать и считать единственно правильной, противопоставляя себя остальным. Кроме того, для деревни не могла пройти бесследно практика социального раскола, проводимая большевиками накануне и в ходе коллективизации: сельский социум получил мощный импульс раздела на группы по интересам. Это проявлялась даже в мелочах. Инструктор Колхозцентра Э. Моргулис, обследовавший колхоз «Красный Октябрь» в июне 1930 г., отмечал в докладной записке: «Колхозники на собрании много обижались на то, что их мало отличают от неколхозника - на фактический пуд хлеба дают дефицитных товаров больше на один пятачок»^[1118].

Единоличная деревня была головной болью для местного руководства. Нежелание колхозов принимать новых членов, конечно, беспокоило власти. Но еще большим поводом для беспокойства были единоличники, не желавшие вступать в колхозы и проводившие контрпропаганду. Кроме того, их хозяйства часто составляли невыгодный контраст с бесхозяйственными колхозами.

Осенью 1931 г. колхозный сектор отставал от единоличного по такому важному для власти показателю, как осенний сев. В это время проявилась весьма симптоматичная тенденция в духе развивающегося «колхозного патриотизма». Давление на единоличный сектор продолжалось по принципу выявления и довыявления кулацко-зажиточных хозяйств согласно спущенным из района в сельсоветы контрольным цифрам по количеству хозяйств и наличию предполагаемых товарных излишков в них. Но в отличие от практики конца 1920-х г., когда переобложение выполняло политическую функцию раскола деревни, теперь оно строилось за счет облегчения нагрузки на колхозы. Согласно плану облисполкома, 40-45% хлебопоставок должны были обеспечивать кулацко-зажиточные хозяйства, а 55-60% колхозный сектор и не зачисленные в категорию «кулаков» единоличники. Но районные власти смещали эти пропорции. По распоряжению Усманского райисполкома, изъятие хлеба в кулацко-зажиточных хозяйствах составляло

до 80% валового сбора урожая. В результате те, кто попал в категорию «зажиточно-кулацких» хозяйств, должны были сдать излишков больше, чем они собрали на самом деле, а колхозный сектор «стал спускать эти излишки на частный рынок»^{[1119] [1120] [1121]}. Таким образом, кулаки и колхозы менялись местами. Переобложение т.н. «кулаков» преследовало не цель хозяйственного

уничтожения, а облегчения участи колхозников.

Один из важных аспектов «моральной экономики» крестьянства, т.е. повседневного социально-экономического бытия в борьбе за выживание, всегда составляли скрытые формы обыденного пассивного сопротивления давлению сверху. В данном случае власти называли это «тихой сапой». Оно превратилось в главный способ защиты, к которому крестьян принуждала необходимость выживания в условиях голода, отчаяния и затаенной злобы. Участившееся воровство свидетельствовало о том, что общественную собственность колхозники не воспринимали как свою. С.С. Маслов обращает внимание на отношение властных представителей к колхозам как «вверенному участку колхозного фронта», а к колхознику как «существу низшему, полному мелкособственнической скверны и долженствующему

1152

... проходить “социалистическую выучку”» .

В первой половине 1930-х г. продолжалось разбазаривание скота. Как и раньше, процесс разбазаривания был тесно связан с политикой власти. В 1931-1932 гг. был проведен принудительный выкуп скота у частников. Эта кампания привела к очередному всплеску разбазаривания, как и в период 1929-1930 гг. Сокращение поголовья скота в 1932 г. провоцировалось и критической продовольственной ситуацией. В спецсправке ОГПУ в апреле 1932 г. указывалось, что с 1 января по 10 февраля 1932 г. в 637 колхозах

1153

произошло 5348 случаев падежа скота .

По-прежнему была актуальна колхозная контрагитация. Критические заявления в адрес колхозов и советской власти карались как контрреволюционные по статье 58/10 УК РСФСР. Примечательно, что антиколхозную агитацию проводили и часть низовых советских работников. В ЦЧО в начале 1931 г. проводился месячник коллективизации. В процессе его проведения ряд членов сельсоветов отказались от вступления в колхозы и даже просили освободить их от занимаемой должности. По сведениям ОГПУ, в ЦЧО только с 15 по 23 января 1931 г. в 12 районах было учтено 46 случаев отказов от членства в советах в связи с неприятием сплошной коллективизации сельского хозяйства^[1122].

Одной из форм коллективного протеста можно считать массовый выход крестьян из колхозов даже тогда, когда региональные власти отчитались перед центром о завершении сплошной коллективизации. По неполным данным ОГПУ, с 1 октября 1931 г. по 1 апреля 1932 г. в области 36046 хозяйств вышли из колхозов. Широкий размах антиколхозное движение получило в регионе летом 1932 г. Например, в июне оно охватило до 50 районов, из колхозов вышло свыше 16 тыс. хозяйств, из которых низовым советским работникам удалось вернуть около 6 тыс.^[1123]

Ситуация в деревне после коллективизации была очень сложной и неоднозначной. Сущность сопротивления в колхозах можно оценивать по- разному. С.С. Маслов в 1937 г. писал: «теперь деревня, разбитая в боях 19291930 г.г. и короткой схватке 1932 г., может пользоваться только оружием слабых - пассивным сопротивлением»^[1124]. По мнению Ш. Фицпатрик, представлять деревню как разгромленное поле битвы, где выиграла власть, а крестьянство было подавлено, слишком поверхностно. Одновременно со стратегией пассивного сопротивления крестьяне использовали стратегию пассивного приспособления. В деревне шел сложный процесс адаптации к новым условиям на фоне снижения уровня жизни основной массы населения. «Большую часть всего происходившего в 30-е гг. можно рассматривать как процесс притирания, перетягивания, притяжения и отталкивания, в ходе которого различные заинтересованные стороны стремились поставить колхозы на службу своим интересам». Позиция крестьян по отношению к колхозам американской исследовательнице не представляется однозначной: «Крестьянин мог привычно ругать колхозы в разговоре с товарищами по несчастью, членами братства униженных и оскорбленных, и столь же привычно в присутствии начальства соглашаться с тем, что колхоз принес ему все мыслимые и немыслимые выгоды, причем ни одна из этих затверженных позиций не могла служить отражением его истинного мнения как мнения отдельного человека, имеющего свой собственный счет прибылей и убытков, принесенных колхозом ему лично, собственные претензии и стремления. Точно так же, как в умах крестьян существовал целый ряд идеалов хорошей жизни, в их распоряжении имелся и ряд стратегий поведения в ситуации, сложившейся после коллективизации». Фицпатрик выделяет три пути активного приспособления: занять руководящую должность в колхозе, стать механизатором, работающим часть года на

1157

местном МТС, или стать стахановцем .

Еще одной, напрямую связанной с раскрестьяниванием стратегией адаптации был уход из деревни, или «неорганизованное отходничество», как он назывался в документах. Частью антиколхозного движения в 1930-1932 гг. было уже упоминавшееся неорганизованное отходничество, миграция в города. Так, под давлением дамоклова меча коллективизации радикально решалась проблема аграрного перенаселения региона. В ЦЧО только за февраль-март 1931 г. по 11 районам отход из деревни составлял до 2 тыс.

1158

крестьянских семей . Уходили в первую очередь молодые и энергичные мужчины. Этот массовой отток наиболее мобильных представителей сельского социума противоречиво влиял на развитие деревни в будущем. Во- первых, снижалась возможность активного сопротивления коллективизации; ^{[1125] [1126] во-вторых, деревню покидали ее сторонники, активисты и общественники, отправляясь на стройки или на другую общественную работу.}

Прогрессивно мыслящие крестьяне имели все шансы устроиться в городе в начале 1930-х гг., поэтому «к 1932 г. нередко оказывалось, что самые стойкие защитники первых колхозов и самые пламенные их противники уже покинули деревню навсегда»^[1127]. Это был один из социальных парадоксов коллективизации. Причем в Центральном Черноземье они не отражали процессы модернизации и урбанизации. Отток крестьян в город чаще был показателем ухудшения ситуации в деревне. В начале 1930-х крестьянское бегство пагубно отразилось на состоянии сельского хозяйства, стремительно теряющего трудовые ресурсы, а также способствовало маргинализации городской среды.

Закономерно предположить, что оставшиеся в деревне крестьяне были деморализованы и сломлены репрессиями, сопровождавшими коллективизацию. Отток людских ресурсов вызвал экономический и технический регресс в деревне.

Смежной формой сопротивления был отказ единоличников от землепользования и сева и вытекающее отсюда последствие - разрыв с сельскохозяйственной практикой. Отказ от сева нарастал по мере разворачивания темпов коллективизации и усиления репрессий против единоличников. В ЦЧО в апреле 1932 г., по данным 25 районов, было зарегистрировано 3 тыс. случаев отказа единоличников от засева земли. Эти хозяйства можно было назвать «самоликвидированными».

Оставшиеся продолжали писать многочисленные жалобы на самоуправство колхозного и партийного руководства. Только за 1931 г. от населения Центрально-Черноземной области во все органы власти поступило примерно 350-400 тыс. жалоб^[1128]. Некоторые письма были полны отчаяния, особенно если речь шла о надвигавшемся голоде. Крестьяне просили разные ведомства помочь с продовольствием, разочаровавшись в поддержке местной власти. Примером служит письмо в «Крестьянскую газету» 19 марта 1931 г. крестьянина Буракова И.С. Богучаровского района Воронежского округа: «Советская власть и партия считают, что прочной опорой в деревне в проведении всех мероприятий является колхозник, а что можно видеть в Богучарском районе ЦЧО, ряд колхозов, которые обречены на голод, можем ли мы располагать на тех колхозников, что они являются прочной опорой в деревне, в то время как они ходят из двора во двор, из села в село просят милостыню... больше чем на 70% коллективизировано население, и ежедневно проходят по нашему селу не менее как 100 и 200 человек, просят милостыни, и из них большинство колхозники, и местные власти ставят вопрос перед районом, район перед областью и область все время отказывает»^[1129].

Итак, на конструирование новой социальной идентичности колхозников влияли следующие факторы: историческая память о крепостном прошлом, разрушение общинных традиций, конфликтная обстановка в сельском социуме, разрушение горизонтальных и формирование вертикальных общественных связей, появление лифтов социальной мобильности (образование, вступление в партию, советская работа). Деревня условно разделилась на колхозную и единоличную. Однако и колхозники, и единоличники оказались заложниками дефицитной экономики, игнорирующей непосредственные нужды населения ради государства. Полуголодное существование обостряло межличностные противоречия на селе. Следует согласиться с К.Р. Браунингом и Л.Х. Сигельбаумом в том, что термин «колхозник» использовался в нейтральном смысле. В идеологических терминах «колхозник» представлял промежуточную форму собственности между личной и государственной^[1130].

Принципы раскулачивания и коллективизации заложили саморазрушительные тенденции в деревне. Это касалось как самих колхозников, так и взаимодействия с единоличниками. В отношении последних дискриминационная политика государства была подхвачена новоиспеченными колхозниками.

Конфликт государства с крестьянским миром не был разрешен в пользу государства, после того как активные формы сопротивления пошли на убыль, он стал фоновой действительностью коллективизированного села.

5.3.