Управление и организационное устройствоколхозов

Одним из важнейших социально-политических результатов

коллективизации стал рост деревенский партийных организаций. По данным на 1 апреля 1930 г., в ЦЧО насчитывалось 1823 партийные ячейки и кандидатские группы с 22496 членами, к 1 января 1932 г.

1027

партийных организаций возросло до 3176, а коммунистов - до 46858 .

Несмотря на провозглашенный производственный принцип организации ячеек (очевидно, в силу распыленности коммунистических сил по колхозам), значительная часть низовых парторганизаций по-прежнему строилась по территориально-административному принципу. Японский историк Х. Окуда правомерно отмечает, что в деревне новые посты для коммунистов «буквально множились уже с момента организации колхозного строя... Увеличение числа деревенских коммунистов как монополистов должности имело “ползучий” характер, отражая осложнения социальноэкономических отношений в деревне и бюрократизацию колхозной 1028

деревни» .

По решению XVI съезда ВКП(б) (июнь 1930 г.), выдвинувшего задачу укрепления деревенской партийной организации, началась перестройка партсистемы ЦЧО. 15 июля 1930 г. было издано постановление «О ликвидации округов», что на практике означало централизацию партийноадминистративного управления областью, а также переезд порядка 90% окружных работников в районы. Партийная бюрократия спускалась на районный уровень. 1211 окружных работников области отправились в деревню на партийную работу в МТС, колхозы, совхозы и деревенские ячейки.

Положение о ячейке ВКП(б) в колхозах, утвержденное 11 февраля 1931 г., окончательно закрепило производственный принцип организации ^{[998] [999]}

ячеек. Деревенские коммунисты с началом коллективизации практически вытеснили из состава ячеек служащих: к 1 июля 1931 г. в сельских ячейках было 61,4% колхозников, 2,2% рабочих совхозов, 6,1% крестьян-

единоличников, 8,9% рабочих^{[1000] [1001]}.

парторганизаций была необходима для осуществления руководства производственным процессом в деревне и информирования вышестоящих организаций о его проблемах. Наибольший рост членства в партии на селе пришелся на 1932 г.

Процесс организационного укрепления колхозов, провозглашенный после спада первой волны оголтелого коллективизаторства, был долгим и трудным. Руководящим центром колхоза являлся совет или правление, избираемое, в большинстве случаев, общим собранием членов колхоза один раз в год. Из состава правления избирался председатель и в наиболее крупных колхозах - заведующие отраслями. В колхозах поменьше и не столь четко организованных на месте заведующих отраслями мог быть полевой староста или заведующий хозяйством, который руководил всей производственной деятельностью колхоза. В «карликовых» колхозах ситуация упрощалась предельно: все руководство сосредотачивалось в руках

1030

одного председателя .

В ранних сталинских колхозах вопрос о председателе подчас стоял очень болезненно в силу наплыва в деревню пришлых коллективизаторов. По данным Союза Колхозсоюзов ЦЧО от 19 мая 1930 г., в ЦЧО насчитывалось 2246 рабочих: 1766 москвичей, 192 ленинградцев, 288 - городских жителей ЦЧО. Непосредственно в колхозах находилось 1152 двадцатипятитысячника, другая половина была задействована на советской партийной, культработе, на МТС и т.д. После распада колхозов весной 1930 г. некоторые самовольно покидали деревню и возвращались на производство. Во время их пребывания в деревне они столкнулись с трудностями в обеспечении жильем и продовольствием, их предприятия задерживали выплату разницы в зарплате^{[1002] [1003]}. В докладной записке инструктора Колхозцентра ЦЧО Г.Е. Горшунина в Колхозцентр СССР от 2 августа 1930 г. указывалось, что райколхозсоюзы недоброжелательно относились к двадцатипятитысячникам: «Потребкооперация снабжает скверно, жилищные условия отвратительные,

1032

один 25000-ник живет в старой конюшне» .

Весьма остро стояла проблема взаимоотношения местного руководства с двадцатипятысячниками. В Подгоренском районе летом 1930 г. 16 человек из этой команды осуществляли руководство колхозами. Они жаловались на плохое материальное обеспечение, отсутствие квартир и продовольствия, поэтому мечтали «удрать скорее в Москву». Местные управленцы критиковали двадцатипятитысячников за недостойное поведение. Наиболее частыми санкциями были выговоры за выпивку. Инструктор КХУ СССР Юдина в докладной записке от 30 августа 1930 г. называла проблему с выпивкой «больным вопросом», требующим вмешательства. Примечательно, что когда она поставила перед райкомом вопрос о дальнейшей работе двадцатипятитясячников в районе, помощник директора МТС Щербаков, заявил: «Если так будет продолжаться дело с нами, то придется запить»^[1004].

Крестьяне не желали видеть чужого человека в качестве их руководителя, но условий для выращивания собственных руководителей в предельно сжатые сроки коллективизации у них не было. Секретарь районного комитета партии Таловского района Фролов говорил Г.Н. Каминскому: «Когда крестьян коллективизировали, то они говорили: вы нас объедините в колхоз, а потом пригоните какого-нибудь своего работника. Некоторые антисемиты выступают: возможно, что и еврея посадите к нам в колхоз руководить. Нет, мы этот колхоз не будем организовывать... Они организовались, избрали своих членов правления из своих же колхозников, но когда взялись за работу, то получилась совсем другая картина, и они сами приходят и говорят: дай работника, чтобы мог хорошо работать»^[1005].

С самого начала организации колхозов они попали под пристальный контроль партийных и советских органов районного звена, определявших стратегию их деятельности. Они вели оперативный контроль за выполнением различных задач (определяли график основных сельскохозяйственных работ, заготовок сельхозпродукции и т.д.), оценивали итоги деятельности колхозов. Колхозы обязывались предоставлять декадную или даже пятидневную отчетность.

Процесс коллективизации сопровождался бюрократизацией и формализацией системы местного управления. В материалах Областной рабоче-крестьянской инспекции в 1931 г. сообщалось: «Районы буквальным образом вопят против бумажного потока, идущего из всех областных организаций, циркуляры не поступают только по таким исключительным случаям, как разлив воды или крушение на железной дороге. В Коопсоюзе получается от 7 до 12 циркуляров, ...причем циркуляры эти вовсе не коротенькие, а некоторые на нескольких листах». Колхозсоюз направлял в среднем 330-350 директив, «что не дает возможности не только их исполнить, но даже как следует прочитать». Форма отчетности была очень

громоздкой. Например, потребкооперация должна была предоставить 73 формы отчетности, из них 53 формы содержали 12483 показателя. Годовая статистическая отчетность районного отдела здравоохранения содержала 13 форм и около 1000 показателей, в развернутом виде она помещалась на 22 метрах бумаги. Птицесоюз ввел ежедневную отчетность, состоящую из 100 вопросов о ходе яйцезаготовок. Помимо ежедневной существовали пятидневные телеграфные, письменные и т.п. формы отчетности. Циркулярный шквал был крайне запутан: «Циркуляры ОблЗУ о сах. свекле, МТС идут к нам, тогда как ни МТС, ни сах. свеклы в районе нет. (Карачанский). Ливенский район свиноводческо-птицеводческий, а

“областные” мудрецы строят группу совхозов молочно-овощного направления.

Районы страдали и от «телеграфной неразберихи». Мценское руководство 29 августа получило задание относительно 80% самообложения, 1 сентября задание составило 30% от суммы сельхозналога. Огромная путаница творилась в контрактационных договорах: «Провели контрактацию яровых посевов, через два дня контрактация яиц, через неделю молока, там пеньки, там телят и т.д.». В Ливнах план хлебозаготовок менялся три раза, соответственно, трижды доводились контрольные цифры до колхозов и

r 1036

земельных обществ .

Помимо бюрократизации управления, следует отметить и ее милитаризацию. Примером может служить распоряжение Ранненбургского райисполкома, который «по-военному» потребовал председателям

отстающих в уборочной кампании сельсоветов ввести трудповинность и

1037

мобилизовать по 100 человек на работу .

Государство постаралось заполнить управленческий слой колхозов бедняцко-батрацким элементом. Лояльность колхозных руководителей в глазах партийного руководства неразрывно связывалась с социальным происхождением: залогом успешного управления колхозом считалось бедняцкое происхождение. На 1 мая 1930 г. в правлениях колхозов ЦЧО

1038

рабочие и бедняцко-батрацкие элементы составляли 54% .

Одной из отличительных черт формирования сельской административной лестницы в 30-е гг. была поддержка со стороны центральной власти выдвижения женщин на руководящие посты в деревне. Но на практике это было трудно осуществимо, так как традиционно властью обладали мужчины.

Расходы на управленческий аппарат были тяжелы для неокрепших колхозов. Это отмечалось уже в июне 1930 г. на II областной партийной конференции: «Все колхозные звенья имеют достаточный аппарат и себя проедают. Ни одного колхозного звена нет, который не был бы дефицитным»^{[1008] [1009] [1010]}. В восприятии колхозников управленческий аппарат был создан для того, чтобы наживаться за их счет.

Новые руководители часто пользовались властью, творя произвол и жестокость, относясь к колхозной собственности как к своей. «Произвол» в сочетании с «неуважением» к крестьянам были главной темой крестьянских жалоб и писем во власть. Эта ситуация была обусловлена не только образовательным и культурным уровнем управленцев, отчасти она определялась лихорадочными условиями их работы.

Правления колхозов вызывали много нареканий за неблаговидное поведение, в первую очередь, распространившееся пьянство. Согласно информсводке Колхозцентра от 12.09.1931, в ряде колхозов Елецкого района «процветает пьянка и воровство колхозного урожая и средств». Распространенным явлением было обвинение руководства колхозов в бесхозяйственности, пособничестве кулацким элементам, что влекло за собой роспуск и судебные разбирательства^[1011].

Тамбовская газета «Колхозник» летом 1930 г. бичевала «непорядки в колхозах»: «Во главе колхоза им. Шмидта стоят пьяницы и лодыри. Коммуна “Серп и молот” разваливается. Ворошиловцы - колхозники только по имени. Дергач пьянствует, издевается»^{[1012] [1013]}.

Таким образом, в моделях поведения колхозной администрации прослеживалось продолжение авторитарной традиции взаимодействия крестьян и власти, сложившейся в период «борьбы за хлеб» и наиболее ярко проявившейся в период коллективизации и раскулачивания. Московские руководители часто были недовольны местной администрацией. Теперь центральная власть могла строже контролировать местную: «Она вводила в берега самовластье общей низовой администрации в ее отношении к колхозам, их правлениям и членам, взнуздывала ею же разнузданную

1042

колхозную опричнину в ее отношении к колхозникам...» .

Начальный период массовой коллективизации обнаружил ряд сложных проблем в области организационно-хозяйственного устройства. Как должны выглядеть колхозы, как организовать труд на обобществленной земле, каким образом его оплачивать, как выстроить отношения между колхозниками и администрацией, с одной стороны, и колхозниками и единоличниками, с другой, и т.д.? После стихийной коллективизации и роспуска «бумажных»

колхозов ситуация с земельным фондом была непростой. В спецсводке ОГПУ от 30 июня 1930 г. говорится о проблемах распределения земельного фонда в ЦЧО: «В ряде мест земля колхозам не выделена, что затрудняет взмет пара и другие полевые работы. Наряду с этим отмечены случаи выделения колхозам худших земучастков (Орловский округ)»^[1014]. В Россошанском районе правление колхоза «Заря хлебороба» отказалось принимать новых членов колхоза, пока не будет проведено

землеустройство^[1015]. В последующие годы шел процесс образования, сокращения (из-за крестьянских выходов), расширения колхозов, границы их многократно менялись. В это время обнаруживается устойчивая тенденция перехода лучших земель от единоличного сектора к колхозному.

Осенью 1930 г., когда в деревне царила неразбериха, колхозы не оставляли надежды на самостоятельное хозяйствование. Член правления колхоза «Заря Хлебороба» Россошанского района заявил: «Не надо нам в Архиповке ни партии, ни комсомола, ни работников из центра, мы сами будем хозяйничать». Отдельные коллективные хозяйства отказывались выполнять главную миссию - сдавать хлеб государству. В том же районе правление колхоза «Гигант» заявило: «Мы сдали одну треть, а над остальными излишками мы сами хозяева, можем гноить»^{[1016] [1017]}. В результате сгноили 3500 пудов ячменя. Колхозное руководство уже с 1930 г. стало практиковать приписки. В колхозе им. Фрунзе посчитали корм на 100 лошадей при наличии только 68 и прибавили 100 несуществующих

1046

едоков .

На первых порах существенную роль в организации производственного процесса играл двор как важнейший институт деревни. На двор давался приусадебный участок, на нем была возможность держать корову, и именно со двора собирались местные налоги и выполнялись обязательства по зернопоставкам. В начале 1930-х гг. приусадебные участки в ЦЧО были

размером от 0,25 до 1 га, в отдельных случаях достигали 3 га. В некоторых колхозах Калачеевского района колхозники обрабатывали приусадебные участки при помощи наемного труда. Часто приусадебную территорию засевали зерновыми культурами, тогда они напоминали не подсобный огород, а индивидуальное зерновое хозяйство, обработке которого колхозники уделяли гораздо больше внимания, чем колхозным полям. Повсеместно приусадебные участки являлись основным источником снабжения колхозников овощами и продуктами животноводства. Это понимало руководство региона. И.М. Варейкис на II областной партконференции в июне 1930 г. подчеркивал: «Очень важен учет

1047

крестьянского двора как хозяйственной ячейки» .

Поэтому вторым важным аспектом землепользования было стремление колхозников закрепить свои приусадебные участки. Статус клочков земли, которые большинству колхозников удалось оставить за собой, был не определен до 1935 г., когда был принят Примерный устав сельскохозяйственной артели. Государство постепенно стало признавать значение личных наделов для сферы потребления в деревне. Приусадебные участки стали одним из инструментов выживания в колхозе, обеспечивая крестьянские семьи продуктами питания. Стремление крестьян во что бы то ни стало расширить размеры приусадебного участка Ш. Фицпатрик называет «фактической деколлективизацией»^{[1018] [1019]}. В.А. Бондарев видит в этом признаки отступления Советской власти на пути создания социалистического сектора в деревне^[1020]. Для С.С. Маслова это было признанием несостоятельности колхозного движения^[1021].

Небольшую часть продукции с приусадебных участков колхозники должны были сдавать государству по твердым низким ценам, но большей частью продукции они могли распоряжаться самостоятельно, в том числе продавать ее на базарах. Они продолжали существовать во время коллективизации. В мае 1932 г. их легализовали под официальным названием «колхозный рынок».

Государство постоянно направляло и координировало деятельность созданных им колхозов, планируя посевные площади, сроки проведения сельхозработ, размеры поставок и т.д. В колхозную практику внедрялись новые формы организации труда. Но, во-первых, план не учитывал особенности конкретного хозяйства, часто был абстрактным и поэтому маловыполнимым. Во-вторых, он обсуждался и принимался руководством на разных уровнях, перед тем как дойти до колхозников, поэтому основные производители оказывались поставленными перед фактом, что лишало их деятельность мотивации. В результате колхозы постоянно сталкивались с недостатками централизованного планирования. Сельхозработы проводились не в оптимальные сроки, а в намеченные руководством, поля засеивались культурами, дающими в данной местности низкие урожаи. Кроме того, в начале коллективизации плановые показатели постоянно пересматривались. Это также дезорганизовывало производство.

Плановое хозяйство давало сбои, об этом свидетельствовали, например, заготовка и переработка овощей. Годовое задание совхозами области на 1 сентября было выполнено на 2,2%, колхозами - на 11,3%. Часты были случаи срыва контрактационных договоров: совхоз им. Мичурина заключил договор на сдачу 600 тонн овощей, но с наступлением срока сдачи, пообещал сдать не более 70 тонн. Перерабатывающие заводы работали с перебоями. Один из крупнейших перерабатывающих центров области - Ендовищенский колхозкомбинат - был рассчитан на производство 15 тонн готовой продукции в сутки, а вырабатывал только 8-9 тонн. В день завод мог переработать 2-2,5 вагона овощей, но заготовители поставляли 10-12 вагонов, поэтому большая часть овощей оставалась «на произвол судьбы», как отмечал инструктор Президиума ВЦИК. Бочки с готовой продукцией (яблочное пюре, томат-пюре, фруктовая начинка и т.д.) стояли во дворе под открытым небом, в цехах завода царила антисанитария^[1022].

Созданные в начале 1930-х г. колхозы были мало похожи на своих предшественников 1920-х гг. Возникла парадоксальная ситуация: с одной стороны, власть приветствовала преемственность колхозного движения, с другой стороны, организации нэповского типа никак не вписывались в парадигму коллективизации. Одной из главных задач коллективизации была унификацией аграрного производства.

Многоукладность противоречила этатизации сельского хозяйства. Отсюда - резкая критика в адрес коммун, которые в 1920-е гг. рассматривались как высшая форма коллективных объединений. Специальные бригады по заданию ЦК и Колхозцентра произвели обследование коммун ЦЧО 15-25 декабря 1931 г.^[1023] Критике подвергались принципиальные основы организации коммун, в частности, уравниловка как основной доступный крестьянскому сознанию критерий социалистического быта. Коммуны критиковались за стремление к самостоятельному хозяйствованию на социалистических рельсах, за то, что «увлекались» источниками привлечения прибыли (мельницы, крупорушки, кожзавод и т.д.) или «торгашеством» промтоварами. Коммуна «Новая деревня» привлекала окружающих крестьян работать на мельницу, что также рассматривалось как отягчающее последствие торгово-промышленной деятельности^[1024].

Привыкшие выживать в годы нэпа коммуны заводили многопрофильные хозяйства, экспериментируя с различными отраслями животноводства, огородничества, промпредприятиями. Эта

«универсальность» не устраивала контролирующие организации, так как препятствовала внедряемой колхозной специализации. Районные

организации пытались перенаправить деятельность коммуны «им. Калинина» в животноводческое русло, создать на ее базе свиноводческую ферму. Но коммунары восприняли новую специализацию крайне негативно: «Свинари считают себя не постоянными работниками на свинарнике, а временными и стремятся уйти на другие работы. Звание свинаря считается не почетным, а позорным, и чувствует себя на свинарнике вроде как в ссылке, отбывая наказание...»^[1025].

Порицание властей вызвало также «неэкономическое и бесплатное потребление продуктов внутри хозяйства». В коммуне «Новая деревня» за 1931 г. было сдано государству 40 центнеров рогатого скота, а потреблено - 85 ц. Кроме того, план по молоку новодеревенские коммунары выполнили на 50%, сдав государству 445 ц, тогда как внутренняя реализация составила 1101 ц, почти в 2,5 раза больше. Яиц сдали 15 сотен (12% плана), а съели (или продали на рынке) - 120 сотен. «Вопиющим фактом» было названо контролирующими органами соотношение потребления и сдачи государству мясной продукции в коммуне «им. Ленина»: за три года (с 1928 по 1930 гг.) государству было сдано 20 голов крупного рогатого скота, а сами коммунары употребили 308 голов, при этом за 1930 г. была сдана только одна голова, а съедены 156. Причины такого антиколхозного поведения коммунаров скрываются в противоречии кооперативной сущности коммун 20-х гг. задаче огосударствления аграрного сектора в процессе коллективизации начала 30-х гг. Таким образом, начальный этап коллективизации явился определенным разрывом с формами крестьянской хозяйственной самодеятельности, характерными для 20-х гг.

Техническая база обследованных коммун была сравнительно высокой, но отсутствие подготовленных кадров, несоответствие технического оснащения потребностям производства, нецелесообразная и неумелая эксплуатация машин привела тракторный парк «в кладбищный вид»^[1026].

Финансовое состояние коммун было названо «нездоровым», что подразумевало закредитованность, наличие просроченных платежей, невыполнение финансовых планов, а также использование кредитов не по назначению. Например, в коммуне «им. Карла Маркса» общая задолженность составляла 80% от ее баланса. В коммуне «им. Калинина» было получено кредитов от госбанка на сумму 111006 руб., 60 коп., а погашено 9873 руб. 27

1056

коп.

Людей в эти коммуны привлекали хорошие условия жизни по сравнению с сельскохозяйственной округой и гарантированное пропитание за общий счет. Коммунары были настроены иждивенчески, старались учить за счет коммуны своих детей, кормить нетрудоспособных родственников и очень возмущались, когда эти расходы пытались переложить на плечи дееспособных членов их семей. Общая стоимость имущества коммуны им «Общества Старых Большевиков» Ильинского сельсовета Алексеевского района «оценивалась в 135401 руб., в т.ч. коммунары привнесли 53484 руб. Задолженность к концу 1931 г. составляла 91854 руб. Если учесть, что в 1931 г. на питание, которое осуществлялось «по потребности за общий счет столовой коммуны равно для всех», было потрачено 18087 руб., а на зарплату 15552 руб. (что составляло в среднем 40 коп. за трудодень), всего 33836 руб., то получается, что долги коммуны почти втрое превышали годовое содержание ее членов^[1027]. Принадлежность к коммуне «им. Калинина» Поляновского района служила отличным социальным лифтом: в коммуне состояло 147 хозяйств общей численностью 53 человек из них трудоспособных и непосредственно занятых было 142 мужчины и 164 женщины, 87 подростков или, 393 человека. А остальные 160 человек были «заняты работой на стороне, в Красной Армии, на учебе», либо были детьми грудного возраста. Кадровое движение в коммуне выражалось в следующем: 21 человек обучался на различных курсах, 5 человек «выехало на учебу», 9 человек ушли служить в армию, 70 человек были выдвинуты на различные руководящие посты как в коммуне, так и в районе.

Пытаясь сделать коммуны витриной социалистического быта, государство уделяло большое внимание созданию культурно-бытовых учреждений. Например, в коммуне «им. Карла Маркса» был оборудован клуб с драмкружком, библиотека, школа первой ступени, в которой учились все дети коммунаров школьного возраста, стационарные детские ясли на 35 детей и даже стационарная больница. Коммунары могли слушать радио, получали газеты, но как отмечалось в докладной записке, они «в большинстве случаев не прочитываются и идут на прокур»^[1028]. Имелась даже электростанция, обеспечивавшая светом все общественные помещения и квартиры, в которых проживали семьи коммунаров (обеспеченность большинства семей отдельными квартирами было нечастным явлениям жизни коммун). Но при этом не было ни общественной столовой, ни бани, ни прачечной, ни отведенных уборных^[1029]. В коммуне им. «Калинина» в клубе разместили детские ясли и площадку, поэтому клубная работа была свернута. Дети содержались в яслях с нарушением всех норм гигиены. В коммуне им. «Старых Большевиков» в детских яслях «нет второй смены белья и одежи для детей, воспитательная работа неудовлетворительная, имеет место грубое обращение и побои детей, также неудовлетворительное питание»^[1030]. В яслях коммуны им. «Калинина» в общей детской комнате хранилось грязное белье и обувь в разбросанном виде, продукты питания и «детские испражнения»^[1031].

Критика в адрес некогда приоритетных высших форм коллективных хозяйств в начале 1930-х гг. не случайна. Она была обусловлена не столько экономической слабостью организаций, но и несоответствием новой концепции организации производства на селе, артельной. Согласимся с В.А. Бондаревым в том, что «в ходе форсированной коллективизации “по- сталински” былое разнообразие форм коллективных хозяйств (своеобразная “колхозная многоукладность”) кануло в Лету»^[1032]. С.С. Маслов с присущим ему красноречием так оценил этот процесс: «Под прессом государственного принуждения в колхозном движении исчезли сложность рисунка и многоцветность красок, с которыми творческая жизнь всегда ткет свой ковер событий и процессов во всех сторонах общественного бытия»^[1033].

Основной формой коллективных хозяйств становилась сельскохозяйственная артель. Жизнь показала, что она выгодно отличалась от коммун неполным обобществлением средств производства и быта (что более соответствовало крестьянской психологии); предоставляла

колхозникам большую степень хозяйственной самостоятельности, которая в условиях растущего государственного давления на колхозы была некоторым гарантом обеспечения их собственной жизнедеятельности.

Главной задачей наспех созданных колхозов становилось их организационно-производственное укрепление. Официально основной

трудовой единицей была объявлена бригада. В ЦЧО существовало три типа колхозных производственных бригад: специализированные (для одного процесса производства), комбинированные (или сезонные, для

производственных работ в течение одного сезона) и бригады-дворки. Последние можно рассматривать как переходные институты. Они работали на прежних участках, пользовались прежней агротехникой, а также скотом и инвентарем, которые принадлежал им до обобществления. На примере организации бригад-дворок видно, что «социальная память постоянно возвращала крестьянина к привычному ранее образу жизни, к понятным формам деятельности, к справедливому в крестьянском понимании распределению материальных благ»^[1034]. Местные власти видели в этом даже определенное преимущество: в условиях резкого сокращения поголовья скота, оставшееся у бывших владельцев имело больше шансов выжить, нежели в обобществленном стаде. Но в Москве этот принцип работы бригадами-дворками, характерный для переходного периода, осуждался как противоречащий духу коллективизации.

Помимо бригад-дворок власти очень не одобряли хозрасчетные бригады. Они имели собственные доходы, самостоятельно расплачивались за работу МТС и другие услуги. Партийцы окрестили их «кулацким хозрасчетом». Организационный хаос колхозов порождал разные формы бригадных объединений. Одни бригады строились по гендерному признаку, например, были целиком женскими. Другие создавались по классовому принципу: середняки включались в одну бригаду, а бедняки - в другую. Понятно, этот принцип также не приветствовался государством, но социальная память о крестьянском статусе, отождествляемая с трудолюбием и внесением доли в обобществленное имущество, была сильна. Большую проблему при создании постоянных бригад представлял сезонный характер сельскохозяйственных работ.

В процессе становления организационных колхозных форм возобладала построенная по производственному принципу постоянная бригада, структурированная на небольшие звенья. Бригада отвечала за определенный участок на колхозном поле. Ее возглавлял назначенный колхозным правлением бригадир. Он осуществлял контроль за проведением предписанных работ и записывал трудодни. Кроме того, бригадный метод, по замыслу руководства, должен был не только систематизировать колхозные работы, но и повысить эффективность использования рабочего скота и машин. Предполагалось центр обслуживания сельхозработ перенести из усадьбы в поле. Примечательно, что «переход на таборную жизнь» в первую очередь ставил перед руководством вопрос о содержании скота, а потом уже об организации общественного питания людей во время полевых весенних работ^[1035].

Для правильного функционирования подобной системы требовалось время, бывших крестьян надо было приучить к новому стилю работы. Таким образом, в 1930-1932 гг. колхоз оставался экспериментальной площадкой, а его структура - вариативной моделью.

Эффективность колхозного производства напрямую зависела от численности людей и принципов распределения трудовых ресурсов. Из Москвы последовала установка о борьбе с избытком рабочей силы в колхозах^[1036]. Теоретически это было связано с аграрным перенаселением доколхозной деревни. Но анализ ситуации в колхозах ЦЧО показывает, что избыток рабочей силы был не абсолютным (наличие незанятых работников), а относительным. В 1930 г. использование рабочей силы в колхозах ЦЧО было незначительно: в коммунах - 57,5% , в артелях - 15,8%, в ТОЗах - 7,3%. По производственным планам половина колхозов имела низкий процент использования рабочей силы (до 50%). Но вместе с тем, согласно этим планам, в колхозах имелся избыток рабочих рук. Например, в Орловском округе он составлял 21,6% в 1930 г.^[1037] Эта парадоксальная ситуация объяснялась тем, что колхозы в начале коллективизации еще не установили монополию на использование рабочей силы, она находилась в движении, в том числе могла использоваться для найма в другие объединения. По данным начала 1930 г., в области в «критические периоды» (разгар посевных и уборочных работ) коммуны использовали 6,6% наемного труда, артели - 7,5%, ТОЗы - 8%^[1038]. Таким образом, колхозы оказались не в состоянии справляться с посевом и уборкой большого количества площадей, отведенных под зерновые.

Источники фиксируют нерациональное использование рабочей силы. Как сообщала инструктор Колхозцентра Иванова в докладной записке от 28 октября 1931 г. об обследовании колхоза «Путь к социализму» Сеславского района, из имеющихся 1450 трудоспособных колхозников на момент обследования (12 октября 1931 г.) было 522 человека, из них 141 мужчина, 321 женщина и 60 подростков. Очевидно, большинство трудоспособных мужчин ушли в отход. На помощь оставшимся колхозникам в уборочную привлекали всех служащих, жен коммунистов и школьников. В записке подчеркивалось еще одно обстоятельство: для работы на молочной ферме колхозом привлекались «частные доильщицы», ферма им выплачивала по 3 литра молока в день. Возможно, этой практикой были обусловлены низкие показатели по сдаче молока в 1930 г.: из 1524 ц молока было сдано в

лгг 1069

кооперацию только 165 ц.

Контролирующие организации раздражало многообразие принципов распределения рабочей силы. В одних колхозах на работу выходило определенное число работников от семьи, в других - количество работников зависело от едоков, в третьих - на работу выходило все трудоспособное население. Так, в артелях ЦЧО в начале 1930 г. 52,9% рабочей силы выставлялось пропорционально едокам и только в 11,8% колхозов выходило все трудоспособное население. Разнообразие принципов распределения рабочей силы негативно сказывалось как на межличностных отношениях колхозников, так и на производственном процессе. В областной печати отмечалось, что такой расклад «порождает склоку и недовольство в коллективе», так как часть колхозников предпочитала работать «на стороне», получая за это более высокую зарплату и вызывая недовольство колхозников, выполняющих план практически бесплатно.

Начальный этап организации производства в колхозах вступил в противоречие с трудовыми традициями крестьянской семьи. Поскольку в индивидуальном хозяйстве было целесообразное распределение труда, вошедшие в колхоз семьи пытались его воспроизводить. Однако государство теперь относилось к колхозникам как к сельхозрабочим, без учета пола, а часто и возраста. Автор статьи об организации труда в начале 1930 г. ^[1039]

цинично писал об этом: «человеческий материал еще находится во власти

- 1070

старых традиций» .

Ситуация с наличием рабочей силы регулировалась такими факторами, как отходничество (часто неорганизованное) и перемещение колхозников. В конце 1930 г. в ЦЧО процент официально зарегистрированных отходников составил 9,9%, к весенней посевной 1931г. - 12,8%¹⁰⁷¹. Очевидно, что в лихолетье 1930 г. достоверно подсчитать отходников было невозможно, к тому же никто не контролировал т.н. неорганизованное отходничество, что делает имеющиеся статистические сведения весьма приблизительными. Для активизации колхозного движения руководство районов часто осуществляло переброски, в ходе которых лучшие колхозники направлялись в другие хозяйства. При этом районное руководство не учитывало возможностей относительно благополучных колхозов и не просчитывало последствий изъятия из них кадров. Эти бессистемные переброски работников не позволяли даже более мощным хозяйствам вовремя выполнить планы сельхозработ. Еще одним фактором сокращения численности колхозников было их массовое исключение. Формально только колхозники могли принимать решение об исключении своих «неисправимых» членов из колхозов. На практике ситуация была противоположной: колхозники на общих собраниях утверждали решения об исключении, сперва принятые колхозным или вышестоящим руководством.

В рамках адаптации крестьян к новым колхозным условиям некоторые из них выбирали своеобразный комбинированный способ жизнеустройства вне коллективных хозяйств: глава или некоторые члены семьи уходили на работу в город или совхоз, а оставшиеся в деревне занимались индивидуальным хозяйством.

Обеспокоенные неконтролируемой мобильностью рабочей силы центральные органы власти пытались регулировать этот процесс. Наиболее

1070

1071

Пьяных М. Организация труда... С. 38-39.

Дэвис Р., Уиткрофт С. Годы голода: Сельское хозяйство СССР, 1931-1933. М., 2011. С. 512.

эффективной мерой в ограничении перемещения колхозников стало создание в 1932 г. паспортной системы. Сначала паспортизация привела к снижению оттока рабочей силы из колхозов, но в дальнейшем колхозники, у которых к тому моменту уже выработался определенный иммунитет на запретительные акции государства, находили возможность ухода из колхоза. В колхозе «им. Максима Горького» Данковского района правление колхоза за взятки отпускало колхозников на заработки в Москву. Колхозники говорили: «Кто хочет уехать, только стоит дать на пол-литра и разрешение получишь на

1072

выезд какого хочешь сорта» .

Одним из самых слабых моментов работы в колхозах были организация и дисциплина труда. Об этом писала в докладной записке от 2 августа 1930 г. инструктор Колхозцентра Юдина, обследовавшая колхозы Подгоренского и Россошанского районов: «Рабочие руки на полевые работы расставлены плохо, дисциплина на поле зачастую отсутствует, большой процент невыхода на работу, женщины отличаются особенно в этом». Производительность в колхозах даже в одном районе сильно колебалась в зависимости от субъективных обстоятельств, массовой работы, организации общественного питания и других факторов мотивации. Колхозные бригады получали нормы выработки, но не выполняли их. И если начало уборочной было встречено с воодушевлением, то к концу уборки энтузиазм падал вместе с трудовой дисциплиной. В отдельных колхозах невыход на работу доходил до 40-50%. Конечно, были и те, кто перевыполнял норму, но они были в абсолютном меньшинстве. Например, в колхозе «Ленинский путь» из 500 дворов переработали 5 семей, получив в среднем на 8 трудодней _больше^{[1040] [1041]}_.

При большой текучке рабочей силы в колхозах и огромном оттоке мужчин на внешние заработки огромное значение приобретал труд молодых женщин детородного возраста, поэтому в организации колхозного производства важную роль играло устройство детских яслей. Как образец хорошей организации приводился пример колхоза «Путь к социализму», где в уборочную руководство смогло обеспечить выход кормящих матерей в поле: «На специальных раскладочных полотняных стульчиках лежали детишки под солнечными лучами и под наблюдением нянек. Матерям было

r ~ 1074

очень удобно кормить грудных детей» .

Однако не всегда эта ситуация выглядела так идиллически. «Вывезут детей, нет брезента, кашу варят всякий для своего ребенка, она для желудка неудобоварима и как результат, крик детей от боли, отрыв матерей от работы, няни не приспособлены к нянчанию и матери недоверчиво смотрят на них, приводят своих 4-6 летних ребят нянчить своих детей. Нет кипяченой воды в поле для ребят, врачебный персонал редко выезжает в поле, а ждут, когда к ним придут, вывозят больных детей с корью»^{[1042] [1043] [1044]}. Это описание передвижных яслей во многом проливает свет на причину женских невыходов в поле.

На введение планового хозяйства колхозники реагировали отказом от хозяйственной инициативы. Складывалось впечатление, что коллективизация блокировала весь прежний хозяйственный опыт и экономическую логику крестьянства. Областная печать в начале 1931 г. отмечала: «Весна застала Липовецкий колхоз врасплох, - писали в разгар весеннего сева из Дросковского района. - В чем же дело? Оказывается, когда кругом шла посевная работа, в этом колхозе ни один колхозник, ни даже член правления не знали, что им делать, когда наступил сев». В Козловском округе было учтено свыше 200 колхозов, «которые вообще не знали, что, как и где им

1076

сеять» .

Огромное распространение получили социально-иждивенческие

настроения и патримониальные ожидания в отношении государства. Колхозники использовали все поводы, чтобы оттянуть выход на работу, продлить перерыв и т.д. Много ожиданий было связано с организацией общественного питания. В колхозах «12 лет октября» и «Красный Калач» Лискинского района общественное питание весной 1931 г. еще не было организовано - в результате, как писал инструктор Колхозцентра, «трактористы на принятие пищи тратят больше чем нужно времени». Там, где общественное питание было организовано, колхозники демонстрировали отсутствие навыков пользования полевой кухней. В колхозе «Красный Боевик» термос пытались приспособить для варки пищи: «Варим, варим и никак сварить не можем, даже не закипает. Вот чай - другое дело, закипает быстро». В целом общественное питание было организовано крайне неравномерно: в Токаревском районе 85 колхозов из 119 завели полевую кухню, в Дрязгинском - 11 из 16, в Белгородском - 54 из 85. Но были и продуманные варианты общественного питания: в колхозах Борисовского района на обед в поле получали суп с мясом и маслом и кашу с салом, буденовские колхозники организовали общественное хлебопечение, в Пригородненском колхозе Уманского района пайки раздавались по бригадам: на одного колхозника выдавали 800 гр. хлеба, 200 гр. пшена, 1 кг

1077

картофеля и 100 гр. мяса . Примеры относительно благополучного рациона колхозников во время полевых работ были весьма редкими, к тому же вполне логично, что они скорее держались на личной инициативе правлений колхозов и были условием включения в список показательных

~ 1078

организаций .

Потребительские настроения колхозов проявлялись и в нецелевом расходовании средств. В колхозе «Путь к социализму» Сеславского района из 90 тыс. руб. полученных кредитов не по назначению было израсходовано 18,5 тыс. руб. Расходы по назначению не отличались эффективностью. На постройку силосной башни затратили более 6 тыс. руб., но строительство велось так небрежно, что башня развались еще до начала эксплуатации^{[1045] [1046] [1047]}.

С начала функционирования колхозной практики крестьян обвиняли в «низкой трудовой дисциплине», заключавшейся в медлительности, уклонении или умышленном затягивании работы, в халатности и т.п. В областной печати отмечали: «В колхозе “Волна революции” Козловского района земля под зябь была вспахана скверно - глыбами и орехами. Почему? Праздновали так называемый “покров”, работать как следует было некогда. Пришла весна. Снова “пасха” и... лень. Прошли поля бороной, засеяли и кое-

как забороновали. Семена остались поверх земли и были выклеваны

1080

птицами...» .

Партийное руководство, согласно существовавшей политической легенде, обусловливало такое «несознательное» отношение к труду кулацким влиянием и пережитками мелкобуржуазной сущности крестьянства. И.М. Варейкис на II партийной конференции (июнь 1930 г.), ссылаясь на Маркса, считал преодоление этих предрассудков делом будущего, когда «исчезнет холопская иерархия индивидов при разделении труда, а с нею и противоречия между умственным и физическим трудом»^{[1048] [1049] [1050]}.

Но, как следует из протокола конференции, партийные представители с мест рассуждали более конструктивно. Так, представитель Острогожского округа тов. Межлаук тесно связывал бесхозяйственность колхозников с отторжением их от результатов производственной деятельности: «Люди не могут ничего проверить, они не могут двинуться, и, значит, получается полная безответственность, так как за них продумала область.

Вырабатывается определенный тип человека, который не размышляет и

1082

делает все, закрыв глаза» .

В обосновании трудностей современного периода И.М. Варейкис обращался к популярной идее борьбы: «Опыт показал, что колхозное движение требует борьбы не только на первых этапах колхозного

798

799

819

819 821

867

868

894

895

913

914

924

925

929

930

958

959

960

961

965

966

990

991

1007

1008

1009

1010

1011

1054

1055

1057

1058

1059

1058 1061

строительства, но и после того, как колхозы уже созданы» . Идея борьбы

сквозной нитью пронизывала идеологию социалистических преобразований деревни: борьба за хлеб, борьба с кулаком, борьба за установление колхозного строя, борьба с мелкобуржуазными предрассудками колхозников и т.д. Виды «борьбы» были различны, и потребность в их синтезе была неотъемлемой чертой советского строя в деревне. «Колхозные поля, - писал С.С. Маслов, - напоминали места сражений и позиционной войны»^{[1051] [1052]}.

Как же представляли себе местные популяризаторы колхозного строя образцовую организацию внутреннего распорядка и труда колхозников? Ответ мы находим на страницах журнала «Хозяйство ЦЧО» № 1 за 1930 г., где приводится пример коммуны «Завет Ильича» Горшеченского района, Ст.Оскольского округа. Трудовая деятельность в ней была строго обязательная для всех членов. Труд разделялся на квалифицированный (председатель совета, счетовод, тракторист, садовник, механик с мельницы)

полуквалифицированный (руководители отраслей, кузнец, плотники, каменщики, заведующий кухней) и простой (рядовые коммунары). Продукты распределялись «исключительно по учету труда». Рабочий день соствлял 10 часов, оплата была почасовая. Зарплата выплачивалась раз в три месяца, в размере 50%. Остальные 50% коммунары получали в конце хозяйственного года в зависимости от полученного валового дохода. Ежедневно вечером председатель собирал всех руководителей отраслей хозяйства, составлял дневную сводку работы и намечал работу в каждой отрасли на следующий день. Совет коммуны на еженедельных заседаниях заслушивал отчеты руководителей отраслей и намечал недельный план работы по каждой отрасли. Общее собрание членов коммуны проходило раз в месяц: председатель совета докладывал о состоянии хозяйства коммуны и намечал месячный план работы по хозяйству. Трудовая дисциплина поддерживалась системой штрафов. Коммунары штрафовались (от 3 до 5 рублей) за сквернословие, пьянку, халатное отношение к работе, азартные игры, симуляцию и т.д. На штрафные деньги выписывали газеты и журналы. Дети до 14 лет и старики (к ним относили людей старше 50 лет) находились на иждивении коммуны, правда летом их могли использовать на подходящих для их возраста и силы работах. До 7 лет дети находились в яслях. Если коммунар заболел, его должен был освидетельствовать врач, иначе болезнь считалась симуляцией, человек не получал зарплаты^[1053].

Приведенный образцовый распорядок свидетельствует о мелочной регламентации производственных отношений, демонстрирующей полное недоверие к вчерашним крестьянам-хозяевам, свободное обращение с заработанными ими средствами. Он демонстрирует жесткую практику воспитания: многочисленные довольно тяжелые штрафы были своего рода «ежовыми рукавицами» социалистического «рая».

После 1930 г. властей интересовал исключительно колхозный труд, сами же по себе люди никакой ценности для них не имели. Поэтому невыходы на работу, низкое ее качество были естественной реакцией на колхозную систему. Партийные лидеры использовали для характеристики подобных действий ярлык «вредительство». О «вредительстве» писали и противники советского строя. Как ни значительна была проблема сокращения количества рабочей силы в колхозах, важнейшим

обстоятельством возникавших проблем с обеспечением производственного процесса в колхозах являлось пассивное участие колхозников в общественном производстве.

Одной из ключевых проблем производственного процесса в колхозах была его слабая мотивация. С целью повышения заинтересованности использовались различные инструменты как материального, так и идеологического плана. В информсводке инструктора Колхозцентра от 3 мая 1931 г. приводились примеры стимулирования сева в различных районах области. Белгородский РИК и райколхозсоюз провели смотр-конкурс и назначили ряд ценных премий: 1 премия - возможность посещения детских яслей, 2 премия - 700 руб., 3 премия - 500 руб., 4 премия - 300 руб. Денежные премии вместе с дефицитными товарами раздавались лучшим

1086 * r

колхозникам . А вот за отказ от работы и несвоевременную явку применялись формы общественного порицания - занесение на «позорную черную доску».

В колхозе «Верный путь» Нижнеоскольского района перед севом провели митинг, после которого совершили ритуальные похороны сохи «Андреевны». Этот эпизод как бы символизировал замену «колхозом- машиной» «сохи - единоличного хозяйства». Один из стариков-

единоличников в Суренском районе привез на поле соху и сжег ее, что

1087

означало отказ от единоличного хозяйствования и вступление в колхоз .

В начале 1930-х гг. многие объединения были формальными, продолжали традиции «бумажных колхозов» 1930 г. Там сохранялось индивидуальное и коллективное полосное земледелие, много сил концентрировалось на обработке личных участков, иногда обобществленный скот оставался в распоряжении прежних владельцев. В колхозе «им. Ворошилова» Колпнянского района урожай, за отсутствием амбаров и складов, «весь роздан на руки», всех коров также раздали по домам. Аналогичная ситуация была в артели «им. Сталина» Щигровского района. Даже при наличии конюшни лошади находились у каждого колхозника на дому. Несмотря на постановление общего собрания колхоза «им. Сталина» в Обоянском районе об обобществлении тягловой силы, колхозники лошадей в

общественную конюшню не сводили, так как подрабатывали подвозом

1088

пассажиров на станцию .

Сокращение поголовья скота было вызвано переходом к коллективизации, а в дальнейшем стало ее следствием. Очень много нареканий вызывали содержание и уход за обобществленным скотом. ^{[1054] [1055] [1056]}

Областная печать рисовала картины «варварского» содержания животных. В Инжавинском колхозе весной 1930 г. районная бригада описывала содержание лошадей: «Стоят под открытым небом, корм бесхозяйственно валится под ноги. Если так будет и далее, лошади совсем обессилят. На другой день мы наткнулись на изолятор больных лошадей. Их 8 штук и половина предназначена к расстрелу». В Козловском районе бригада по контрактации молока увидела условия жизни коров: «Жуткое положение на молочной ферме. К скотному двору не подойти, не подъехать: все ходы и выходы завалены навозом. Целые горы навоза. Все разбросано, развалено, бесхозяйственностью так и прет. Пугающим призраком по навозным горам ходит, еле переставляя ноги, черная, облезлая от голода и обопревшая от навоза, с оторванным хвостом, корова»^[1057]. О ситуации в животноводческом хозяйстве Громушко Козловского округа нелицеприятные сведения сообщал в центр инструктор и уполномоченный Колхозцентра П.А. Суровятин 20 февраля 1930 г.^[1058]

Доказательством экономической неэффективности и

бесперспективности сталинских колхозов являлось состояние животноводства. Так, для улучшения положения дел руководители решили индивидуализировать ответственность колхозников в уходе за животными, или ликвидировать обезличку. Вряд ли это могло помочь, поскольку новые колхозные институты не имели прототипов в прошлом и создавались методами внеэкономического принуждения.

Больной темой для колхозов была оплата труда. Колхозники отдавали почти всю сельскохозяйственную продукцию государству, платили МТС, выполняли различные трудовые обязательства в том числе перед местной властью. За все это они могли воспользоваться только небольшой частью урожая, которая осталась после выполнения всех государственных заданий. Как правило, это была небольшая часть, делившаяся между колхозниками, которые позиционировались как равные по правам. Но в 1930г. механизм распределения был не вполне ясен, так как отсутствовали бухгалтеры и счетоводы.

Сначала планировали ввести зависимость оплаты труда от характера и степени трудоемкости выполненной членом коллектива работы. В примерном уставе сельскохозяйственной артели, утвержденном 12 апреля 1930 г., отмечалось: «Оплата труда в колхозах производится исключительно из результатов урожая и других доходов колхоза. Оплата труда производится и натурой и деньгами, причем категорически воспрещается оплата труда колхозникам внутри колхоза исключительно деньгами. В основу расчетов с колхозниками по линии оплаты труда кладется количество и качество труда отдельного колхозника или двора согласно решению общего собрания колхозников»^[1059]. Это положение было направлено на искоренение иждивенческих иллюзий части крестьянства в отношении государственного содержания, а своим запретом денежных расчетов оно архаизировало экономику деревни, отбрасывая ее на стадию примитивного бартера.

По данным обкома ВКП(б) от 25 ноября 1930 г., оплата труда колхозника составляла в среднем 70-75 копеек в день, при этом большая ее часть выдавалась продуктами. При этом средний дневной заработок рабочего в области в октябре-декабре 1930 г. составлял 2 руб. 30 коп.^[1060]

Стимул к труду должны были дать колхозникам натуральные и денежные авансы. В начале 1930-х гг. хлеб в качестве аванса приходилось отпускать в самом начале уборки, чтобы колхозники не голодали. Выдавая авансы, правление колхоза еще не знало размера урожая и не могло рассчитать, какая доля приходится на каждого колхозника, еще не выработавшего свои трудодни. С одной стороны, это вносило произвол в распределение авансов, с другой, неизбежно означало «уравниловку», с которой пыталось бороться государство.

Вопрос о распределении доходов и урожая в колхозах стоял очень остро. С большим трудом власти приходилось внедрять новые условия сдельной оплаты труда и расчетов по трудодням. В докладной записке инструктора Колхозцентра Дмитриева о результатах обследования колхоза «им. Ворошилова» Колпнянского района от 21 сентября 1930 г. отмечалось, что колхозники приняли на общем собрании норму питания на год без различия по возрастам и участию в сельхоработах. Эта норма составляла: 14 пудов ржи, 2 пуда гречневой крупы, 1 пуд пшена, 1 пуд гороха. Активно агитируя за «поедоцкую норму» оплаты труда, колхозницы приводили в пример детей городских рабочих, которые, по их словам, получали пропитание наравне со взрослыми. Правление артели «им. Сталина» Щигровского района перевело норму потребления в денежный эквивалент, составивший 22 руб. на душу взрослого населения на год. 0,4% от взрослой нормы предполагалось для детей до 3 лет, 0,5% - для детей в возрасте 4-8 лет, 0,8% - для детей от 8 до 12 лет. Но на общем собрании колхозники эти расчеты не приняли, постановили «давать всем поровну 15 пуд. на едока»^[1061].

О том, насколько острой была проблема распределения доходов, пишет в докладной записке от 25 июня 1930 г. инструктор Колхозцентра Ф.И. Романович. Он приводит наиболее частые предложения крестьян, звучавшие на колхозных собрания Россошанского округа: «Часть хлеба надо разделить для существования всем поровну, а остальное только по трудодням»; «Хлеб надо делить только по душам, всем поровну, а за трудодни выдавать зарплату» и т.д.^{[1062] [1063]} Другой инструктор Колхозцентра П. Томаш-Польская после обследования Козловского округа также констатировала уравнительные настроения при распределении доходов: «Нам незачем выявлять, кто сколько трудится. У нас нет лодырей и нет эксплуататоров. Вот мы весь урожай, что останется после сдачи по контрактации - поделим

r 1095

по едокам без всякого исключения, у нас равенство» .

Принцип оплаты труда по трудодням внедрялся с большим трудом, об этом свидетельствует инструктор ВЦИК Л. Гусев в докладной записке от 30 сентября 1931 г.: в Свердловском район в артели «Трудовик» правление весь собранный хлеб разделило между колхозниками поровну, а в колхозе «Верный путь» урожай распределили по душам. В Ивановском колхозе «Завет Ильича» под руководством одного из членов правления большое количество хлеба перегнали на самогон. Подобные «извращения», по определению инструктора, негативно сказывались на производственном процессе: «В колхозах Егорьевского сельсовета Касторенского района лежит в поле свыше 4000 копен хлеба. В колхозе “1 мая” Козловского района в поле гниет 1900 копен скошенного урожая, аналогичное положение имеет место и

1096

в ряде других колхозов» .

Некоторые идейно заряженные партработники увидели в системе трудодней отступление от идеалов социализма^{[1064] [1065] [1066] [1067]}. Апологеты колхозного строя, напротив, обвиняли противников трудодней в приверженности

1098 т-

«кулацкой теории поедоцкого распределения урожая» . Больше всего

колхозников беспокоили минимальные выплаты по трудодням. В деревне Репьевка Богословского сельсовета во время раздачи авансов по трудодням в колхозах «Труд» и «Сталин» поползли слухи о том, «что колхозники все равно хлеба не выработают, что выгодней собирать колоски по полям, но не работать в колхозе». В результате 15 человек демонстративно вышли и стали

1099

собирать колоски в поле .

На этапе становления сталинских колхозов оплата труда использовалась традиционная формула оплаты труда по количеству «едоков» в семье. Оплата по трудодням до середины 1931 г. была очень формальной и слабо реализуемой. Труд женщин и подростков во многих колхозах оплачивался в меньшем размере, несмотря на отсутствие официальной санкции. Например, в колхозе «Путь Ленина» Токаревского района в 1930 г.

мужской трудодень оплачивался в размере 1 руб.75 коп, а женский - 1 руб.

T₁- 1100

35 коп.

В начале 1930-х гг. колхозах не был налажен учет деятельности. Только к концу 1931 г. 80,8% колхозов стали вести соответствующие записи после форсированной кампании по внедрению трудовых книжек. Проследить в этот период средние размеры выплат по трудодням не представляется возможным. Но известно, что в отдельных колхозах ЦЧО зимой 1932 г. денежная оплата за один трудодень составляла 29 руб. 08 коп^{[1068] [1069]}. Стремление получить от колхоза хоть какую-то выгоду привело к распространению практики приписки трудодней. Их приписывали различным лицам, не участвовавшим в сельхозпроизводстве, в первую очередь представителям бюрократической надстройки, районным и советским работникам, а также медикам, учителям. Трудодни, по усмотрению местного руководства, могли начислять за работы вне сельского хозяйства: на возке леса, внеколхозной стройке и т. д.

В оплате преобладала натуральная форма, несмотря на то, что колхозы должны были использовать и финансовые инструменты. Вместе с тем, запрещалось выдавать колхозникам «аванс» после урожая до выполнения заданий по государственным поставкам. Колхозы старались, по возможности, скрыть полученные объемы зерна от государства, создавали различные «брони», «фонды». Так, в колхозе «Луч» Песковского района было запланировано за счет хлебозаготовок 900 ц зерна для лошадей, в колхозе «имени Ленина» того же района, не имевшем ни одной птицы, для птицефермы было забронировано 202 ц зерна. В одноименном колхозе Суджанского района колхозники для коров, свиней и овец пытались оставить 20% валового сбора различных культур^[1070]. Массовое укрывательство в колхозах напоминало индивидуальное сокрытие зерна крестьянами периода «борьбы за хлеб», что в новых условиях расценивалось как саботаж недобитых кулаков, проникших в колхозы, и мелкособственнические пережитки несознательных колхозников.

Несмотря на обещанную создателями новой системы оплату труда в зависимости от вида и качества работы, крестьяне не понимали, почему календарный день не приравнивается к трудодню.

В результате коллективизации колхозы «превратились в фактических монополистов-работодателей»^[1071], что позволяло манипулировать с оплатой труда и не заботиться о продовольственном обеспечении колхозников. Отношение государства к колхозникам в этом плане оставалось весьма архаичным, оно видело в них недалеких «крепостных», которые привыкли минимально удовлетворять свои потребности.

Оплата по трудодням представляла собой очень сложную систему учета труда колхозников без объективных критериев, что открывало широкий простор для бесчисленных ошибок, злоупотреблений, сведения личных счетов и т.д. Эта система становилась дополнительным фактором социального размежевания сельского коллектива. Учет и контроль не могли компенсировать ослабление хозяйственных стимулов у колхозников.

Внеэкономическая эксплуатация в колхозах нуждалась в различного рода стимулах к труду. Среди таких инструментов в начале 30-х гг. были соцсоревнование, ударничество и премирование и т.д. Широкое применение получила апробированная ранее в промышленности и в процессе активного колхозного строительства идея соцсоревнования, масштабы которого росли одновременно с результатами коллективизации. Весной и осенью 1929 г. в него было втянуто 12% колхозов области, а уже в первую колхозную весну - около 30% объединений^[1072].

Даже на обломках традиционного хозяйства в раскулаченной и коллективизированной деревни представители власти пропагандировали «войну» на внутреннем фронте. Каждая хозяйственная кампания превращалась в «бой». При этом наличие реального противника было абсолютно не важно. «В предстоящую посевную кампанию колхозам придется выдержать напряженную борьбу на хозяйственном фронте», - так начиналась статья в 1931 г. в журнале «Социалистическое строительство»^[1073]. Полем «решительного и напряженного» боя в весеннюю посевную кампанию 1931 г. стала сфера организации колхозного труда. Лозунг борьбы с неопределенными врагами легко трансформировался в соревновательную борьбу: борьба за лучшие показатели, за переходящее красное знамя, за звание лучшего ударника и т. д.

Организация соцсоревнования должна была проходить в два этапа: на первом выдвигались «застрельщики» в лице бедняков, активных середняков- колхозников, колхозниц, молодежи; на втором - разворачивалось само соцсоревнование. В его орбиту попадали все виды хозяйственной деятельности колхозов, которые раньше были естественными элементами крестьянской деятельности: повышение урожайности, проведение сева, увеличение поголовья скота и лучшее его кормление, уборка урожая и т.д. «Женская часть колхозов, - отмечалось в областной печати, - вступает в соцсоревнование по лучшему удою коров; старики в порядке соцсоревнования ночами чинят хомуты для рабочих лошадей; молодежь ремонтирует плуги, бороны, тракторы»^[1074].

Из организации труда в промышленности были заимствованы такие формы, как ударничество, общественный буксир для отстающих, оперативно-плановые группы, встречный промфинплан. Система перманентного соцсоревнования, за которой скрывалось стремление государства заставить бесплатно работать, иногда поощряла победителей. В качестве премий колхозам выдавались тракторы, сеялки, а колхозникам - денежные премии, дефицитные товары и др. Небольшая компенсация, конечно, не покрывала усилий участников соревнований. Меры материального стимулирования колхозников не срабатывали, так как государство просто изымало у колхозов необходимые для реализации этих мер фонды. Кроме того, с самого начала функционирования советская система повышения трудовой мотивации страдала формализмом: формально заключались договора соревнований, формально назначались ударники, премии могли выдаваться с большим опозданием. Стремление во что бы то ни стало перевыполнить норму и отличиться могло негативно сказываться на результатах труда. В коммуне «им. Карла Маркса» ударники-коммунары «пользовались методом штурма, вовлекая в штурм остальных коммунаров»^[1075].

Помимо слабой организации, уязвимым звеном колхозной системы было очень напряженное финансовое состояние. На это влиял ряд взаимосвязанных причин: безхозяйственность колхозов, неорганизованность труда, некомпетентность руководства, отсутствие мотивации к работе у рядовых колхозников, низкие заготовительные цены на сдаваемую продукцию. Как пишет И.И. Климин, колхозы с самого начала их создания стали «вечными должниками» благодаря антикрестьянской политике государства^[1076].

Таким образом, после первого натиска коллективизации обозначились проблемы организационного укрепления созданных наспех колхозов. Этот процесс был долгим и трудным и включал в себя наращивание присутствия коммунистов в деревне, формирование управленческого корпуса, установление взаимодействия колхозов с вышестоящими партийными и советскими органами власти, т.е. включение новых институтов в сложившуюся бюрократическую структуру. Для формирующейся колхозной системы управления были характерны формализм, авторитаризм с элементами милитаризма во взаимодействии с крестьянами, низкий уровень компетентности, опора на бедняцко-батрацкий контингент. Фаворитизация бедноты периода «борьбы за хлеб» сказалась на представлениях должностных лиц о том, что политическая лояльность тождественна социальному происхождению и компенсирует отсутствие управленческих навыков. Важной составляющей колхозного руководства было наличие выходцев из городской среды и продвижение по сельской административной лестнице женщин. Такие установки на формирование управленческого корпуса провоцировали конфликтность в новых организациях.

Коллективизация была социально-экономической и политической импровизацией, поэтому породила ряд проблем организационнохозяйственного устройства: передел земельного фонда, степень

хозяйственной самостоятельности коллектива, плановость и учет

деятельности, эффективное использование трудовых и финансовых ресурсов, оплата труда, распределение дохода и многое другое. Одной из задач коллективизации была унификация аграрного производства, поэтому сталинские колхозы покончили с многоукладностью коллективного быта 1920-х гг. Партийная установка на коммуны держалась до 1934 г. Но на практике велась борьба с коммунами, ранее претендовавшими на идеал социалистического устройства.

Начало 1930-х гг. стало для колхозов временем поиска организационных форм. В этом отношении большое влияние играли существовавшие ранее хозяйственные практики. Но серьезный удар по ним был нанесен отторжением колхозников от результатов своего труда. В итоге рабочие руки нерационально использовались, искусственно создавался дефицит рабочей силы, трудовая дисциплина была крайне низкой, широко распространялись как индивидуальные, так и коллективные социальноиждивенческие и потребительские настроения. Колхозы демонстрировали примеры экономической неэффективности и бесперспективности.

Сложившаяся система внеэкономической эксплуатации в колхозах привела к активному поиску стимулов трудовой деятельности, в т.ч. заимствованных из промышленной сферы.

5.2.