Хлебозаготовительные кампании в 1930-1932 гг.

Главная цель создания коллективных хозяйств - сдача максимального количества хлеба в закрома государству была зафиксирована в примерном Уставе сельскохозяйственной артели, утвержденным Политбюро ЦК ВКП(б) 12 апреля 1930 г.

подразумевалась, либо подразумевалась весьма символической.

На II областной партконференции (июнь 1930 г.) И.М. Варейкис ратовал за твердую регламентацию заготовок. Региональный партийный лидер называл это «организованным обменом между городом и деревней», соответствующим новой фазе рыночных отношений, в которой общественная необходимость должна превалировать над индивидуализмом собственника. Партийная схоластика Варейкиса формально не признавала отказа от нэпа даже летом 1930 г, когда по деревне уже прокатилась опустошительная волна коллективизации и раскулачивания! Он говорил: «Это еще не значит, что мы

переходим от нэпа к каким-то другим формам. Таким образом мы переходим к новой полосе рыночных отношений. Самотечный характер новых заготовок самим крестьянином, продающим хлеб, едущим на рынок вне зависимости от общих плановых конъюнктур, не удовлетворяет на данном этапе. Логика неизбежно ведет к организованным формам рыночных отношений»^[1132]. Примечательно, что Варейкис проводил параллели с идеями американского экономиста С. Чейза о регулировании производства крупными фермерскими хозяйствами. «При помощи сильных кооперативных объединений с

достаточными источниками кредита, фермеры могут реально регулировать производство...

30 мая 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло новое постановление о хлебозаготовках в 1930/31 г.^[1134] Основная тяжесть хлебозаготовок приходилась на зерновые районы. С ЦЧО предполагалось получить 100 млн пуд. В это время в справках ОГПУ лейтмотивом проходила тема «продовольственных затруднений». Согласно справке ОГПУ от 27 мая 1930 г., недостаток хлеба ощущался во всех округах. Более всего страдали бедняки. Особенно тяжелым было положение в Острогожском округе, где в некоторых районах (Вейделеевский) 60% населения «сильно нуждалось в хлебе». От питания суррогатами в Моршанской больнице Тамбовского округа 33 человека лежали от истощения. В Россошанском округе в Ровенском районе 17784 человека нуждались в продовольственной помощи. На почве «продовольственных затруднений» начались крестьянские волнения. Только за 2 недели в мае было зафиксировано 12 выступлений, в которых приняли участие 1448 голодающих крестьян^[1135]. Несмотря на эти

факты, на заседании Политбюро 25 июля 1930 г. годовой план для ЦЧО был

11Λ 1168

увеличен до 110 млн пуд.

При подготовке хлебозаготовительной кампании 1930/31 г. в Москве учитывали условия «обострения классовой борьбы» в деревне, опыт участия органов юстиции в предыдущих кампаниях В связи с этим в местные органы прокуратуры было направлено директивное письмо наркома юстиции РСФСР Н.М. Янсона «Об участии органов юстиции в проведении хлебозаготовительной кампании» от 12 июля 1930 г. Местная прокуратура должна была «установить теснейший контакт с окрисполкомами и райисполкомами» в ходе подготовки и проведения хлебозаготовительной кампании. Прокуратура обязывалась осуществлять надзор не только над «боевыми темпами» хлебозаготовок, но и над размерами обложения крестьян государственным заданием, а также над привлечением различных категорий хозяйств к сдаче хлеба^{[1136] [1137]}.

Требование «боевой готовности», идущее из центра, вполне понятно: с мест поступали тревожные сообщения о политических настроениях в деревне. В справке информотдела ОГПУ от 27 июля 1930 г. приводились примеры «отрицательных моментов в политнастроении деревни в связи с началом хлебозаготовок». В Козловском округе ЦЧО крестьяне говорили: «Пойдем на восстание, но хлеба власти не дадим». Весенний отлив из колхозов внес хаос в поземельные отношения, чем хотели воспользоваться некоторые крестьяне. Кулак, бывший старшина, в Острогожском округе предлагал скрывать посевы: «Нужно теперь озимые посевы скрывать, все равно после коммуны не поймут, где чей сев, а это нам на руку, мы тогда избавимся от излишней хлебозаготовки, если мы от коммуны отказались, от хлебозаготовок тем более сумеем отказаться»^{[1138] [1139] [1140] [1141]}.

Примечательно, что весеннее отступление партии призывали учитывать в новой хлебозаготовительной кампании и некоторые местные руководители парторганизаций. Секретарь Орловского окружкома С.О. Котляр на II областной партконференции в июне 1930 г. говорил: «Будет ошибкой, если мы механически примем разверстку... Надо помнить о том, что кое-какие винтики в деревне отвинтились, что нам нужно подойти к крестьянству, к крестьянскому хозяйству, к сельскохозяйственной продукции с несколько иной меркой, иной подготовкой и помнить о том, что тот актив, который проводил в течение долгих лет ряд мероприятий в деревне, его тоже несколько растрепали». Так, в завуалированной форме, крайне осторожно, Котляр призывал снизить нажим на крестьянство в ходе хлебозаготовок, напоминая собравшимся о репрессиях против низового аппарата: «За это время нам пришлось судить за перегибы целый ряд лиц, которые проводили

1171

ряд необычайно тяжелых мероприятий в деревне» .

участников конференции нашла позиция Котляра, протокол конференции ответа не дает. Но на ней же И.Г. Бирн, секретарь обкома, обвинил

1172

орловскую парторганизацию в наличии правого оппортунизма . Котляр был смещен с занимаемой должности в том же 1930 г.

Начало хлебозаготовительной кампании осложнялось

продовольственными трудностями в деревне: «Мы голодаем, а во время хлебозаготовок хлеб вывезли. Теперь не будем вывозить, пусть власть хоть расстреляет нас на месте» (крестьянин Буденновского района Острогожского округа). Подобные заявления были продиктованы печальным опытом прошлогодней кампании, внедрившей в сознание крестьянства чувство

1173

отчаяния и страх перед голодом .

Пессимистические настроения в отношении хлебозаготовок были характерны и для ряда совработников ЦЧО. В спецсводке Информотдела ОГПУ от 27 августа 1930 г. излагаются факты отказа с их стороны от принятия плана: «Голосовать за план не будем - он не выполним». Вместе с этим отмечалось и своеобразное бюрократическое приспособленчество, характерное для самых ранних этапов огосударствления аграрной сферы. Некоторые работники районных исполнительных комитетов преуменьшали урожайность: «Зачем давать правильность урожая, все равно облик

(областной исполнительный комитет - И.Г.) будет добавлять»^{[1142] [1143]}. Колхозники еще не осознавали изменения своего положения в государственной системе, требуя по аналогии с периодом 1927-1929 гг. завоза дефицитных промтоваров для поощрения хлебозаготовок. Инструктор Колхозцентра Юдина назвала это в своей докладной записке от 6 сентября

1175

1930 г. «отсталыми настроениями» колхозников .

Индивидуальное сопротивление хлебозаготовкам после коллективизации принимало в ранних сталинских колхозах групповые формы. В колхозе «Красная отрада» Мордовского района инструктор Колхозцентра Юдина обнаружила желание колхозников «продать хлеб по вольной цене, купить корову на эти деньги, построить избу».

Последствия хаотичной коллективизации, сказавшиеся на

землеустройстве деревни, крестьянские возмущения и вызванное ими временное отступление властей, продовольственные трудности - все вместе создавало неблагоприятные условия для начала хлебозаготовительной кампании. В грозном постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 сентября 1930 г. общий ход хлебозаготовок был назван неудовлетворительным. От местных парторганизаций ЦК «самым категорическим образом» требовалось добиться «немедленного перелома в хлебозаготовках» как от колхозов, так и от единоличников. Ведь в конечном итоге создание колхозов было для большевиков не целью, а средством, главной целью был хлеб. Пока не удавалось наладить новый инструментарий для хлебосдачи, обращались к старому. Недостаточные темпы хлебозаготовок приравнивались к политическим преступлениям, именуемым «оппортунистической

- 1177

практикой» .

14 сентября проходило заседание комиссии Политбюро ЦК ВКП(б), которая должна была определить размеры увеличения заготовок по районам. В ее работе принимали участие секретари обкомов, в том числе И.М. Варейкис. Глава ЦЧО говорил о том, что первоначальный план для области в 100 млн пуд. был увеличен после обсуждения на 10 млн, в то время как урожай «хуже, чем где бы то ни было». Орловский, Елецкий, Козловский районы пострадали от засухи. «Поэтому я считаю, - заявил Варейкис, - что нас надо освободить от добавочного количества». Урожайность уменьшилась с 8,82 ц до 8,02 ц, снизилась и товарность, 15% коллективного сектора «не

1178

покроет недобора» . Его обоснования были проигнорированы центром. 15

сентября 1930 г. было принято постановление об увеличении ранее установленного плана для регионов, в том числе на 10 млн пудов для ЦЧО^{[1145] [1146] [1147] [1148]}.

Вопрос о размере хлебосдачи приобретал первостепенное значение в связи с эксцессами голода.

норм хлебосдачи заставляла региональных руководителей разных уровней

1180

«торговаться» по этому поводу . Принцип «торговли» с вышестоящим руководством перекликался с ожиданием «бонусов» за выполнение порученного плана на всех этапах производства хлеба, начиная с сева. 18 июня 1930 г. секретарь орловского Окружкома Котляр спешил отчитаться

Варейкису о перевыполнении плана (всего на 4%) и требовал «премии» в виде поставки тракторов: «Орловский округ по сравнению с весенним севом 1929 г. имеет ряд достижений (104% к яровому клину 1929 г.)... ОК ВКП(б) считает, что округ основную задачу весеннего сева - расширение посевной площади ярового клина - выполнил удовлетворительно. А поэтому просит Обком ВКП(б) отпустить округу 25 тракторов в качестве премии за успешное выполнение весеннего сева»^[1149].

Плановые показатели урожайности бесконечно обсуждались на всех уровнях партийно-советской системы управления сельским хозяйством^[1150]. В этом плане новая практика хлебозаготовок была очень схожа, по мнению Ш. Фицпатрик, со сбором податей с крестьян до революции. Но были и отличительные черты. Во-первых, «Москва и ее уполномоченные сильнее подвергались риску неверно оценить ситуацию». Во-вторых, «под давлением первого пятилетнего плана Москва более, чем обычно, была склонна к иррациональным суждениям», т.е. речь идет о принятии фантастических экономических планов, негативно влияющих на сельское хозяйство. В- третьих, новую практику отличало изначально «враждебное отношение крестьян к коллективизации»^[1151].

Аресты контрреволюционных элементов в деревне, а также профилактические чистки низового советского аппарата стали тиражироваться как способ увеличения темпов хлебозаготовок. Осенью аресты активно использовались как способ увеличения темпов хлебозаготовок. По результатам деятельности оперативных групп, в области к 5 декабря было задержано 2147 человек и ликвидировано 96 группировок, срывающих хлебозаготовку. Среди них насчитывалось 1587 кулаков, 166 торговцев, 51 представитель духовенства, 78 спекулянтов, 51 служащий полиции, 13 бандитов, 98 зажиточных крестьян, 52 середняка, 4 бедняка, 11

1184

служащих .

В ЦЧО на 15 ноября 1930 г. годовой план хлебозаготовок был выполнен на 90%, разумеется, при помощи ставших традиционными «перегибов». В ряде районов, выполнивших план хлебозаготовок, крестьяне выражали недовольство принятием встречных планов. В с. Ольховка Хворостянского района это спровоцировало массовое выступление крестьян, в котором приняли участие около 600 человек. Протесты прокатились и по

1185

ряду других районов области .

Но ЦК обязывал обкомы вести решительную борьбы «со всякими проявлениями демобилизационных настроений на хлебном фронте». В конкретной плоскости для ЦЧО этот призыв означал в порядке встречных планов в течение декабря и первой половине января перевыполнить план на 7 млн пудов^{[1152] [1153] [1154] [1155] [1156]}. Но осилить вторую прибавку истощенная черноземная деревня не смогла. В итоге хлебозаготовительной кампании 1930/31 г. в ЦЧО было

1187

заготовлено 114,1 млн пудов (вместо 110, с учетом первого повышения) .

Казалось бы, ставка на то, что проблема с притоком хлеба будет решена, как только основная масса крестьян будет объединена в колхозы, оправдалась. Но в действительности программа «большого скачка» в аграрном секторе, не учитывающая реальных процессов в деревне и не подкрепленная материальными ресурсами, провалилась. В последующие годы началось падение валовых сборов зерна (по уточненным данным ЦУНХУ, в 1931 г. в стране было собрано 694,8 млн ц, в 1932 г. - 698,7 млн). Реализовывать непосильные планы хлебозаготовок, которые в связи с

потребностями индустриализации все время росли, было чрезвычайно

1188

трудно . 1930 г. оказался исключительно урожайным. Однако последующие два года погода не жаловала. Так, валовая продукция сельского хозяйства в 1932 г. в стране уменьшилась на 17%^[1157].

Проводники коллективизации при создании новых форм производства игнорировали вековой крестьянский опыт. Их цель заключалась в ускорении процесса доставки хлеба с колхозного поля в государственные закрома. Примером может служить вызывавший возмущение и протесты колхозников в период уборки зерна так называемый «конвейерный метод». Чтобы уберечь от расхищения скошенный хлеб и быстрее сдать его государству, запрещалось скирдование. Следовало немедленно его обмолачивать и, минуя колхозные амбары, «по конвейеру», свозить на заготовительные пункты. Участники Областного слета колхозников так популяризировали этот метод: «Сделали мы этот самый конвейер. Скосили - давай на молотилку. Смолотили - вали на подводу и айда на элеватор»^[1158].

На практике «конвейер» не срабатывал четко, и разбросанный по всему полю хлеб портился и гнил в ожидании обмолота. Не случайно потери зерна при уборке в 1930-1931 гг., по данным НК РКИ, достигали более 20% от валового урожая^[1159]. Организационная путаница приводила к тому, что колхозы отличались медленным проведением уборочных кампаний. Для крестьянина-единоличника достаточно было 7-10 дней на уборку хлеба в своем хозяйстве, для колхозников уборочная в 1931-1932 гг. могла длиться 40-50 дней, что приводило к значительным потерям урожая. Урожайность зерновых в 1931 г. была значительно ниже, чем ранее, даже с поправкой на неблагоприятные погодные условия. В ЦЧО она составила 6,4 ц для сравнения средняя урожайность в России в 1908-1912 гг. составляла 8,5 ц/га, в СССР в 1926-1928 гг. - 7,9 ц^[1160].

«Конвейерный метод» стал выражением политики, суть которой сформулировал первый секретарь Средне-Волжского областного комитета

ВКП(б) М.М. Хатаевич в письме В.М. Молотову о методах проведения хлебозаготовок 23 ноября 1932 г.: «Колхозы для пролетарского государства, а не пролетарское государство для колхозов»^[1161]. На практике, как отмечает В.А. Бондарев, «конвейерный метод» уничтожал трудовую мотивацию колхозников, приводил к параличу производственного процесса и к гибели скошенных зерновых культур. Все попытки крестьян производить скирдование, оборачивались жесткой критикой руководства и навешиванием «ярлыков»^[1162]. Государственные органы стремились в кратчайшие сроки забрать у колхозников произведенный хлеб, а сами не были способны обеспечить его должную сохранность. Не было подготовленных складских помещений, элеваторов, наблюдались систематические перебои с транспортом. Несмотря на то, что государство не могло должным образом обеспечить хранение изъятого зерна, уборочные кампании ставили своей целью форсированный вывоз продукции. В принципе, для исполнителей сжатые сроки кампании играли большую роль, чем количество собранного хлеба.

Технология реализации планов хлебозаготовок была четко обозначена в постановлениях Политбюро. От регионов требовалось «безусловное выполнение плана на все сто процентов». И.М. Варейкис направил телеграмму в ЦК с предложением создавать необходимые запасы в колхозах только после хлебозаготовок и в экономном режиме. Предложения Варейкиса легли в основу постановления ЦК от 15 октября 1931 г., по которому было отменено бронирование фуражных фондов до выполнения хлебозаготовок, семенные фонды создавались также после выполнения хлебозаготовок с требованием «величайшей экономии и ограничения». В итоге колхозы лишались необходимой «подушки безопасности». 11 января 1932 г. Политбюро обязало регионы после выполнения установленного годового хлебозаготовительного плана «продолжать заготовки сверх плана», из которых 40% разрешалось оставлять «на местные нужды». Таким образом, навязывались встречные планы^[1163]. Крестьяне вынуждены были оказывать противодействие заготовительным органам, утаивая от них часть выращенного урожая или расхищая его. Это было продиктовано логикой выживания.

Осенью 1931 г. хлебозаготовки в ЦЧО проходили напряженно. Все меньше экономических стимулов оставалось у крестьян для сдачи хлеба государству. Так, в 1926/1927 г. крестьянин выручал на рынке за центнер ржи в среднем 7 руб. 53 коп, а у государства - всего 4 руб. 31 коп. В 1931 г. ножницы между рыночной и государственной закупочной ценой намного увеличились. Государственная цена теперь составляла 5 руб. 50 коп., а рыночная цена на рожь возросла до 61 руб. 35 коп.^[1164]

С целью стимулирования хлебосдачи власти прибегали к испытанным способам ударных кампаний. При этом хлебозаготовки напрямую увязывались с задачами колхозного строительства. Лейтмотивом

коллективизации в 1931 г. было организационно-хозяйственное укрепление колхозов. В октябре был проведен одноименный месячник, но основной задачей мероприятия провозглашалось выполнение хлебозаготовок. Обком ВКП(б) 8 октября 1931 г. предложил районам закончить план хлебозаготовок к 14 годовщине Октябрьской революции. Они должны были мобилизовать 90% районного партактива и по 250 человек колхозного актива. 11-12 октября состоялся областной слет колхозников-ударников, полностью выполнивших хлебозаготовки, их направили в отстающие районы. Учитывая важность женского труда в колхозах в условиях распространенного отходничества мужчин, с 1 по 10 октября в области проводилась декада организации женских красных обозов как колхозницами, так и единоличницами^[1165]. Декадник мобилизовал женсоветы, работниц сельсоветов, активных колхозниц. Количество полученного по проекту «Красные женские обозы» хлеба было невелико. Показательно обращение к гендерному аспекту работы с целевыми группами, продолжение властью политики разрушения горизонтальных связей среди крестьянства. В данном случае обострялось разделение между колхозниками по половому признаку.

Эти и другие мероприятия по активизации хлебозаготовок не принесли ощутимых результатов: к 5 октября годовой план колхозами был выполнен на 45%, к 10 октября - на 46,8%, к 15 октября - на 50,9%. Колхозники упорно не желали наращивать темпы хлебосдачи, приводя разные причины: недостаток рабочей и тягловой силы, занятость на других работах, нереальность заготовительных планов, ненастная погода, отсутствие тары и т.д. Эти объективные причины клеймились в обкоме как «хвостистские настроения» и объяснялись «кулацкой агитацией», разлагающей колхозы изнутри. Образ кулака теперь использовался для лоббирования властью своих хлебозаготовительных интересов. В Информационной сводке Облколхозсоюза ЦЧО от 18 октября 1931 г. приводились такие примеры: «Отдельные колхозы Ракитинского района (“им. Молотова”, “им. Сталина”, Святославского с/с и др.) вместо того чтобы принять меры к выполнению планов хлебозаготовок, занимаются разговорами о нереальности данных им планов. Руководители ряда колхозов Обоянского района под влиянием кулацкой “махинации” с хлебными балансами также кричат о нереальности планов и сдачу хлеба задерживают»^[1166]. Про большинство колхозов Тамбовского района упоминалось, что они «плетутся как черепаха»: «Отстающие колхозы подыскивают разные объективные причины: дождь, другие хоз.-полит. кампании и проч. и всячески стараются за завесой этих причин скрыть свой доподлинный махровый оппортунизм».

Обвинения в «хвостизме», «упадничестве» и «оппортунизме» использовались для мобилизации настроений колхозников против собственных руководителей, т.е. методы социального раскола деревни накануне коллективизации теперь проецировались на колхозную практику.

Члены колхоза «им. Молотова» Студено-Хуторского района Липецкого округа предъявили претензии правлению: «Чем мы хуже единоличников и почему не можем выполнять план». На оправдание председателя (не заскирдован и не обмолочен хлеб, люди и лошади заняты на осенних работах и т.д.) ответили: «Плохо руководите»^[1167].

Власти поощряли внутренний контроль колхозников над своим правлением. В Борисоглебском районе использовались следующие методы повышения хлебозаготовок: назначили ответственных лиц на разных участках, создали бригады актива, пригласили ревизионные комиссии проверять хлебные фуражные балансы, чтобы уменьшить отчисления в различные фонды. «Когда расставили силы, заготовки круто пошли вверх»^[1168]. Таким образом, методы периода «борьбы за хлеб» с доколхозного крестьянства переносились на представителей новой колхозной действительности.

Руководство подвергало жесткой критике указание причин задержки хлебозаготовок. По мнению Облколхозсоюза, за «объективными» (в информационной справке это определение стоит в кавычках) скрывались «другие причины более глубокого содержания»: отсутствие правильного, полного и энергичного руководства со стороны районных организаций и правлений колхозов, игнорирование проведения массовой разъяснительной работы, неправильная организация труда и распределения доходов в колхозах, отсутствие борьбы с кулацкими элементами и кулацкими настроениями и т.д.^[1169]

Большинство проблем хлебозаготовок периода «борьбы за хлеб» не исчезли с созданием колхозной системы, а перешли на новый уровень. И если раньше крестьяне сопротивлялись индивидуально, то теперь в ряде колхозов формировалось корпоративное сопротивление государственной хлебосдаче. Приемлемой формой объяснения сложившейся ситуации со

стороны государственных структур была «кулацкая агитация», под влиянием которой «в ряде колхозов прочно укреплялись мелкособственнические, рваческие настроения: “Сначала себе, а потом государству”». Например, председатель Левшинской сельхозартели «Красные сокольники» Льговского района говорил колхозникам, что больше 60% плана хлебозаготовок выполнить нельзя, хлеба мало, а государство, в отличие от крестьян, обойдется и без этого. Председатель колхоза «им. Сталина»

Старооскольского района заявил: «Сначала себе оставим “нормы” для всех

1202

колхозников, а потом и государству можно» .

Как заготовители реагировали на подобное отстаивание своих хозяйственных интересов колхозами? По всей видимости, использовались административные рычаги и наказание «непослушных» в виде дополнительного обложения. «Колхозы Ломовского с/с Орловского округа в один голос ссылались на “объективные” причины и хлебозаготовок не выполняли; с/совет проверил на месте состояние колхозов и нашел, что ссылки колхозов на “объективные” причины вымышлены и что в колхозах имеются большие излишки, в результате воздействия со стороны с/с план хлебозаготовок колхозов в течение суток был не только выполнен, но даже перевыполнен; с/совет после этого имел возможность выдвинуть по с/совету

1203

встречный план в 500 цент.» .

Основным условием успешного хода хлебозаготовок руководство провозглашало массово-политическую работу. Одной из ее действенных форм стали называть применение «буксира», который должен был осуществляться не только передовыми колхозами, но и МТС, общественными и комсомольскими организациями над отстающими колхозами. Идея буксира была новым шагом в развитии идеи соцсоревнования. Соответственно к буксировке подключались целыми районами. В Информсводке Колхозсоюзу Облколхозсоюз от 18.10.1931 ^{[1170] [1171]}

1083

1084

1096

1097

1098

1099

1202

рапортовал о том, что Борисоглебский район, выполнивший 75% хлебозаготовок, взял на буксир Новосильский район, сдавший 59% плана. При этом рейтинг передовиков был относительным для разных районов: Грайворонский райком ВКП(б) выполнил 55% задания и постановил взять на буксир Борисовский район (15%) и Ракитинский (35%)^[1172]. Но все же методы идеологически-соревновательного плана были не столь эффективны, как поощрения материального плана, в первую очередь премирование. Премирование было особенно актуально в условиях дефицита промышленных товаров и невозможности реализации своей продукции на рынке. Игнорирование премирования, невыдача заявленных поощрений классифицировалась как факт «оппортунистически-вредительского отношения»^[1173].

В 1931 г. по сравнению с 1930 г. произошло значительное снижение урожайности и валовых сборов зерна. При этом государственные заготовки хлеба не только не сократились, но даже повысились. Колхозы сдали в счет хлебозаготовок помимо товарного, значительную долю продовольственного зерна. Так колхозники были обречены на голод.

30-31 октября 1931 г. состоялся пленум ЦК ВКП(б), на котором заслушивались сообщения секретарей местных партийных организаций о ходе выполнения плана хлебозаготовок. Примечательно, что в канун голода А.И. Микоян, возглавлявший Наркомат снабжения СССР, т.е.

непосредственно отвечавший за снабжение населения продуктами питания, заявил: «Конечно, зерновую проблему мы разрешили». Кроме того, он мотивировал необходимость увеличения экспорта зерна^[1174].

На пленуме просьбы секретарей Средне-Волжского (М.М. Хатаевич) и Нижне-Волжского (В.В. Птуха) крайкомов о сокращении хлебозаготовок в связи с недородом Сталин отверг в резкой форме. Выступление Варейкиса вторило всем основным теоретическим выкладкам Сталина: отталкиваясь от недоверия к колхозам, он обосновал принципы жесткого государственного контроля над их деятельностью. Колхозы, по словам Варейкиса, часто «идеализируются», тогда как чрезвычайно важно преодолеть попытки противопоставления интересов отдельного колхоза интересам пролетарского

1207

государства .

Подводя итоги заслушанным сообщениям, Микоян подчеркнул: «Товарищи преподносили цифры Пленуму ЦК, как будто это почти святые цифры. Несомненно, на них полагаться нельзя, и надо подвергнуть их самому критическому разбору. Вопрос не в нормах, сколько останется на еду и прочее - главное заключается в том, чтобы сказать колхозам: в первую очередь выполни государственный план, а потом удовлетворяй свой

1207 π TTTT/"\ *~*

план» . По итогам пленума для ЦЧО устанавливался годовой план

хлебозаготовок 150 млн пудов.

5 декабря 1931 г. Сталин и Молотов направили на места телеграмму, в которой потребовали применения к колхозам, не выполнившим план хлебозаготовок, таких репрессивных мер, как принудительное изъятие имеющегося зерна (в том числе семенного), досрочное взыскание всех кредитов, прекращение обслуживания МТС^{[1175] [1176] [1177]}. 1 1 января 1931 г. Политбюро по предложению А.И. Микояна приняло постановление, обязывающее региональные ЦК после выполнения установленного плана продолжать заготовки^[1178].

Статистические органы тщательно составляли хлебофуражные балансы, определяя нормы потребления для крестьян и скота, размеры товарных излишков, которые могли бы попасть на рынок с одной целью - максимальное увеличение хлебозаготовок. Областная печать в 1930 г. участвовала в формировании общественного мнения относительно запасов, определяя их как «мертвый фонд, не участвующий в процессе воспроизводства», соответственно они должны быть «сжаты до минимума -

приходится проблему запасов рассматривать в политическом и социально-

1211

классовом разрезе» . Вместе с тем, сокращение запасов в истощенной

социалистическим натиском деревне ставило крестьян в зону риска.

Н.А. Ивницкий обращает внимание на особенности механизма планирования хлебозаготовок в начале 1930-х гг., которые сыграли значительную роль в надвигавшемся голоде. Исчисление валового сбора хлебов 1931 г. производилось Наркомземом СССР, который отталкивался от показаний отдельных колхозов, совхозов и сельсоветов (статуполномоченных). Часть этих данных проходила экспертизу специальных районных и областных комиссий по оценке урожая. В центре эти данные докладывались Наркомземом Совету по оценке хлебофуражной продукции. Предварительный расчет валового сбора основывался на данных, собранных на 1 августа 1931 г., и от имени Госплана СССР докладывался Политбюро ЦК ВКП(б). При этом итоговая цифра ожидаемого урожая могла не совпадать с расчетами местных организаций. Так, в РСФСР валовой сбор зерновых в 1930 г. составил 547058 тыс. ц; на 1 августа 1931 г. в центре рассчитывали на 523794 тыс. ц, а по расчетам местных организаций, урожай должен был составить 461878 тыс. ц, или на 62016 тыс. ц меньше. Таким образом, местные расчеты показывают значительное уменьшение валовых сборов зерна в 1931 г. по сравнению и с 1930 г., и с предварительным расчетом на 1 августа 1931 г. Следует учитывать, что расчеты производились с учетом биологической, а не фактической урожайности. Что касается планов хлебозаготовок, то они составлялись на основе биологической урожайности^{[1179] [1180]. Производственно-экономические показатели оказались в сфере административно-политической и идеологической борьбы партийного руководства. Предварительные данные об урожае, или так называемая видовая урожайность, были выгодны государству, так как видовая урожайность позволяла требовать от колхозов большее количество продукции. После выявления видовой урожайности в результате инспекционного обследования или просто «навскидку» (не будем забывать, что в процессе коллективизации приписки стали обычным делом), должностные лица мало интересовались дальнейшей судьбой урожая. Справедливо замечание В.А. Бондарева о том, что «такая практика была выгодна и официальной (парадной) статистике, которая тем самым могла трубить об очередных «победах колхозного строя» (даже в первой половине 1930-х гг., когда такие победы чаще всего существовали лишь в воображении}

1213

коллективизаторов)» .

Н.А. Ивницкий приводит следующие данные о динамике размеров хлебозаготовок в 1929/30 - 1931/32 гг. и планах на 1932/33 г. Фактические заготовки (без совхозов и возврата семссуды с 90% гарнца) для ЦЧО в 1929/30 г. составили 106 млн пуд., в 1930/31 - 114,1 млн пуд.; в 1931/32 г. - 136,4 млн пуд., а на 1932/1933 планировалось собрать 127 млн пуд. «Это значит, что с учетом даже преувеличенного (биологического) валового сбора хлебозаготовки (фактические) составляли в 1929/30 г. - 21,9%, в 1930/31 г. - 24,8%, а в 1931/32 г. - 30,1%. С учетом совхозов и возврата семенной ссуды с 90% гарнца процент изъятия хлеба из деревни возрастает еще больше»^{[1181] [1182]}.

Изъятие хлеба из деревни привело к ситуации, которая в спецсправке секретно-политического отдела ОГПУ «О ходе коллективизации и массовых выступлениях крестьянства в 1931 г. - январе-марте 1932 г.» в апреле 1932 г. именуется «продзатруднения». Примечательно, что именно с этого раздела начинается описание социально-политической ситуации в 22 регионах, включая ЦЧО. Под этой почти нейтральной формулировкой скрывалась информация о начавшемся голоде - горячая тема для власти весной 1932 г. Сведения о голоде в области стали поступать с февраля 1932 г. «В Михайловском районе в коммуне “Завет Ленина” на трудодень хлеба было выдано только по 600 гр. Отдельные члены коммуны “Завет Ленина” в настоящее время хлеб уже съели и, не имея средств для его покупки, ходят по дворам и просят милостыню». В ряде организаций из-за недостатка хлеба колхозники питались суррогатами, употребляли мясо павших лошадей. В

1215

Ольховатском районе от недоедания начали опухать дети колхозников .

Как реагировала на происходящее власть? По мнению И.Е. Зеленина, «весной 1932 г. власти попытались изменить ситуацию в деревне путем принятия неких “неонэповских» актов”. 26 марта 1932 г. ЦК ВКП(б) принял постановление “О принудительном обобществлении скота”, в нем отмечалось, что “задача партии состоит в том, чтобы у каждого колхозника были своя корова, мелкий скот, птица”. Оно была из разряда “тактических, пропагандистских” постановлений, которые местной власти было выполнить очень сложно, поскольку обобществленный скот уже мог быть сдан на мясозаготовки».

К «неонэповским» И.Е. Зеленин относит и постановления 6 и 10 мая, по которым уменьшались государственные планы заготовок на 1932 г., а колхозам и их членам после выполненного государственного задания и засыпки семфондов разрешалось продавать свои излишки. 20 мая 1932 г. был уменьшен налог на торговлю сельхозпродуктами. Формально допускалась колхозная торговля. «Но это было псевдоразрешение, - подчеркивает историк, - тактический ход государства в целях успокоения деревни, достижения известного компромисса с крестьянством»^{[1183] [1184]}.

Одновременно, следуя логике лавирования, обозначается новый виток репрессивных методик в отношении крестьянства. На почве голода и массового изъятия произведенной продукции у основных производителей участились случаи хищения хлеба и другого продовольствия. Политбюро ЦК ВКП(б) отреагировало постановлением 13 апреля 1932 г., согласно которому специальной комиссии в составе А.Я. Вышинского, Н.В. Крыленко, Г.Г.

Ягоды, И.А. Акулова и Я.С. Агранова поручалось представить в Политбюро проект организации показательных процессов в разных регионах над организаторами хищений, которые идентифицировались как «враги народа». По мнению Н.А. Ивницкого, это постановление стало предтечей закона от 7

1217

августа 1932 г. об охране социалистической собственности .

План хлебозаготовок в 1932 г. в масштабах страны уменьшался на 264 млн пудов по сравнению с 1931 г. Правда, с учетом гарнцевого сбора и возврата семенной ссуды уменьшение составило 84 млн пудов. Но ЦЧО

повезло меньше, она вошла в список областей, которые должны были дать

1218

80% плана. Поэтому для нее предусматривался план в 116 млн пудов . План по заготовкам должен был быть выполнен к 1 января 1933 г., а по образованию семенных фондов - к 15 января 1933 г. Только после этого колхозам и колхозникам разрешалось продавать излишки хлеба на базарах, рынках и в колхозных лавках.

В 1932 г. так же, как и раньше, чтобы получить хлеб, пришлось прибегать не столько к убеждению, сколько к принуждению. Как только началась заготовительная кампания, из регионов в центр хлынули просьбы отложить заготовки и уменьшить их объем. «Хлебные фонды в крестьянском секторе были малы, а цены на хлеб на рынке - высоки»^{[1185] [1186] [1187]}. Но кампанию 1932/1933 г. от предыдущих хлебозаготовок отличал, как свидетельствуют Р. Дэвис и С. Уиткрофт, серьезный разлад между Москвой и представителями власти на местах. «Все основные зерновые области протестовали. Иногда они лишь просили отсрочки, но в большинстве случаев возражали против плана хлебозаготовок в целом». Я.А. Яковлев в июле 1932 г. от имени Наркомзема безуспешно предлагал сократить сентябрьские планы заготовок для трех ключевых хлебопроизводящих областей - Северного Кавказа, Украины и

Центрально-Черноземной области - на 50% по сравнению с

1220

августовскими .

После принятия постановлений о хлебозаготовках в 1932 г. уже в ходе уборки урожая нажим на зерновые районы усилился. Колхозники и единоличники, помня о печальном опыте предыдущего года, заняли выжидательную позицию, не спешили сдавать хлеб. Недовольство населения нарастало. Оно сопровождалось растерянностью, унынием, стремлением сбежать из своего района. В сводках ОГПУ летом 1932 г. говорилось «об ухудшении политнастроения колхозников и единоличников», «росте

неорганизованного отходничества», «массовых выходах из колхозов» и т.д. Колхозники покидали поля, из-за отсутствия хлеба у них не было ни сил, ни желания работать.

Участились кражи колхозного имущества. Появилось много сообщений о незаконном использовании хлеба для бартерного обмена или продаже его на черном рынке. В ответ правительство 7 августа 1932 г. приняло закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», прозванный крестьянами «Законом о пяти колосках». Закон заострял проблему собственности. Теоретически общественная собственность была

собственностью лиц, находящихся в колхозе. Но из постановления было видно, что фактически она уже стала государственной.

Осенью 1932 г. хлебозаготовки проходили очень тяжело. В ЦЧО к 5 ноября из 16 тысяч колхозов план выполнили только 4 тыс. (25%). Из 147 районов области план выполнили только 14, или меньше 10%. Обком ЦЧО ответил ограничением промтоварного снабжения районов, не спешивших сдавать хлеб. Органы прокуратуры и суда должны были оперативно, в 10дневный срок, рассматривать дела несдатчиков хлеба, применяя к ним ст. 61 УК РСФСР. Райкомам партии обком разослал телеграмму Сталина и Молотова от 8 ноября 1932 г., в которой говорилось: «ЦК и СНК ^[1188] предупреждают Вас, что в случае, если в кратчайший срок не будет организован в области действительный перелом в хлебосдаче, они будут вынуждены прибегнуть к мерам репрессий, аналогичным репрессиям на Северном Кавказе»^{[1189] [1190] [1191]}.

Сведения о «продзатруднениях» в ЦЧО зафиксированы уже в спецсводке ОГПУ от 30 июня 1930 г. Этим словом партийные органы нередко маскировали сообщения с мест о том, что крестьяне фактически голодают. В спецсводке говорится о проблемах с продовольствием, об употреблении в пищу суррогатов в Острогожском округе, который зимой 1930 г. отличался наиболее высокими темпами коллективизации. Низкое

качество питания было характерно для всей области: «Примесь в хлеб

1222

суррогатов наблюдается во всех округах области» . Нуждающиеся

приходили в сельсоветы и районные исполнительные комитеты и требовали выдачи хлеба, в отчаянии просьбы сочетались с угрозами в адрес местных работников.

О голоде не писали в печати, за исключением редких упоминаний о «продовольственных затруднениях». Табу на разговоры о голоде было

1223

наложено и среди партработников .

За период с 1928 по 1932 г. происходило снижение потребления сельским населением продуктов питания. Если в 1928 г. крестьянство СССР в среднем потребляло 250,4 кг хлебопродуктов, то в 1932 г. - 214,6 кг. При этом снижение доли потребляемых злаков не замещалось другими видами продуктов. Если в 1928 г. крестьяне употребляли в среднем 141,1 кг картофеля, то в 1932 г. - 125 кг, показатели по мясной продукции составили соответственно 24,8 и 11,2 кг, сливочного масла - 1,5 и 0,7 кг. Приведенные данные свидетельствуют о существенном сокращении потребления основных продуктов питания в целом. Разница станет еще более ощутимой, если обратиться к расчетам А.В. Чаянова, который оценивал среднегодовое потребление хлеба на душу крестьянского населения дореволюционной России в 16 пуд., или 256 кг (в 1914 г. в Тамбовской губернии потребление хлеба на одного едока у крестьянского населения составляло 21 пуд в год, или 336 кг); картофеля - 8,7 пуд., или 140 кг, мясных продуктов - 1,27 пуд., или около 20 кг.^{[1192] [1193] [1194] [1195] [1196]} Злой иронией на этом фоне выглядят планы увеличения потребления белого хлеба в ЦЧО во второй пятилетке, публикуемые в печати

1 ПО Ό 1225

летом 1932 г.

Р. Дэвис и С. Уиткрофт полагают, что после урожаев 1931 и 1932 гг. хлеба колхозникам доставалось крайне мало. В 1932 г. в среднем по стране эта выдача составила 120-130 кг на человека в год, или 330-340 г в день на все нужды, включая прокорм личного скота. Колхозники практически не

выращивали хлеб самостоятельно, находясь в этом смысле в полной

1226

зависимости от колхозов .

В отличие от 1931 г., постановлением центра от 23 сентября 1932 г. были отклонены просьбы регионов о предоставлении колхозам и совхозам семенной ссуды ввиду того, что «урожай настоящего года удовлетворительный» и «государственные хлебозаготовки для колхозов

1227

сокращены» .

27 ноября 1932 г. в самый пик кампании хлебозаготовок И.В. Сталин провел заседание Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б). Причины хлебозаготовительных трудностей он объяснил «злостным саботажем»

крестьян, сознательным вредительством, которое следует преодолеть с

1228

помощью чрезвычайных мер .

В современной историографии нет единой оценки причин голода. По мнению И.Е. Зеленина, «Великий голод» 1932-1933 г. не был обусловлен какими-либо природными катаклизмами. Он выделяет «цепь

взаимосвязанных и взаимозависимых сталинских акций (вполне или не

вполне осознанных) по организации “великого голода”. Это, в хронологическом перечислении, - Закон от 7 августа 1932 г. - детище вождя; его выступление на Объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) 27 ноября 1932 г. (некое теоретическое обоснование репрессий против всего крестьянства и одновременно программа действий - “ответить сокрушительным ударом”); постановление о паспортной системе 27 декабря 1932 г.; и, наконец, зловещая директива от 22 января 1933 г. [о запрещении массового выезда голодающих крестьян из Северного Кавказа и Украины в западные и центральные районы страны, Поволжье - И.Г.]. Круг замкнулся: основные (субъективные) предпосылки для общекрестьянской трагедии были

1229

созданы» .

В.В. Кондрашин считает голод итогом проводимой сталинским руководством политики коллективизации и хлебозаготовок ради

1230

индустриализации .

По мнению Р. Дэвиса и С. Уиткрофта, предпосылками к голоду стали 4 группы проблем в сельском хозяйстве: 1) чрезмерное расширение посевной площади, приведшее к ухудшению агротехники; 2) сокращение тягловой силы; 3) ухудшение качества обработки земли; 4) плохая погода в 1931-1932

1231

гг.

В ЦЧО голод 1932-1933 г. охватил в основном южные районы: Валуйский, Уразовский, Вейделевский, Волоконовский, Ровеньский, Россошанский, Никитовский, Буденовский, Алексеевский, Богучарский и др. «Продовольственные затруднения», ощущавшиеся летом 1932 г., к зиме переросли в голод. К весне 1933 г. голод усилился. В одной из спецсводок СПО ОГПУ отмечалось, что в колхозе «Профинтерн» (с. Борки) 13 семей колхозников начали опухать от голода, из них 10 семей колхозников- активистов, имеющих 220-300 трудодней. В селе Борисовке от голода опухли около 100 семей. В Михайловском сельсовете умерло от голода 30 человек, в ^{[1197] [1198] [1199]}

Октябрьском - 25, Никольском - 20. Некоторые «целиком вымершие семьи лежали замерзшими в своих хатах по нескольку дней». Местные врачи скрывали случаи голодной смерти, боясь обвинения в «каком-нибудь»

1232

вредительстве .

По подсчетам Н.А. Ивницкого, в ЦЧО умерло от голода и

1233

сопровождающих болезней около 200 тыс. человек . Исследовавший голод в ЦЧО П.В. Загоровский приводит цифру 195 тыс. человек, умерших от

1234

голода .

ЦЧО получило незначительную государственную помощь 28 февраля 1933 г. Варейкис настоятельно просил Сталина ссудить области 49 тыс. т семян. После положительной рекомендации со стороны Чернова Политбюро

1235

3 марта одобрило выделение половины этого объема . Нельзя игнорировать положительное значение помощи государства, но она была направлена на борьбу с результатами той политики, которую само же оно проводило.

Таким образом, главная цель создания колхозов - обеспечение бесперебойных поставок хлеба государству - обернулась для крестьян голодом. Он не был неожиданным и непредсказуемым. Первые сигналы об отсутствии хлеба в деревне поступали уже весной 1930 г. Страдали в первую очередь бедняки, надежда и опора советской власти на селе. Власть, намеренная внедрить любым образом колхозную систему, клеймила жалобы недоедающих крестьян как «кулацкие происки». Недоверие, которым пользовался у власти индивидуальный крестьянин и которое особенно отчетливо проявилось в конце 1920-х гг., автоматически перешло на ранние сталинские колхозы. Отсюда поиски новых способов определения урожайности, доставки и изъятия зерна. При отсутствии необходимой продовольственной страховки все это должно было привести к кризису потребления при первом же колебании погодных условий. ^{[1200] [1201] [1202] [1203]}

Чтобы подвести итоги коллективизации в регионе, сравним плановые показатели первой пятилетки для области и результаты их выполнения. По плану предполагалось сокращение пашни с 71,5% до 70,6%. Область уже к началу коллективизации отличалась чрезвычайной распаханностью: в среднем в 1930 г. в ЦЧО всей пахотной земли насчитывалось 18677069 га, из них 17524202 га удобной земли^{[1204] [1205]}. Максимальных размеров посевная площадь в области достигла в 1932 г., составив чуть больше 11 млн га, что на 1,03 млн га превышало посевную площадь 1928 г. (9,97 млн га).

Социалистическое преобразование деревни должно было перераспределить земельный сельскохозяйственный фонд. В 1927 г. в ведении индивидуального сектора находилось 90,1% земли, к 1932 г. землепользование единоличников планировалось сократить до 75,7%. Землеобеспеченность коллективного сектора за этот промежуток времени должна была возрасти с 1,1% до 15,7%, а государственный сектор остаться

1237

без изменения (2,6%) . По показателю коллективизации план был

перевыполнен многократно: к концу первой пятилетки уровень

коллективизации составил 67,9% , было создано 15194 колхоза, в которых состояло 57,89% населения ЦЧО^[1206].

В 1932 г. 8 млн га посевной площади находилось в социалистическом секторе, а дальнейшее увеличение запашки было возможно только за счет поглощения единоличников. Значительные земельные колхозные площади могли бы быть эффективными в условиях максимальной механизации сельхозработ и гибкого использования рабочей силы, но в ранних сталинских колхозах механизмы, людские ресурсы и живое тягло использовались крайне нерационально. Рост колхозного земельного фонда опережал увеличение численности колхозников в начале 1930-х гг., поэтому расширение посевной площади колхозов было экономически не оправдано: колхозники либо не успевали обрабатывать землю, либо, стремясь закончить работы в срок, делали это некачественно. Если принять во внимание активную текучку кадров, массовое уклонение от сельхозработ колхозников и их неорганизованное отходничество, становится очевидным, что колхозные поля часто просто некому было обрабатывать. При этом расширение посевной площади под государственным нажимом приводило к тому, что гораздо меньше земли оставалось под пар и ускорялось истощение почв. Поспешное и непродуманное объединение индивидуальных хозяйств уничтожило традиционный севооборот. При этом разрозненные инструкции центрального руководства о ходе основных сельхозработ не позволяли систематически планировать севооборот на местах.

Динамика коллективизации области представлена в таблице:

Динамика коллективизации в ЦЧО в 1928-1932 гг.

(Источник: Грелюк С.А. Сельское хозяйство ЦЧО в 1-м пятилетии //

Социалистическое строительство. № 6-7. 1932. С. 33).

Из нее видно, что ценой коллективизации и раскулачивания стало сокращение численности населения области в 1931 г. на 280334 человек, в 1932 г. - на 173233 по сравнению с 1928 г. Демографический спад приходится на активную фазу коллективизации и раскулачивания. Кроме того, количество хозяйств области сократилось к 1932 г. на 151154 единицы, при этом наибольшее сокращение приходится на 1932 г. (очевидно, процесс дробления хозяйств уже не перекрывался их самоликвидацией).

По проекту коллективизаторов, структура посевов должна была измениться в сторону уменьшения зерновых и увеличения технических культур. Посевную площадь к 1932 г. предполагалось увеличить на 12,9%, изменив структуру посевов: площадь под зерновыми сократить до 98,2% от уровня 1927 г., под техническими культурами увеличить до 144,9%, под корнеклубнеплодами - до 157%, под сеяными травами - до 437%. Согласно данным, приведенным в журнале «Социалистическое строительство» за 1932

1239

г., посевная площадь увеличилась примерно на 11% . Площадь под

зерновыми культурами уменьшилась с 77,8% до 72,7%, а увеличивалась площадь под техническими культурами - с 9,5% до 12% и под кормовыми - с 2,9% до 6,2%^{[1207] [1208]}.

Рост урожайности по зерновым культурам в среднем должен был составить 30-35%. Планировалось увеличение урожайности традиционных зерновых: ржи с 8 да 9,9 центнера с га, или на 23,8%, озимой пшеницы с 8,7 до 10,9, или на 25,3%, яровой пшеницы с 5,4 до 6,55, или на 21,3%^[1209]. Подводить итоги по изменениям урожайности весьма проблематично, так как этот показатель часто был объектом манипуляции статистов. Так, в областной печати в 1932 г. приводились другие плановые показатели, а также результаты их выполнения к концу первой пятилетки:

Динамика урожайности в социалистическом секторе

(Источник: Грелюк С.А. Сельское хозяйство ЦЧО в 1-м пятилетии // Социалистическое строительство. № 6-7. 1932. С. 33).

Курские исследователи сравнили урожайность 1930-х гг. с

дореволюционной: в 1913 г. сбор озимой пшеницы составлял 12,7 ц с га, в 1927/28 - 9,8 ц с га, в 1932 г. - 8 ц с га. Показатели яровой пшеницы составляли соответственно 9,1; 4,4 и 5,2; ржи - 11,9; 9,3 и 7,9; овса - 11,9; 9,3

_{п п}1242

и 7,9 .

Рассуждая об урожайности, нелишне оговориться об условности этого показателя, так как следует иметь в виду его зависимость от типа и качества почв, так что сравнение урожайности по секторам производства в начале 1930-х гг. (колхозный и единоличный) правомерны только с учетом этого фактора. Н.А. Ивницкий приводит такую динамику урожайности зерновых по годам (в пуд. с га) в ЦЧО: 1928 г. - 52,6; 1929 г. - 61,9; 1930 г. - 61,9; 1931 г. - 47,6^{[1210] [1211]}. По данным П.В. Загоровского, с 1930 г. по 1932 г. урожаи в области сократились на 17%: с 7452 тыс. т до 6194 тыс. т.^[1212]

В советской историографии приводились следующие данные об урожайности (в ц с га): в 1928-1931 гг. по ржи - 8,5, по пшенице - 6,9, по овсу - 8,4; в 1932 г. урожай составил в среднем по ржи - 9, пшенице - 5,4, по овсу - 6,9. Валовая продукция зерновых культур ЦЧО выросла с 6597 тыс. т в 1929 г. до 7536 тыс. т в 1930 г., или на 14,3%. Товарная часть зерновых культур в ЦЧО за эти два года выросла с 1887 тыс. т до 2263 тыс. т, или на 20%. При этом рост товарности, опережающий валовый рост, был достигнут главным образом за счет социалистического сектора деревни, где товарность (точнее сказать, изъятие продукции в пользу государства по хлебопоставкам) возросла с 166,8 тыс. т до 588,2 тыс. т, или на 352%. При этом, правда, в ЦЧО был характерен и рост колхозного сектора с 5,9% в октябре 1929 г. до 15,1% на 1 октября 1930 г. Если в 1929 г. колхозы ЦЧО сдали государству 8,8% зерновых культур в общем объеме хлебозаготовок, то в 1930 г. - 16,4%^[1213].

В областном журнале «Социалистическое строительство» приводилась следующая динамика хлебозаготовок ЦЧО за период 1926-1931 г.: в 1926/1927 г. заготовлено 621 тыс. т, в 1927/1928 г. - 1399 тыс. т, в 1928/1929 г. - 683 тыс. т, в 1929/1930 г. - 1627 тыс. т, в 1930/1931 г. - 2031 тыс. т^{[1214] [1215]}. В западной историографии можем отыскать продолжение этой статистики: в 1930/1931 г. область сдала 2013 тыс. т (цифра совпадает с материалами, опубликованными в 1931 г.), в 1931/1932 г. - 2394 тыс. т, в 1932/1933 - 2024

1247

тыс. т зерна . По данным Воронежского обкома, рост хлебозаготовок выглядит следующим образом: в 1928 г. ЦЧО сдала государству 585 тыс. т хлеба, из них совхозы и колхозы - 57 тыс. т, или одну десятую часть. В 1932 г. область поставила 19309157 т хлеба, из них 1423277 т, или 75%, приходилось на долю колхозов и совхозов^[1216]. Таким образом, размер хлебозаготовок в 1932 г. в 3,3 раза превысил показатели 1928 г. При этом посевная площадь под зерновыми культурами сократилась на 5% и уменьшилась урожайность ряда зерновых культур. Говорить об интенсификации аграрного производства в 1932 г. можно с большой долей условности из-за недостаточного распространения техники (МТС в 1932 г. обработали 62% колхозной пашни) и неэффективности ее использования. Следовательно, формировались предпосылки для голода.

Небесспорные сведения по динамике валовой продукции и товарной ее части позволяют проиллюстрировать достижение главной цели коллективизаторов - изъятие хлеба из деревни. Проследим это на примере ведущей зерновой культуры области - ржи:

Товарность в 1928-1932 гг.

(Источник: Грелюк С.А. Сельское хозяйство ЦЧО в 1-м пятилетии // Социалистическое строительство. № 6-7. 1932. С. 36-37).

Приводимые данные свидетельствуют о том, что рост товарности ржи в 1931-1932 гг. превышал рост валовой продукции в 5,6 - 5,7 раза, то есть это была «принудительная» товарность.

Советские статистики умело создавали радужную картину роста, комбинируя различные показатели. Так, например, подводя предварительные итоги первой пятилетки, на страницах областной печати в конце 1932 г. они не сообщили данные о росте валовой продукции сельского хозяйства в целом, а привели лишь показатели по ряду отдельных сельскохозяйственных культур. При этом по понятным причинам нет сведений по животноводству.

Архитекторы светлого коллективного будущего заботились о рационализации использования рабочего времени колхозников, повышении использования трудовых ресурсов в межсезонье. Но, как известно, вместо «выравненности использования трудовых запасов» получили

неконтролируемое отходничество, невыход на работу в напряженные периоды и переброски, дезорганизующие производство. Из-за оттока молодого и наиболее мобильного контингента в город колхозы постоянно испытывали острый недостаток трудовых ресурсов, поэтому вынужденно привлекались горожане, особенно в уборочную пору. На помощь деревне приходили красноармейцы, создавались «особые колхозные корпуса» в военных округах. В деревню направлялись демобилизованные красноармейцы, прошедшие переподготовку на специально организуемых курсах. Кроме того, из числа армейских политработников, имеющих опыт руководящей партийно-политической работы не менее 10 лет, направлялись кадры для работы в политотделах МТС и совхозах. Армейцы вовлекались в агропоходы с агитационными целями, участвовали в сельскохозяйственных кампаниях, в частности, посевных и хлебозаготовительных. В процессе коллективизации организовывались «красноармейские колхозы»: летом 1930 г. в ЦЧО их насчитывалось 19^[1217]. Эффективность этих объединений не могла быть высокой. Интересно в данном случае другое: после того как деревня выступила донором для города и армии, началось обратное движение по реанимации самой деревни. Коллективизация создала порочный круг.

Рост продуктивности сельского хозяйства должен был повысить благосостояние населения в 1932 г., в том числе и бедняков. В статье, посвященной пятилетнему плану ЦЧО, отмечалось: «На конец пятилетия проектируется улучшение и рационализация норм питания населения, в частности, улучшение белкового питания за счет расширения потребления продуктов животноводства. Суточная калорийность питания сельского населения может быть поднята с 2932,5 до 3033,6 калорий, причем доля растительных продуктов в ней снизится с 87,1% до 85,9%»^{[1218] [1219]}. Проект оправдался только в одном: значительно сократилось потребление растительной пищи, вплоть до массовых голодовок.

Упадок сельскохозяйственного производства наиболее очевиден был в сокращении поголовья скота. К началу коллективизации планировалось, что расширение кормовой базы коллективного сектора приведет к увеличению поголовья скота в области с 1927 по 1932 г. в среднем на 22,5% (свиней - на 196%, крупного рогатого скота - на 23,3%, коз и овец - на 15,2%, лошадей -

1251

на 12,4%,). Рост птицы определялся в 216% . Если принять показатели

1928 г. за 100%, то к 1932 г., согласно сведениям советской историографии, в области осталось 87,1% лошадей, 73,1% крупного рогатого скота, 24,9% свиней, 45,9% овец, 73,8% птицы. Данные свидетельствуют о значительном сокращении поголовья скота^{[1220] [1221]}. Западные историки приводят более внушительные показатели сокращения: поголовье крупного рогатого скота в ЦЧО уменьшилось с 3793 тыс. голов в 1928 г., до 2055 тыс. голов в 1933 г.,

1253

составив, таким образом, в 1933 г. 54,2% от 1928 г. Низкие показатели в животноводческой отрасли во многом объяснялись падежом принудительно обобществленного скота, вызванного тремя основными причинами: отсутствием кормов, нехваткой надлежащих помещений для их содержания,

а также плохим уходом со стороны колхозников. Так, с 1 января по 10 февраля в ЦЧО в 637 колхозах пало 5348 лошадей из-за отсутствия

1254

кормов .

Таким образом, в начале 1930-х гг. сталинские колхозы находились в поиске форм организационно-хозяйственного устройства. Проведенная наспех и с огромными трудностями коллективизация спровоцировала практически неразрешимые проблемы в области управления колхозами, их взаимодействия с партийными и советскими властными структурами, эффективного использования рабочей силы, оплаты труда и многого другого. Для сталинских колхозов в начале 1930-х гг. были характерны неудовлетворительное организационное состояние и хозяйственная неразбериха, низкий уровень вознаграждения, что обусловило масштабное уклонение колхозников от общественного производства.

Сторонники институционального подхода утверждают, что для инноваций, затрагивающих интересы миллионов людей, очень важно

1255

создание переходных институтов . Власть в начале 1930-х не только не предусматривала такой вариант, но и проводила агрессивную политику превентивной борьбы с несогласными. Административный произвол и разжигание социальной розни уже сами по себе создавали негативный прецедент в начале реформирования, не говоря уже о внутренних проблемах ранних сталинских колхозов. Эти проблемы обнажились уже во время первых экспериментов с коллективными хозяйствами в 1920-е гг. Но доктринальные установки большевиков игнорировали всякие логические доводы на этот счет.

Настойчивое желание модернизировать деревню вопреки желанию крестьянства привело к тому, что коллективизация во многом обернулась для крестьянской деревни настоящей трагедией. И грандиозный

¹²⁵⁴ Советская деревня глазами ОГПУ-НКВД... Т.3. Кн.2. ... С.69.

¹²⁵⁵ Полтерович В.М. Институциональные ловушки и экономические реформы // http://spatial- economics.com/images/spatial-econimics/2 2008/polterovich2008.pdf

исследовательский проект 1990-х - начала 2000-х гг., посвященный документальному изучению предпосылок, хода и последствий

коллективизации и раскулачивания, не без основания был назван «Трагедия советской деревни».

Заключение

К началу «социалистического наступления» на деревню экономика Центрально-Черноземной области находилась в депрессивном состоянии. Крестьянское сельское хозяйство в регионе было чрезвычайно ослаблено вследствие Мировой войны, и последовавшие бурные события Гражданской войны лишь усугубляли положение. За Черноземьем к тому времени уже давно закрепилось определение «оскудевающее». Гражданская война в России рассматривается некоторыми историками как кульминационный момент крестьянской революции, завершившейся вынужденным принятием партийно-государственным руководством страны Земельного кодекса РСФСР 1922 г. Документ законодательно закрепил все основные требования общинной революции. Однако уравнительная система землепользования, хаос в сфере земельных отношений, растущее «аграрное перенаселение» и связанная с ними социальная напряженность оказались слишком высокой ценой за минимальную земельную прибавку, которую получило черноземное крестьянство в ходе аграрного переворота.

Огромное влияние на развитие региона оказывала непоследовательная и противоречивая институциональная политика советской власти. Земельные, налоговые, финансовые и другие мероприятия государства тормозили рост производительных сил деревни. Названные факторы определили магистральное направление социальной динамики:

«осередняченная» советская деревня оказалась беднее дореволюционной. Идея коллективизации родилась одновременно с приходом большевиков к власти. Однако их первоначальные проекции - коммуны как высшие формы коллективного быта - оказались дисфункциональны, они противоречили существующей культурной среде российской деревни и были обречены на перерождение, особенно в противоречивых институциональных условиях нэповского периода.

В конце 1920-х гг. усилилось политическое давление партии на деревню. В преддверии «Великого перелома» нарастала централизация партийных структур. Власти искали новые ускоренные способы добывания «хлебных излишков» для индустриализации, не считаясь с издержками. В 1927/28 г., столкнувшись с массовой задержкой продажи хлеба крестьянами, руководство принимает решение ликвидировать кризис посредством внеэкономических методов отчуждения зерна. Начинается интенсивный поиск, апробация и законодательное оформление методов и форм изъятия хлеба у производителей. Политика власти по отношению к крестьянству в 1927-1929 гг. целиком определялась «борьбой за хлеб». В ходе реализации этой политики создавалась политико-правовая, социально-экономическая и кадровая база для преобразования крестьянских натурально-потребительских хозяйств в подведомственные государству колхозы. Возникала новая социально-психологическая атмосфера на селе.

Рассматривая индивидуальное крестьянское хозяйство как бесперспективное, власть взяла курс на «социалистическое переустройство» села, на деле положившее начало процессу раскрестьянивания.

Государство сформировало систему внеэкономического стимулирования хлебозаготовок. Фактически утвердилась продразверстка образца эпохи Гражданской войны, однако теперь этот институт «военного коммунизма» государственная пропагандистская машина подавала как инициативу, исходящую от самих деревенских жителей. Нараставшие репрессии против крестьянства усилили деградацию сельскохозяйственной сферы Черноземья, привели к сокращению как посевной площади, так и поголовья скота. «Борьба за хлеб» стала прологом коллективизации.

Социальная политика власти была направлена на раскол деревни: с одной стороны, конструировался миф о «кулаке», с другой,

фаворитизировалась беднота. Большевики делили сельский социум как по экономическим критериям, так и по половозрастным признакам. В качестве целевых групп воздействия помимо бедняков выделялась молодежь и женщины. «Социалистическое» преобразование деревни сопровождалось натиском на традиции и институты деревни, попытками изменить крестьянское мировоззрение в «марксистскую сторону».

История коллективизации Центрального Черноземья показывает, что, как и везде по стране, коллективизация родилась в ходе многочисленных экономических и политических импровизаций. Как любая институциоанальная реформа, она имела трансформационные издержки. В первую очередь они были обусловлены интенсификацией перераспределительной деятельности, выражавшейся в

хлебозаготовительных кампаниях, обобществлении средств производства и т.д. В начале 1930-х гг. коллективизация, по сути, имела не производительный, а рестрибутивный характер, выступала как одна из форм уравнительного перераспределения со стороны государства. Государство направляло ресурсы из мелкотоварного аграрного производства на создание новых институтов - коллективных хозяйств, основанных фактически на уравнительном и принудительном труде. При этом возникали трансформационные издержки не только экономического, но социального характера. Последние измерялись человеческими судьбами и очень часто - человеческими жизнями.

Имели место в связи с политикой коллективизации и огромные издержки дезорганизации. Во-первых, форсировалось разрушение старой системы хозяйствования, власть сознательно и доктринально разрушала преемственность хозяйственного опыта еще до того, как заработали колхозы. Во-вторых, коллективизация проводилась стихийно, без четкого

предварительного плана, что само по себе обусловило несогласованность реформаторов. Огромную роль играли местные руководители, которые нередко в ходе осуществления политико-пропагандистской кампанейщины присваивали полномочия центральной власти. Выработка соответствующих решений проходила в своеобразном диалоге центральной и местной власти. Объективно главный импульс антикрестьянской политики исходил из

Москвы, но огромную роль в ее реализации играл субъективный фактор - позиция местного руководства.

На примере ЦЧО видно, как партийная элита региона, не связанная с ним корнями, была готова форсировать процесс. Местные руководители в бюрократическом рвении нередко модифицировали команды сверху в направлении усиления натиска на крестьянство. К весне 1930 г. область лидировала по темпам коллективизации в РСФСР. Закономерно, что ЦЧО попала в сводки ОГПУ как самая проблемная в республике из-за размаха крестьянских волнений. Протест населения был стихийным, разрозненным, степень его интенсивности зависела от давления на местах. В конечном итоге деревня не смогла эффективно сопротивляться государственному произволу, потому что она была разобщена и раздавлена уже в конце 1920-х гг. Приходилось по-крестьянски приспосабливаться.

Созданные в начале 1930-х гг. колхозы были мало похожи на коллективные объединения периода нэпа, поскольку одной из главных задач коллективизации была унификация аграрного производства. Колхозы, насаждаемые в начале 1930-х гг., уже изначально отличались от тех институтов, о которых мечтали и писали большевики. Жители деревни привыкли жить, сообразуясь с неформальными нормами, освященными обычным правом. И это вносило существенные коррективы в первоначальные планы коллективизации, обозначился институциональный конфликт. Сталинские колхозы имели двойственную природу, сочетая в себе характерные черты государственных сельхозпредприятий и кооперативных объединений - а это плохо совместимые характеристики.

В 1930-е гг. большевики осуществили не только реструктуризацию агарного производства. Коллективизация явилась беспрецедентной социальной инженерией. Вместо разрушенных традиционных крестьянских институтов (община, двор) появилась новая форма организации жизнеустройства на селе - колхоз. Она позиционировалась как коллективная и социалистическая, но, на самом деле, в начале 1930-х колхоз был сложным гибридом старых деревенских принципов, бюрократизма и новых промышленных веяний. Колхозная система помогла государству осуществить масштабную перекачку ресурсов из аграрного сектора в промышленный, выполнив главную задачу в краткосрочной перспективе.

Коллективизация как экономическая реформа обрекла крестьянство на немыслимые трудности, поскольку для ее проведения не было ни фундаментальных ресурсно-технологических, ни социетальных основ. Аграрная политика власти в огромной мере противоречила менталитету и социальным ожиданиям крестьян, разрушала сложившиеся механизмы социального взаимодействия. Поэтому ей противостояла мощная культурная инерция, спровоцировавшая институциональный конфликт между

традиционными институтами крестьянского двора, общины и внедряемыми колхозами с их бюрократической надстройкой. Вводимые большевиками нормы поведения часто были несовместимы с действующими практиками, за исключением небольшой части крестьян, которые смогли использовать новые институциональные возможности для социальной мобильности (например, образование, советская и партийная работа, бюрократическая структура колхозов).

Несмотря на «звонкие» лозунги интенсификации сельского хозяйства, коллективизация проводилась административными методами на базе исчерпавшего себя экстенсивного механизма развития сельского хозяйства. Она возродила институты крепостного права и Гражданской войны. Вместе с тем эта политика поместила крестьян в иное социально-экономическое пространство, где открылись новые лифты социальной мобильности. Но ими мог воспользоваться только небольшой и относительно молодой контингент сельского населения. Это сыграло очень важную роль в складывании основ того общества, который сегодня ряд коллег именуют «сталинским социализмом» или «сталинизмом».

Коллективизация нанесла сильный удар по сложившейся системе сельскохозяйственного производства. Деревня стала постоянным донором промышленности и поставщиком дешевой рабочей силы в город. Увеличение производительности и рационализация аграрного сектора во многом оказались мифом сталинской пропаганды. По итогам первой пятилетки в регионе произошло лишь хозяйственно неоправданное расширение посевной площади. Коллективизация усугубила традиционный экстенсивный и нерациональный характер сельскохозяйственного производства региона. Однако главная цель коллективизации - изъятие хлеба из деревни - была достигнута. И самым трагическим последствием этого достижения стал голод 1932-1933 гг.

Увеличение принудительной товарности сельского хозяйства заложило саморазрушительные тенденции в аграрном секторе. Ценой пирровой победы власти над крестьянством стали потеря мотивации к сельскохозяйственному труду, распространение социально-иждивенческих настроений и

патерналистских ожиданий в отношении государства. Молодые и активные покидали деревню. Жесткий социальный эксперимент в перспективе негативно сказался на отношении российского населения к реформам в целом.

Коллективизация как результат институционального кризиса нэпа означала этатизацию сельского хозяйства, вызванную насильственным отделением основных производителей - крестьян - от средств производства. Колхозная система легла в основу государственного социализма в СССР.

Таким образом, в течение XX века шло болезненное превращение России из аграрной в индустриальную державу. Модернизационный процесс существенно видоизменял образ жизни и систему ценностей людей. Он сопровождался раскрестьяниванием и урбанизацией населения, унификацией хозяйственной деятельности на различных сельских территориях.

Коллективизация и раскулачивание явились решающими условиями становления административной системы, долгоиграющие результаты и последствия которой мы переживаем и по сей день.