§ 1. Начало этногенеза асов-алан и хунно-юэчжийская война.

Исторический процесс, воплощающийся через механизм взаимовлияний этногенезов разных народов, сложен и многосоставен, причем конечное звено в цепи событий зачастую отстоит на многие сотни, даже тысячи километров от точки приложения первоначального исторического импульса, и почти всегда не совпадает с ним в хронологическом отношении.

и монголоидных “ху”. Это исторически сложившееся обстоятельство помогало китайцам эффективно пользоваться в военно-политическом плане их взаимными счетами и исподволь натравливать племена “жун-ди” друг на друга. Кроме того, утверждают исследователи, белые “динлины” не были склонны к подчинению, выше всего ставя свою индивидуальную свободу, а, следовательно, не подчиняясь ни своим князьям, ни китайцам, они без колебания бросали свою порабощаемую родину и расходились — “одни на север, другие на юг, туда, где еще был простор, куда не добрались еще китайцы со своим государственным строем, чиновниками и правилами общежития”.² Л.Н. Гумилев, кроме того полагает, что даже стратегическое размещение бельгх племен “жун-ди” по южной окраине пустыни Гоби заведомо обрекало их на поражение, ибо “зажатые между Китаем и Великой степью, они не имели тыла, а горные долины, где они пытались укрыться от наступавшего врага, оказались ловушками, не имевшими выхода, не убежищем, а местом гибели”.³

Несмотря на высокий научный авторитет упомянутых исследователей, представляется очевидным, что сформулированные ими причины военно-политического краха белых племен Азии вряд ли могут бьггь приняты в качестве закрывающего проблему варианта ответа. Действительно, если взаимное отчуждение белых племен “жун-ди” - является реальным, исторически засвидетельствованным фактом, то точно таким же фактом является и взаимное отчуждение феодальных уделов Древнего Китая. Существует достаточное число примеров, когда жуны с большим успехом для себя использовали последнее обстоятельство. Еще более сомнительным выглядит предположение о будто бы имевшейся совершенно гипертрофированной любви конкретных людей из динлинско- жунских племен к индивидуальной свободе, ради которой они буквально в любую минуту были готовы отправиться куда глаза глядят.

Орхона принадлежала иранским племенам скифо-сибирского суперэтноса (использую здесь очень удачный термин Л.Н. Гумилева).⁴ Следовательно, за спиной “жун-ди” находились отнюдь не монголоидные, жаждущие их уничтожить “ху”, а родственные в расовом отношении народы, правда, говорящие на другом языке. A раз так, то подлинная первопричина проигрыша жунами войны с Китаем состоит вовсе не в изъянах организации тыла (им являлись безбрежные просторы центральноазиатской степи), но в самом механизме военных действий, а точнее - в его отсутствии.

Обращает на себя внимание характерная закономерность — жуны успешно боролись с китайским нашествием на север до тех пор, пока Китай оставался конгломератом мелких, зачастую взаимно враждебных феодальных уделов. Ho как только процесс централизации власти привел к возникновению нескольких крупных государств, так немедленно жунское сопротивление китайской колонизации окраин было сломлено, а сами “жун-ди” частью изгнаны и уничтожены, частью принуждены к ассимиляции в китайской среде. Итак, историческая неспособность племен “жун-ди” успешно отразить натиск китайцев на свою историческую родину объясняется в первую очередь не фатальными особенностями национального менталитета белых степняков, исключающего якобы саму возможность политического сплочения, а чудовищной неконкурентноспособностью их примитивной родоплеменной социальной системы, столкнувшейся на поле боя с развитой, по существу уже постфеодальной системой циньского Китая.

Ответ на этот вопрос при нынешнем уровне исторических знаний об этнической обстановке в Северном Китае с середины П тысячелетия до н. э. по IV в. до н. э. может быть только предположительным, но, понимая это, я рискну все же высказать свое объяснение этой проблемы.

Весьма вероятно, что некий вариант кочевой империи на территории Северного Китая все же был создан - в конце II тысячелетия до н. э. усилиями белых чжоуских

племен, под руководством талантливых полководцев Вэнь-вана и У-вана. Такой империей стало царство Чжоу, сокрушившее в 1066 г. до н. э. китайскую державу Шан-Инь. Царство Чжоу, раскинувшись на огромной территории от Ордоса и Ганьсу до бассейна Янцзы, вобрало в себя весь наилучший (по терминологии Л.Н. Гумилева - наиболее пассионарный) человеческий материал белых тохарских племен (“жун-ди”), вобрало - и, как пар через паровозный свисток, выпустило в общекитайскую атмосферу, усилив тем самым не белое присутствие в собственно китайских регионах Срединного государства, а китайский анклав на берегах жунской (тохарской) реки Хуанхэ. Произошло это главным образом потому, что Чжоуское государство с момента установления своего господства над Шан-Инь стало развиваться как кочевая империя третьего типа (классификация H.H. Крадина).⁵ Государства такой этносоциальной структуры создавались после того, как кочевой этнос-завоеватель (белые чжоуские племена) успешно осуществлял захват территории земледельческой этнической системы (в нашем случае - это древнекитайское царство Шан-Инь) и перемещался в значительной своей части на ее этнический ареал.

Именно такая эволюция в конечном итоге решила судьбу чжоуских кочевых племен в созданном ими на развалинах Шан-Инь царстве Чжоу. Завоевание привело к упадку всего земледельческого сектора экономики. Белокурые и пышнобородые чжоусцы стали селиться мозаичными анклавами среди китайцев. Китайцы, в свою очередь, восприняли многие религиозные нормы белых кочевников — культ героев, поклонение душам предков; отказались от человеческих жертвоприношений. Чжоуские воители “с сердцами тигров и волков” допустили умных и ловких китайцев к важнейшим государственным должностям, научили применению своих видов вооружения и боевому строю. Стали заключаться межнациональные браки. Китайцы показали белым кочевникам как нужно распахивать под просо уникальные, невозобновляющиеся пастбища по лессовым берегам Хуанхэ.

Кто выиграл от этого социально-этнического симбиоза? Ответ очевиден: многократно выиграли китайцы - они научились новой военной тактике, получили рациональную, синтезировавшую все лучшее, сугубо национальную религию, китаянки приобрели высокий рост, мягкий европеоидный овал лица и прекрасные миндалевидные глаза, у некоторых китайцев стали появляться приличного вида бороды и высокие носы. Чжоуские белые племена наверное тоже выиграли, но их почему-то не стало. Отчего это произошло тоже не является большим секретом - человеческая генетика неумолима: черные волосы доминируют над белокурыми, карие глаза над голубыми, низкий рост над высоким, а широкое и приплюснутое переносье над высоким и узким. B социальнополитическом симбиозе с монголоидами белокурые и голубоглазые степные рыцари без страха и упрека с исторической точки зрения были заведомо обречены на аннигиляцию и национальное небытие.

Вывод из вышесказанного ясен: первоначально очень высокий военнополитический потенциал европеоидного тохарского расового ствола в Центральной Азии к началу активной фазы китайского национального наступления на южные окраины пустыни Гоби и среднее течение реки Хуанхэ (VII в. до н. э.) был уже во многом исчерпан. Наиболее развитые в социально-политическом аспекте белые племена, внутреннее состояние которых уже позволяло им стремиться к более высокой ступени социальной организации чем родоплеменной строй, почти полностью были востребованы государственной системой царства Чжоу и постепенно растворились в его огромном китаезированном чреве. Te же периферийные и отсталые европеоидные племена, которые стали именоваться в китайских династийных историях как “жун-ди” и “динлины”, не могли по своему внутреннему развитию стать надежным барьером, отделяющим малолюдные центральноазиатские пространства от стремительно набухающего на юге китайского этнического фантома. Они могли временами одерживать блистательные победы над раздробленным на уделы, феодальным Китаем. Могли преследовать свои национальные цели, перебрасывая стремительную степную конницу на ту чашу феодальных китайских весов, которая своей излишней легкостью могла нарушить выгодный для “жун-ди” общекитайский политический хаос. Могли проявлять поразительное личное геройство и пребывающую выше всех похвал военно-тактическую сметку. Ho не могли выдержать длительную мобилизацию всех национальных военных сил, не могли на длительный срок сконцентрировать все свои устремления на достижение безусловной победы над китайцами. Одним словом, они были способны до определенной поры легко разбить любую китайскую армию, но им никогда не удалось бы победить Китай.

Племена асской миграционной волны, (среди племен “ди”, при нынешнем уровне исторических знаний, можно точно констатировать иранское происхождение только у усуней), вероятно не принимали непосредственного участия в этом великом противостоянии. Причина этого проста: усуни не имели территориальных границ с китайскими княжествами и царствами, размещаясь в сравнительно нешироком географическом ареале к западу и северо-западу от стыка Наньшаня и Алтынтага. Впоследствии это отсутствие взаимной отчужденности и вражды, которые являются неизбежными попутчиками любых военных действий, позволило асам Семиречья активно развивать тесное военно-политическое сотрудничество с империей Хань.

Ha фоне проигранной белокурыми племенами “жун-ди” действительно глобальной борьбы с “черноволосыми” китайцами, на широчайшем кровавом панно беспримерной в истории военной схватки человеческих рас, длившейся несколько веков, военное противостояние юэчжи и хуннов выглядит лишь частным, довольно невыразительным эпизодом. По сути это был последний аккорд прощального реквиема на пребывание белого человека в Центральной Азии, который как и всякое подлинное прощание был короток и печален. Одновременно, как это почти всегда бывает в истории, бесспорный конец одного означал начало другого - юэчжи проиграли войну хуннам и асам ^суням Алтая), но в союзе с последними (точнее - под их военно-политическим руководством) сумели совершить успешное завоевание Греко-Бактрии, дать начало правящей династии Кушанской империи.

Великим преобразователем племени хуннов во II в. до н. э. стал царевич Модэ, старший сын шаньюя Туманя.⁶ Судьба его, как и у большинства неординарных личностей, была сложной. Он был старшим, но нелюбимым сыном своего отца. Тумань имел еще одного - более юного по возрасту сына от другой, вероятно, тоже младшей, молодой и красивой жены. Закон передачи власти в кочевых обществах был суров, и в подавляющем большинстве случаев вновь восходивший на престол владетель поголовно уничтожал возможных конкурентов, т. e. в первую очередь князей крови - своих братьев. Конечно, бывали случаи мирных, даже дружеских взаимоотношений между потенциально наследовавшими трон отца братьями, но такие случаи были столь редки, что вполне могут считаться почти поэтическими беспечальными главами в многотомном своде страшных династических распрей. Трон Туманя в бесспорном порядке наследовал Модэ. Его отец, вероятно зная жесткий характер старшего сына и не рассчитывая на его снисходительность к младшему брату в будущем, решил принести интересы племени в жертву отцовской любви. Он направил Модэ в заложники к юэчжи, поскольку хунны в этот период были вассалами и данниками этого белого племени. Как только Модэ прибыл в ставку юэчжи, так немедленно Тумань напал на них, рассчитывая, что юэчжи в полном соответствии с законом Степи убьют заложника. Однако шаньюй явно переоценил быстроту реакций гармоников, которые составляли большинство в юэчжийском этносе того времени: в общей суматохе скоротечного ночного боя Модэ выскользнул из-под носа оторопевшей OT неожиданного набега охраны, вскочил на привязанного у юрт кровного аргамака и растворился в ночной степи. Нет сомнений, что юэчжи впоследствии страшно жалели об этой бездарно упущенной ими возможности раз и навсегда прервать политический взлет молодого хуннского орла. Когда царевич прискакал на юэчжийском скакуне в ставку хуннов, старый шаньюй, искренне восхищенный его удалью, не только не убил сына, но немедленно дал ему в управление тумен, т. e. десять тысяч юрт или семейств. Весьма вероятно, что Тумань в глубине души вовсе не хотел гибели удалого старшего сына, а, будучи человеком слабым и безвольным, управлялся молодой красоткой-женой, за которой несомненно стояли родственные ей, влиятельные хуннские роды, желавшие возвести на престол сородича. Как бы там ни было, но получив свой территориальный удел, а вместе с ним получив возможность сформировать собственную гвардию, Модэ не стал терять ни минуты. Он изобрел особый тип стрелы, издающей в полете свист и приказал всем своим нукерам в обязательном порядке пускать свои стрелы в тот объект, в который полетит свистящая стрела Модэ. Воины были предупреждены, что неисполнение этого приказа повлечет за собой немедленную смерть ослушника. Чтобы проверить дисциплинированность своих воинов, Модэ как-то раз пустил свистящую стрелу в своего аргамака, а тем, кто не выстрелил в великолепного коня, приказал отрубить головы. Через некоторое время Модэ выстрелил в свою красавицу-жену. Суровых нукеров охватило смятение: стрелять в беззащитную женщину, к тому же — хуннку! Зачем?! Тем не менее стрелы засвистели в воздухе и юная жена Модэ отошла в счастливую страну, где обитают души предков. Тем упорным и нравственным, кто в ужасе опустили свои луки, немедленно отрубили головы. После этого Модэ на охоте направил стрелу в пасущегося аргамака своего отца, и не было ни одного уклонившегося. Решив, что воля его нукеров окрепла в достаточной мере, Модэ, следуя за отцом на охоте, пустил свою свистящую стрелу в него. Раненный шаньюй обернулся, ища гневным взором обидчика, но тут в воздухе раздался даже не свист, а рык множества стрел, и Тумань бессильно упал в траву, превращенный в ежа - так утыкали его стрелы. Модэ круто повернул коня и ринулся в ставку убитого шаньюя. Там, пользуясь всеобщим замешательством, он первым делом зарубил своего брата и мачеху, а также отдал приказ немедленно уничтожить всех старейшин племени, кто проявил недовольство мятежом и отказался безоговорочно повиноваться ему. Именно так: перешагнув через реки крови единоплеменников и став отцеубийцей, взошел на престол хунну шаньюй Модэ. Было это поздним летом, а вероятнее всего - осенью 209 г. до н. э.⁷

Мы не будем сейчас выяснять (да и вряд ли сможем сделать это) насколько достоверен этот поведанный древними китайскими летописями рассказ о воцарении Модэ- шаньюя. Отметим лишь очевидно бесспорные моменты этого государственного переворота, приведшего к власти одну из наиболее блистательных личностей в мировой военно-политической истории.

Модэ несомненно заранее готовил мятеж, поскольку, после бегства от юэчжи, иного выбора у него на было. Нельзя было сомневаться в том, что его политические противники (т. e. старейшины тех родов хунну, из среды которых происходила молодая жена Туманя), напуганные неожиданной неудачей, теперь лихорадочно готовили новый план устранения старшего царевича, приход которого к власти означал для них гарантированную гибель. Счет, таким образом, шел даже не на дни, а на часы. Весьма вероятно, чтобы опередить врагов,, Модэ мог решиться при подготовке своей дружины и на такие экстраординарные меры как убийство своей жены (кто знает, а быть может она была из тех же родов хунну, что и младшая жена Туманя, а значит могла быть прямым или косвенным осведомителем своих родственников) и расстрел бесценных для любого степняка аргамаков. Модэ несомненно опирался на влиятельную часть хуннских родов, вероятно на тех, кто видел в приходе к власти молодого дерзкого шаньюя решительный разрыв с мягкотелой и пораженческой политикой Туманя, вынужденного китайцами к уходу из предгорий Иньшаня и охотно согласившегося стать данником юэчжи - лишь бы не воевать. Старшего царевича, таким образом, поддерживала военная партия, т. e. люди, жаждущие военных походов, HOBbDC рубежей и HOBbDc богатств - те, кому была скучна и омерзительна безмятежная жизнь у отары овец, как это с радостью делали их деды и отцы. Без поддержки этой военной партии вряд ли переворот Модэ имел бы прочную политическую перспективу: отцеубийцу скорее всего вскоре уничтожили бы, а само его имя долгое время в устах хуннов звучало бы проклятием. Вряд ли можно сомневаться и в том, что среди людей, искренне стремящихся к военным походам, новым рубежам бытия и новым свершениям, находящих радость в риске и опасностях сражений, имеющих твердое волевое устремление ни при каких обстоятельствах не поддаваться на диктат внешних врагов, а, напротив, жестко диктовать им свою волю, - большинство являются пассионариями. Очевидно также, что “партия” сторонников традиционного, уступчивого политического курса, олицетворяемого шаньюем Туманем, была достаточно многочисленной и очень влиятельной, коль скоро могла заставить отца сознательно отдать на заклание врагам смелого, энергичного, волевого, т. e. во всех отношениях отвечающего эталонному образу вождя кочевников, старшего сына. B последнем факте нас убеждают дальнейшие события, разыгравшиеся в ставке молодого хуннского шаньюя.

Племена дун-ху (т. e. предки сяньби), узнав о случившейся у хуннов междоусобице и смерти Туманя, решили воспользоваться ей и проверить волевые качества нового вождя хуннов. Дун-ху отправили к Модэ посла, который заявил, что его племя желает получить тысячелийного коня (т. e. коня, способного проскакать в день тысячу ли - во времена Хань приблизительно 414 км). Этот конь ранее принадлежал шаньюю Туманю и считался великим достоянием всех хуннов. Модэ созвал совет и спросил мнение своих старейшин. Старейшины в негодовании хотели отказать, заявив, что тысячелийный конь есть подлинное сокровище. Однако Модэ не согласился с ними и заметил: “К чему, проживая в соседстве с людьми, жалеть для них одну лошадь?” - и приказал передать дун-ху тысячелийного скакуна. По прошествии некоторого времени вождь дун-ху полагая, что Модэ боится его, вновь отправляет посла в ставку хуннов с требованием передать ему одну из жен Модэ. Молодой шаньюй опять спросил совета у своих старейшин. Советники буквально взорвались от гнева: вождь дун-ху совершенно бессовестный человек, получив великолепного коня, он теперь требует уже одну из цариц (яньчжи) — необходимо объявить дун-ху войну. Модэ, подумав некоторое время, принял решение: “Ради добрососедства с людьми, которые живут рядом, нельзя жалеть одной женщины!” После этого он передал одну из своих жен для вождя дун-ху. Получив хуннскую красавицу прямо с ложа великого шаньюя, вождь дун-ху окончательно потерял голову. Bo владениях хуннов от границ дун- ху к западу была полоса земли на одну тысячу ли необитаемая, поскольку была непригодна для скотоводства. Это была своего рода нейтральная полоса между двумя племенами - только пограничные караулы стояли по окраинам ее: на западе хунны, на востоке дун-ху. Недалекий вождь дун-ху, полагая, что с безвольного шаньюя хуннов можно теперь требовать чего угодно, выставил передачу этой полосы земли как очередное условие мира с хуннами. Некоторые старейшины хуннов сочли, что из-за столь неудобной земли незачем затевать спор, а, следовательно, если нет другого выбора, землю эту можно отдать, особенно не печалясь о ней. Однако Модэ, придя в чрезвычайный гнев, крикнул: “Земля - есть основание государства, как можно отдавать ее?!” После этого все те, кто советовал отдать землю, были незамедлительно казнены. Вероятно только теперь в государственном перевороте Модэ и “военной партии” можно было поставить точку: все те влиятельные главы родов, которые составляли основу “миротворческого” курса шаньюя Туманя, были окончательно лишены не только политического значения, но и жизни. И действительно, вплоть до своей смерти в 174 г. до н. э. Модэ-шаньюй, насколько можно судить по текстам китайских династийных историй, уже не применяет столь широко политику топора и плахи, как в те первые месяцы, когда он впервые воссел во главе государственного совета хуннов.

После кровавой расправы над последними представителями старой знати, Модэ отмобилизовал всех своих богатырей и пошел войной на дун-ху. Приказ о выступлении в военный поход был краток: отрубить голову каждому, кто отстанет от войска. Дун-ху не ожидали нападения и были наголову разбиты. Вся их территория, имущество и скот достались победителю. Остатки дун-ху поселились у гор Ухуань и в дальнейшем (вплоть до образования племенного союза сяньби) стали именоваться народом ухуань. Вся степная часть Маньчжурии оказалась в руках Модэ.⁸

По возвращении из похода на восток, против дун-ху, Модэ не распустил войска, а немедленно двинулся на запад против юэчжи и в ряде сражений заставил их удалить свои кочевья от границ хуннов. C этого похода началась длительная война между хуннами и юэчжи, подробности которой, к сожалению, неизвестны, но закончилась она убедительной победой хуннов, ибо юэчжи вынуждены были покинуть не только отнятый ими у усуней Восточный Тянь-Шань, но и вообще очистить территорию Центральной Азии.

Когда произошли эти события? B китайских летописях четко обозначена только одна дата: год узурпации Модэ власти у хуннов - 209 г. до н. э. Поскольку убийство Туманя произошло на охоте, легко понять, что это было не в начале, а в конце года, самое раннее - в начале осени, ибо хунну, как и все номады, не охотились на зверей и птиц летом, во время вывода молодняка. Следовательно, поход против дун-ху мог последовать, вероятнее всего, поздней весной или в начале лета 208 г. до н. э. B этом убеждает текст “Ши цзи”, где прямо сказано, что вождь дун-ху выдвигал свои требования и Модэ не единым пакетом, а по очереди, причем очередной визит посла с востока следовал “по прошествии некоторого времени” после удовлетворения предыдущего требования.⁹ Зимой, особенно поздней, кочевники старались не предпринимать широкомасштабных военных действий, поскольку их кони, всю зиму находящиеся в степи на тебеневке (т. e. на подножном корме), к концу зимы очень ослабевали. Поэтому вряд ли Модэ мог начать свой поход против дун-ху в самом конце 209 г. до н. э., тем более, что вслед за ним, буквально без передышки, последовал поход в противоположную сторону горизонта против юэчжи.

Предположение о начале хунно-юэчжийской войны в середине лета 208 г. до н. э. как будто бы подтверждается и рассказом Чжан Цяня (“Ши цзи”) о находке хуннскимй воинами сына убитого усуньского гуньмо (князя). Вот текст этого сообщения: “... Сын Неба (китайский император У-ди, династия Хань, — Н.Л.) часто спрашивал князя Чжан Цяня оДахя и других владениях. Чжан Цянь представил следующее: “в пребываниемое у хуннов слышал я, что усуньский владетель титулуется Гуньмо; отец сего Гуньмо имел небольшое владение на западных хупнских пределах. Хунны убили отца его в сражении, а Гуньмо, только что родившийся, брошен бьиг в поле. Птицы склевывали насекомых с его тела; волчица приходила кормить его своим молоком. Шаныой изумился, и счел его духом, поэтому он взял его к себе и воспитал; когда же Гуньмо подрос, то шаньюй сделал его предводителем войска. Гуньмо несколько раз отличился в походах, поэтому шаньюй возвратил ему владения его отца и поручил надзор за караулами при Западной степе. Гуньмо приложил попечение о поправлении состояния своего народа, и подчинил себе окрестные небольшие города. Он имел несколько десятков тысяч войска, опытного в сражениях. По смерти шаньюя, Гуньмо со своим народом отделился и отказался от поездок в орду хуннов (т. e. от выплаты дани - H.JI.). Войско, скрытно отправленное хуннами против него, не имело успеха; оно сочло Гуньмо духом, и удалилось: поэтому хунны, хотя и желали наказать его, но не нападали слишком”.¹⁰

Очевидно, что обнаружение маленького сына усуньского князя могло произойти только летом, поскольку именно в эту пору летают насекомые, а у волчиц имеется молоко для выкармливания детенышей (ранней осенью хотя насекомые еще летают, но лактация у псовых прекращается). Также следует обратить внимание на факт всеобщего разгрома усуньской орды, остатки которой вынуждены были бежать, даже не имея возможности подобрать детей убитых родителей. У малолетнего княжича, вероятно, были убиты не только отец и мать, но и все ближайшие родственники, а возможно и большинство старшин племени, иначе невозможно объяснить, - почему столь высокородный ребенок оказался лежащем на земле в дикой степи.

Из контекста вышеприведенного рассказа Чжан Цяня ясно, что усуньский малыш некоторое время пролежал в степи совсем одиноко, поскольку “птицы склевывали”, а “волчица приходила”. Тогда становится совершенно непонятно, что делали в это время хуннские воины, якобы разгромившие усуньскую орду, ведь для того, чтобы наблюдать за процессом самостоятельного выживания в степи грудного малыша им нужно было или оставаться на месте погрома усуней, или регулярно возвращаться сюда?.. Оба последних предположения в равной степени нереальны, как в принципе абсурдны (если принять на веру данную версию рассказа Чжан Цяня) и все последующие действия шаньюя Модэ, который предварительно убив обоих родителей малыша (и, вероятно, еще немало его близких родственников), а затем бросив его в степи, вдруг проникся к ребенку состраданием, взял в свою юрту и воспитал как родного сына. Степняки хорошо знали, что такое закон кровной мести, и мог ли Модэ быть вполне уверенным, что в один прекрасный день его воспитанник, превращенный хуннами из княжеского наследника в приемыша- сироту, вдруг не вспомнит о своем происхождении и не ударит кинжалом своего мнимого благодетеля? Похоже Модэ совершенно не помышлял о такой невеселой перспективе, а напротив, вполне доверял усуньскому княжичу действительно как родному сыну: сделал его предводителем хуннского войска, несколько раз поручал командование в важных военных походах, возвратил наследные земли его отца, поручил осуществлять надзор над всеми караулами западных рубежей хуннской империи. B конечном счете молодой княжич, благодаря регулярным милостям Модэ, вернул своему роду власть над усунями и создал себе целую армию - в “несколько десятков тысяч войска, опытного в сражениях”. Похоже усуньский найденыш тоже испытывал к Модэ самые лучшие чувства (что невозможно предположить, если принять во внимание, что его отца и мать убили хунны), поскольку, даже став вполне самодостаточным и сильным владетелем, он не прервал своих даннических и вероятно личных связей с домом Модэ. Однако сразу вслед за смертью последнего, посчитав, что хуннам уже выплачены все долги, а личные отношения прерваны смертью старого шаньюя, усуньский князь немедленно разорвал вассалитет своего государства по отношению к державе хуннов и прекратил с ними какие-либо союзнические контакты. Хунны, как явствует из текста “Ши цзи”, пытались военной силой принудить усуньского владетеля к продолжению выплат дани, но безуспешно и, видимо, с явными потерями для себя. Итак, мы можем констатировать, что отношения Модэ и усуньского княжича носили глубоко личный, вполне доверительный и даже рыцарский характер, что вряд ли было бы возможно, если бы молодого усуньца осиротили хунны. Ho тогда - кто?

Ответ на этот весьма важный вопрос дает все тот же Чжан Цянь. B написанной вероятно им самим “Биографии Чжан Цяня” говорится, что молодой усуньский гуньмо, воспитывавшийся у Модэ, испросил у него разрешение отомстить юэчжи за поражение своего народа и смерть отца. После этого он вторгся с войсками в долину Или и, наголову разгромив юэчжи, прогнал их отгуда на запад. Это сообщение Чжан Цяня сразу же снимает все парадоксы описанной выше политической ситуации, более того, в этом случае все действия Модэ отличаются взвешенностью и тонким психологическом расчетом, столь присущими этому гениальному человеку. Действительно, если и можно доверить B принципе чужаку свою армию, то только такому, у которого есть глубочайшие личные счеты к общему врагу. B этом случае можно быть абсолютно уверенным, что через контролируемую этим чужаком западную границу не пролетит ни одна юэчжийская муха (вспомним, что юэчжи располагались именно к западу от хуннских рубежей), а во время военного похода будет предпринято буквально все, чтобы ненавистный враг был разбит на всех направлениях возможной обороны.

Г.Е. Грумм-Гржимайло не доверяет этой версии разгрома усуней на том основании, что, как представляется исследователю, карательный поход в долину Или за две тысячи километров слишком велик, чтобы усуни могли предпринять его всем народом, руководствуясь лишь “одной жаждой мщения”.¹¹ При этом Г.Е. Грумм-Гржимайло исходил из предположения, что “Западной стеной” державы хуннов, обороной которой руководил молодой усуньский князь, было укрепленное ущелье Гао-кюйе-сай в северо-западном углу Ордоса. Отсюда путь в две тысячи с лишним километров до долины Или действительно представляется чрезмерно протяженным. Вместе с тем это предположение исследователя вряд ли можно признать обоснованным по двум причинам. Во-первых, тогда необходимо допустить, что усуни переселились с Монгольского Алтая в Ордос, а затем вернулись обратно. Такая версия не находит никаких исторических подтверждений. (Информации о подобных переселениях усуней нет ни в одном китайском источнике, а с точки зрения военно-политической ситуации того времени и ландшафтных условий возможного маршрута переселений, сама их идея представляется абсурдной). Во-вторых, как справедливо указывает Л.Н. Гумилев, в организации охраны данного угла хуннской границы в Ордосе в это время (первая половина II в. до н. э.) не было никакой необходимости, ибо здесь жили вполне верноподданные Модэ кочевые племена лоуфань и баянь, которые всегда вели себя по отношению к хуннам вполне лояльно. Таким образом, вслед за Л.Н. Гумилевым, необходимо признать, что в китайских источниках под “Западной стеной” подразумевалась западная граница государства хуннов, ибо именно здесь кочевал главный враг хунну и усуней - тохарское племя юэчжи.¹² Это во многом объясняет факт последующего появления усуней (которых теперь правильнее именовать - асами) в Западной Джунгарии и Семиречье, поскольку полностью согласуется с версией из биографии Чжан Цяня, где говорится, что молодой князь усуней (асов), получив разрешение Модэ отомстить юэчжи за убийство отца, вторгся в Или и прогнал их на запад. B этом случае асы атаковали бы юэчжи не с северо-западных границ Ордоса, а с территории хребта Тарбагатай, что сокращало расстояние до юэчжийских кочевий в долине реки Или до 650 км. Это расстояние конная рать проходила в 3, максимум в 4 дня, что, разумеется, не может считаться слишком долгим военным походом.

Возникшая путаница во многом объясняется той лавиной разнохарактерной и разноречивой информации, которую обрушил на придворных историков императора У-ди китайский дипломат и путешественник Чжан Цянь, по праву именуемый китайским Афанасием Никитиным. B 139 г. до н. э. Чжан Цянь был послан в Западный край с целью в тайне от хуннов добраться до государя юэчжи, а затем привлечь последнего к совместному с китайцами широкомасштабному походу на хуннов. Желая проскочить хуннские степи незамеченным, Чжан Цянь выехал во главе очень небольшой по ханьским меркам посольской миссии — всего окола ста человек. Однако это не помогло, и как только лазутчики достигли хуннских рубежей, так немедленно были схвачены боевыми дозорами. Десять лет прожил Чжан Цянь у хуннов, ни на минуту не забывая о полученном в Китае задании, а затем, улучив момент, бежал на запад в Давань (Фергану). Здесь он был хорошо принят, ибо слава о богатстве и могуществе империи Хань докатилась до Средней Азии. B Даване Чжан Цяню дали проводника, и он благополучно проехал через Канпой во владение юэчжей. Однако привлечь этот почти полностью исчерпавший свой пассионарный потенциал народ к далекому и непредсказуемому по конечному результату походу против хуннов оказалось совершенно безнадежным делом: юэчжи отказались. Чжан Цянь двинулся в обратный путь и при проезде Ганьсуйского коридора был вновь схвачен хуннами. Ha этот раз ему удалось бежать гораздо быстрее и в 127 г. до н. э. великий китайский разведчик вернулся в Срединную империю.

Поведанное Чжан Цянем открыло перед китайцами дверь в новый, неведомый доселе мир. Огромный интерес императорского двора к западным странам сравним лишь с тем воодушевлением, которое охватило Европу после первого успешного плавания Колумба. Еще бы! Сведения Чжан Цяня выводили китайскую дипломатию на качественно новый уровень - перед ней открывался подлинно геополитический простор. Талантливый разведчик доставил подробную информацию о степном государстве Канпой, о стране Яньцай, расположенной у отлогих северных берегов Арала, о владении Давань, где были “небесные кони с кровавым потом”, об Аньси - большом и многолюдном парфянском государстве. Понаслышке Чжан Цянь узнал о богатой западной стране Тяочжи, лежащей на берегу Западного моря (Месопотамия), и о чудесной стране Шеньду, или Инду (Индия). Труды Чжан Цяня по достоинству были оценены китайским правительством - разведчик был щедро награжден императором и получил высокую должность в государственном аппарате.

Однако обилие самой разноплановой информации, неожиданно упавшей на неподготовленный к такому ее объему штат придворных историков и писцов, имело и оборотную сторону — неизбежно возникшую путаницу в отображении отдельных этнических, политических и географических деталей в текстах древних китайских документов. K таким деталям несомненно относятся и два противоречивых сообщения Чжан Цяня о народе, разгромившем в конце Ш в. до н. э. племя усуней, пребывавшее в ту пору в первой, скрытой фазе начавшегося этногенеза. По одной версии это юэчжи, по другой - хунны. Анализ сопутствующих исторических фактов и элементарная логика заставляют отдать эту печальную пальму первенства юэчжи, вынужденным с боями прокладывать себе путь через враждебное иноплеменное окружение на безопасный среднеазиатский запад.

Величайшая беда аланской (асской) истории заключается в том, что этот феноменальный по своему военно-политическому потенциалу народ лучшую (раннюю) часть своей истории провел на равноудаленном расстоянии от главных центров цивилизаций древности — Рима и Китая. Почти все героические свершения эпохи национальной юности алан, а таковые несомненно были на многих тысячах верст их кочевий из Азии в Европу, остались за кадром истории, поскольку не были засвидетельствованы в письменных документах древних цивилизаций. Мы многое знаем из истории европейских скифов, - в первую очередь благодаря тому, что их мир смыкался на северном побережье Черного моря с греко-римской ойкуменой. Мы имеем достаточно подробные сведения о внутренней структуре хуннской империи, хорошо представляем историю их войн с Китаем отнюдь не потому, что хунны были неким особо одаренным или сверхактивным народом, а просто потому, что каждое более-менее значительное движение их орды немедленно отражалось в каком-нибудь китайском историческом документе. Аланам в этом отношении повезло меньше - за ними на раннем этапе их этнической истории не присматривал внимательный глаз античного или китайского летописца. От первого их отделяли тысячеверстные расстояния и мозаичная, в историко-культурном отношении тоже совершенно исключительная толща скифо-сакских племен. От второго алан-асов закрывала империя хуннов, мощный и опасный феномен которой приковывал к себе все внимание китайских политиков и ученых. Даже этническое самоназвание “ас” можно установить только путем сложных сопоставлений античных, разновременных китайских и осетинских терминов, поскольку слово “усунь” лишь с очень большой натяжкой можно признать фонетически соответствующим “асианам” Помпея Трога. (Ю.А. Зуев, в связи с похожей ситуацией, указывает на фонетический китайский “аналог^ имени кушанского владетеля Куджулы Кадфиза: Цю-цзю-цзюй. Комментарии, как говорится, излишни...)¹³ Из всего сказанного логически вытекает, что реконструкция ранней этнической истории алан-асов должна базироваться прежде всего на непротиворечивом взаимодополнении отрывочных исторических свидетельств материалами археологии и антропологии в некоем общем смысловом поле. Таким концептуальным полем, как указывалось выше, на сегодняшний день может служить, вероятно, только теория пассионарности Л.Н. Гумилева, поскольку единственная имеет в качестве фундаментальной методологической посылки четкий хронологический рубеж старта этногенеза.

Переход асского (усуньского) этноса к новой - акматической - фазе этногенеза четко прослеживается по военно-политическим событиям у западных окраин Центральной Азии в первой четверти II в. до н. э. Национальное становление асов как нового, энергичного и целеустремленного этноса фактически совпало со становлением личности молодого усуньского князя - пассионария столь же яркого образа, как и шаньюй Модэ. Bce военно-политические действия князя рисуют его как исключительно целеустремленную личность, а его главная жизненная цель поистине масштабна: всеобъемлющее восстановление национальной мощи асов фсуней) как самобытного народа и создание ими своего государства, независимого от произвола хуннских владык. Из приведенного выше рассказа Чжан Цяня вполне понятно, что эту в сущности глобальную (а для сироты- найденыша казалось бы и вовсе неразрешимую) задачу асский воспитанник Модэ выполнил в рекордно короткий срок, едва достигнув 33-летнего возрастного рубежа, т. e. будучи еще довольно молодым человеком. Его стремительный взлет и феноменальные военно-политические успехи (разгром юэчжи, перенос главной ставки своего государства на бывшие земли народа “сэ”, независимая политика по отношению к империи хуннов, возможная организация совместного похода с покоренными юэчжи в Греко-Бактрию и захват кочевых государств на территории Кангюя и Согда) стали возможны только потому, что каждый его последующий политический шаг находил все более крепнущую опору в родном народе, в национальной толще которого каждый прожитый год увеличивал потенциальный заряд пассионарного напряжения. Попробуем, для большей наглядности, сопоставить наиболее значимые жизненные вехи молодого асского князя с главными этапами национального становления асского народа. C этой же целью, коль скоро безжалостная лотерея судьбы не сохранила нам имени этого великого деятеля древней аланской истории, назовем его кратким и звучным именем Алдар, что в переводе с осетинского означает “господин”, “князь”. Как указывает В.И. Абаев, слово “алдар” является одним из ранних аланских полувоенных, полусословных терминов. Восходит к периоду военной демократии, т. e. к эпохе раннего этногенеза алан. Сильное впечатление, которое производила на восточных соседей военная организация асов-алан, способствовало проникновению этого слова в монгольский язык (cp. осетинское “ ldar” с монгольским “aldar”). B калмыцком языке наблюдается полное совпадение значения (cp. калм. “aldar” - “господин”). B других монгольских языках этот аланский термин имеет значение “слава”. В.И. Абаев в связи с этим поясняет: “Так как понятие “славы” было в ту эпоху нераздельно связано у алан и монголов с военной деятельностью, то это расхождение значения не может служить препятствием к сближению монгольского и осетинского слова, тем более что алано-монгольские языковые связи подтверждаются другими фактами (например, происхождением эпических собственных имен X myc, Batras)”.¹⁴ Полагаю, что столь авторитетного свидетельства вполне достаточно, чтобы признать, что слово “алдар” вполне подходит как имя собственное для героя аланской истории II в. до н. э.

Итак, высокородный усуньский малыш был найден хуннами шаньюя Модэ на месте погрома кочевого усуньского каравана воинами юэчжи. Произойти это могло, как было показано выше, не ранее середины лета 208 г. до н. э. - вероятно во время возвращения победоносного хуннского войска из похода против юэчжи. B этот период усуни, переживающие скрытую, накопительную фазу этногенеза - т. н. скрытый подъем, были окончательно загнаны в северную часть Кобдинской степи и на западные склоны Хангая, а также расселились по высокогорным степям в бассейнах рек Ка^нь, Бия, Хемчик. B этом достаточно замкнутом и неплохо защищенном от окружающего враждебного мира регионе первые орды усуней появились еще в IV в. до н. э. Их присутствие здесь росло на протяжении всего III в. до н. э., а к рубежу II в. до н. э. асская ^суньская) орда, органично включившая в свой состав разрозненные алтайские племена “бома”, уже представляла собой единый молодой этнос, контролировавший Кобдинскую степь и Алтайские горы к западу от нее.

B 205-204 гг. до н. э. (или в 202 г. до н. э. по другим данным, что для нашей задачи несущественно) шаньюй Модэ предпринял большой военный поход в забайкальские и прибайкальские степи.¹⁵ Один из отрядов его войска дошел до Саян и покорил т. н. белокурых “динлинов” — предков кипчаков, енисейских кыргызов, хакасов, а также некие племена хуньюй и цайли. До владений асов фсуней) воины Модэ в этот раз не дошли, да и задача такая перед ними, вероятно, не ставилась. Маленький князь Алдар в это время играл и бегал со своими хуннскими сверстниками у роскошной огромной юрты шаньюя Модэ, лопотал по-хуннски и выделялся из общей массы здешних ребятишек только густыми белокурыми волосами и большими чистыми глазами небесной голубизны.

B синхронистической таблице военно-политических событий XVI в. до н. э. — II в. н. э. в разных регионах Азии, составленной Л.Н. Гумилевым, под 191 г. до н. э. помечено: покорение хуннами Западного края и усуней.¹⁶ При попытке проверить обоснованность этого тезиса мне не удалось, к сожалению, обнаружить материалы, которые бы его подтвердили или, наоборот, опровергли. Представляется, что в этот период хунны могли только предпринимать отдельные глубокие рейды в Западный край против юэчжи, но до их политического контроля над этим регионом было еще очень далеко. C 197 г. до н. э. начался новый, очень напряженный этап давнего противоборства между хуннами и юэчжи.

C геополитической точки зрения, главный приз этой борьбы - глобальное направление расогенеза в северо-западной и северной части Центральной Азии. Исход этого поединка в пользу хуннов определил на 2 тысячи лет вперед (а возможно уже навсегда) абсолютное преобладание монголоидного элемента в великой евразийской степи и Забайкалье. Юэчжи и хунны в то время вряд ли задумывались над проблемами азиатского расогенеза, что однако не мешало им яростно рубить друг друга во множестве сражений и мелких стычках. Они дрались за гораздо более приземленную и очевидную для них цель, ибо ребром был поставлен вопрос: кому будет принадлежать центральная и западная часть проходящего по Синьцзяну Великого шелкового пути (восточный его отрезок уже принадлежал китайцам). B эту эпоху в связи с расцветом культуры и укреплением военного могущества империи Хань караванные трассы Великого шелкового пути работали как никогда эффективно. Из Китая на Запад экспортировали шелк, в Китай же ввозили нефрит из Хотана и Яркенда, стеклянные изделия из Средиземноморья (которые ценились в Срединном государстве очень высоко), степные народы поставляли лошадей, меха и рабов. Обладание караванными путями было очень лакомой добычей, и такой степной орел как Модэ просто не мог проглядеть эту великолепную цель. A раз так, то главное стратегическое направление военного натиска хуннов указывало на юго-запад и никак не могло задеть новые земли асов (усуней), находящиеся в северной части Монгольского Алтая и в Кобдинской степи. Модэ мог подчинить народ асов своей власти лишь в том случае, если бы направил свою конницу не на юго-запад — к стыку Наньшаня и Алтынтага, в Турфанский либо Хамийский оазисы, а строго на восток, или даже на северо-восток - к реке Кобдо, озеру Убсу-нур и верховьям Катуни. Думаю, что в двадцатилетие 197-177 гг. до н. э. у шаньюя Модэ не было ни времени, ни военных сил, а значит и желания заниматься покорением загнанных в высокогорные степи и пока никому не опасных усуней (асов).

Война с юэчжи занимала все время вождя хуннов и забирала все военные силы только начавшей подниматься на ноги хуннской империи. Итог этой войны был совершенно непредсказуем, особенно поначалу, до вступления в военные действия против юэчжи новых союзников хуннов: тибетских цянов (с юга) и асов (с северо-востока). Нужно отдать должное государственному гению Модэ: он оказался действительно достоин эпитета “величайший”, ибо сделал все возможное и невозможное тоже, чтобы обеспечить своему народу блистательную победу.

Великий шаньюй хуннов не учился в Академии Генерального штаба, но ясно понимал справедливость важнейшей военной стратигемы - враг должен быть только один. Иными словами, необходимо изолировать врага от помощи возможных союзников, сделав их как минимум - нейтральными наблюдателями развернувшейся борьбы, а как максимум - участниками антивражеской коалиции, алчно жаждущими своей части добычи. Модэ исключительно красиво справился с этой сложнейшей задачей. При этом он исходил из абсолютно верного предложения, что главным устроителем военно-политической погоды на востоке Синьцзяна (а это был основной оперативный район предстоящей борьбы с юэчжи) является все же ханьский Китай. Поэтому ранней зимой 200 г. до н. э. огромная конная хуннская рать, перейдя хребет Гэучжу, вторглась в северную часть провинции Шаньси и подошла к местной столице - городу Цзиньян. Император Гаоцзу, вообще отличавшийся твердым и воинственным характером, узнав о вторжении хуннов, лично возглавил поход китайской армии против зарвавшихся степных варваров. Модэ, обнаружив перед собой сильную китайскую армию, применил обычный тактический прием кочевников: притворным бегством он оторвал авангард китайцев от остальной части войска и окружил его в деревне Байдын, недалеко от города Пинчэн. B окружение попал сам Гаоцзу, что сразу же внесло хаос и порочное многоначалие в управление неокруженной группировки китайцев. B довершение всех бед неожиданно ударили сильные морозы, в результате которых около трети китайских пехотинцев обморозили руки (всадник всегда имеет возможность согреть руки в гриве коня). Семь дней китайская армия оставалась в окружении без пищи и сна, делая беспрестанные, но неудачные попытки прорыва и выдерживая столь же беспрестанные контратаки хуннов. B целях более гибкого тактического управления своим войском, Модэ разделил всех своих всадников на четыре подразделения, взяв за критерий масть лошадей: рыжие, вороные, светло-серые и темно-серые. Западный сектор кольца окружения прикрыли всадники на светло-серых конях, северный - на вороных, восточный - на темно-серых, а южный - на рыжих. Увидев это, Гаоцзу понял, что вырваться из окружения, взломав заслоны противника, не удастся. Тогда в бой вступило золото: были посланы лазутчики, чтобы подкупить яньчжи - любимую жену Модэ. Ta, приняв деньги (видимо, не без ведома самого шаньюя, ибо невозможно предположить, чтобы в условиях военного лагеря какой-нибудь китаец мог незамеченным проникнуть в женскую половину юрты Модэ), сказала шаньюю то, что он прекрасно знал сам. Яньчжи говорила, что получив сейчас китайские земли, хунны все равно не смогут на них жить, ибо здесь невозможно кочевое скотоводство, к тому же китайцы вряд ли когда-нибудь примирятся с потерей этих земель. Мир с Гаоцзу выгоден уже одним тем, что ссора с человеком всегда опасна, а ссора с гениальным человеком опасна втройне. Полагаю, что все это театрализованное представление с передачей яньчжи китайского золота, с ее последующими “советами” Модэ, к которым человек такого масштаба немедленно прислушался - являлось только декорацией к напряженным

•

переговорам с китайскими эмиссарами, которые на самом деле вели ближайшие советники великого шаньюя. Результат этих переговоров (если они велись) полностью отвечал ожиданиям Модэ. Китайцы сохранили честь знамени - их армия во главе с императором вышла из окружения через специально открытый проход с натянутыми в боевое положение и обращенными в сторону хуннов луками. Немного погодя она благополучно соединилась с остальной частью войска. Модэ пошел в обратный путь, но в тороках его седла был привязан благожелательный нейтралитет великой империи Хань, который был гарантирован хуннам на всю их последующую войну с юэчжи. Сразу же по возвращению в столицу император Гаоцзу направил дипломата Лю Гина заключить договор с великим шаньюем хуннов, основанный на “мире и родстве”. Дипломатическая формула этого договора предусматривала, что китайский императорский двор, выдавая свою царевну за иностранного владетеля (в данном случае китаянка должна была стать очередной женой Модэ), обязывался ежегодно посылать ему определяемое отдельной статьей договора количество даров как своему родственнику.¹⁷ Разумеется, это была замаскированная дань, которой земледельческая империя покупала спокойствие своих северных границ.

Хунны, заключив этот чрезвычайно выгодный для них договор с Китаем, старались неукоснительно следовать его букве и духу на всем протяжении двадцатилетней войны с юэчжи. Даже после смерти в 195 г. до н. э. императора Гаоцзу, когда Срединная империя на некоторое время погрузилась во мрак братоубийственной смуты, хунны не нарушили мир и тем самым способствовали новому укреплению ханьской династии при императоре Вэнь-ди.

Около 181 г. до н. э. борьба хуннов с юэчжи приобретает особо ожесточенный характер и в ней начинает просматриваться долгожданный для Модэ перелом. Князю Алдару в это время было уже 18 или чуть более лет, а значит по меркам Великой Степи, где мужчины быстро взрослели, ярко жили и умирали в сражениях молодыми, он был уже вполне сформировавшийся для военно-политической карьеры молодой человек. Вероятно между 181 и 177 гг. до н. э. хуннская дипломатия сумела заручиться в своей борьбе с юэчжи военной помощью двух новых союзников: тибетских цянов и асов.¹⁸ Последние, разумеется, были приведены в покорность не без помощи князя Алдара - к 177 г. до н. э., т. e. приблизительно к своему тридцатилетию, он стал признанным лидером своего народа.

B 177 г. до н. э. события на хунно-китайской и хунно-юэчжийской границе приняли новый и неожиданный поворот. Западный хуннский Чжуки-князь самовольно перевел свои кочевья в Ордос и начал разорять китайскую границу в области Шан-понь. B ответ император Вэнь-ди дал указание министру Гуань Иню отмобилизовать 85 тысяч конницы и колесниц, а затем продвинуться маршем в направлении на Гао-ну и ударить во фланг Чжуки-князю. Однако пока китайцы собирались, в дело, вероятно, вмешался сам Модэ и дал указание Чжуки-князю немедленно прекратить любые вторжения на китайскую территорию. Вслед за тем Чжуки-князь был отозван из Ордоса и переведен на западную границу, где в это время собиралась специальная армия для окончательного разгрома юэчжи. Поход против них начался в 176 г. до н. э. и, по всей вероятности, привел к окончательному изгнанию юэчжи с территории Центральной Азии. Надо полагать, что князь Алдар принял самое активное личное участие в этом разгроме. O том, что поражение юэчжи было действительно необратимым свидетельствует нижеследующий отрывок из письма Модэ императору Вэнь-ди: “... Китайские пограничные чиновники оскорбляли западного Чжуки-князя, и он без представления [т. e. без доклада к Модэ и его разрешения - Н.Л.] по совету Илу-хэу Наньчжы u прочих вступил в ссору с китайскими чиновниками, нарушил договор, заключенный между двумя государями, разорвал братское родство между ними, и поставил Дом Хань в неприязненное положение с соседственною державою [т. e. государством хуннов — Н.Л.]. ... Поскольку нарушение договора последовало от низших чиновников, то западного Чзісуки-князя в наказание отправили на запад на Юэчжи. По милости Неба, ратники бьиги здоровы, кони в силе: они поразили Юэчжи. Предав острию меча или покорив всех, утвердили Лоулань, Усуиь и 26 окрестнъѵс владений [т. e. заставили все эти владения признать свой вассалитет по отношению к хуннам - Н.Л.]. Жители этих владений поступили в ряды хуннских войск, и составили один дом [т. e. эти владения теперь включены в единую хуннскую империю - Н.Л.]. По утверждении спокойствия в северной стране желаю, прекратив войну, дать отдьѵс воинам и откормить лошадей; забыть прошедшее и возобновить прежний договор, чтобы доставить покой пограничным жителям, как было вначале.. Пусть малолетние растут, а старики спокойно доживают свой век, и из рода в род наслаждаются миром”.¹⁹

B тексте этого письма развернута целая программа, которая на современном политическом сленге именовалась бы так: проект послевоенного устройства мира. Действительно, между строк письма сквозит громадное облегчение - в окружающем мире теперь нет врагов хуннов: одни - преданы острию меча (т. e. приведены в покорность методом прямого завоевания), другие - покорены (здесь, вероятно, имеется ввиду добровольное вступление в хуннский союз), третьи (юэчжи) - поражены. Весьма примечательно, что эпитет “поражены” применен только к юэчжи, причем не указывается, что стоит за этим “поражены” - ни о покорности, ни об объединении в один дом с хуннами нет и слова. Документ просто умолкает об юэчжи навсегда - их более нет в границах хуннской ойкумены. A коль +ак, то кони могут быть расседланы и должны откормиться, малолетние могут спокойно играть, а старики дожить свой недолгий уже век. B Поднебесной более нет держав, кроме империи Хань и государства хуннов. Именно поэтому, как бы подтверждая этот бесспорный факт, весь последующий текст документа посвящен хунно-китайским пограничным взаимоотношениям. Таким образом, в 176 г. до н. э. шаньюй Модэ блестяще завершил главную военную эпопею своей жизни — борьбу с народом юэчжи. Это белокурое племя, представлявшее собой потомков древнейшего европеоидного населения Северного Китая, пало жертвой собственной политической близорукости, сумев окружить себя врагами и не сумев приобрести ни одного друга. Юэчжи поссорились с тибетскими цянами и пытались уничтожить усуней, хотя последние, при определенных политических обстоятельствах, могли стать естественным, а значит самым надежным соратником юэчжи в борьбе с хуннами. Юэчжийские старшины не сумели договориться даже с имперским кабинетом Хань, который без всякого сомнения был бы совсем не прочь получить в степи надежный военный противовес крепнущему могуществу державы хуннов. Вместо этого юэчжийские стратеги стали воевать со всем окружающим их политическим миром, в результате чего, несмотря на прекрасную боевую выучку и смелость своих воинов, были вынуждены покинуть территорию Центральной Азии. Когда пришла пора уходить, орда юэчжи разделилась: часть родов, которые, видимо, были настолько ослаблены войной, что не имели возможности откочевать, отступили в труднодоступные горные долины Наньшаня, во владения цянов и стали известны под именем “малых юэчжи”. Большая же орда, отирая слезы женщин и кровь раненных воинов, двинулась на запад по северным склонам Восточного Тянь-Шаня. Их путь лежал к солончаковым пастбищам вкруг озера Эби-Нур, затем через Джунгарские ворота — у озеру Алаколь и вдоль Западного Тянь-Шаня на берега реки Или.