§ 4. Племя усуней (асов) и военно-политическая борьба в Восточном Туркестане в ѴІІІ-ІП вв. до н. э.

Усуни пришли к северным отрогам Алтынтага и западной части Наньшаня значительно позже предков юэчжи, будучи частью восточного потока андроновских кочевых мигрантов. Русский этнограф В.

Пока иранские андроновские племена шли к широтной линии озеро Лобнор - излучина Хуанхэ с севера, китайцы упорно приближались к той же линии (т. e. к берегам Желтой реки) с юга. Грандиозный успех китайского этнического сдвига на север был во многом предопределен первоначальным успешным проникновением китайского элемента на все этажи государственного здания империи Чжоу, тохарской по происхождению своих первых властителей и опиравшейся поначалу на белые племена жун-ди.

Китай отнюдь не горел желанием позволить жун-ди такую неслыханную роскошь. Вероятно вожди жунских племен хорошо понимали мрачную для них перспективу в случае объединения Китая под сильной властью одного или нескольких крупных владетелей, потому что начиная с VIII века до н. э. жун-ди переходят в почти открытое наступление на укрупняющиеся китайские княжества. Однако уже до этого рубежного века, как писал Сыма Цянь, - “закон Дома Чжоу начал ослабевать”. Около 920 г. до н. э. великий князь Дома Чжоу Му-ван ходил брать степную повинность “хуан-фу” (своего рода дань со стороны вассала сюзерену) с племени гуаньжунов. Поход получился явно неудачным: военные вожди гуаньжунов фактически разорвали какие-либо союзнические отношения с окитаевшейся династией Чжоу. Му-ван получил от своих уже бывших союзников четыре белых волка и четыре белых оленя (вероятно шкуры животных-альбиносов) и с тем возвратился восвояси. C этого времени, констатирует Сыма Цянь, степные повинности прекратились. Очевидно, что после формального разрыва союзнических отношений между Домом Чжоу и племенами жун-ди большая тохаро-китайская война уже была не за горами: белые степные кочевники ждали только удобного повода, чтобы вновь вторгнуться в Северный Китай и остановить, наконец, наступление неутомимого китайского земледельца на их южные пастбища.

Исток конфликта, вызвавшего очередное вмешательство северных кочевников в китайскую феодальную войну, был, казалось, очень далек от политики. Великий князь Дома Чжоу Ю-ван был женат на дочери князя удела Шень. По прошествию какого-то времени счастливая супружеская жизнь дочери князя Шень прекратилась: Ю-ван влюбился в красавицу Бао-сы, вероятно бывшую его знатной наложницей, и стал откровенно пренебрегать своим супружеским долгом. И все бы ничего, но тут вмешался разгневанный тесть - князь Шень, твердо решивший положить на алтарь чести своей дочери отрубленную голову высокородного зятя. Однако поскольку наличных военных сил для борьбы с верховным китайским династом у него явно недоставало, князь Шень решил пригласить в свое военное предприятие белых витязей гуаньжунов. Степняки с радостью согласились — объединенная шеньско-гуаньжунская рать вторглась в пределы коронных земель Дома Чжоу, и армия несчастного Ю-вана была наголову разбита у горы Ли-шань. Сам Ю-ван погиб, а гуаньжуны заняли удел Цзяо-ху, принадлежащий династии Чжоу, а также заселили междуречную долину рек Гин и Вэй-шу. Конечно, эти земли не были исконно китайскими, а скорее всего были постепенно, методом пахотного вытеснения, отторгнуты китайцами у гуаньжунов в предшествующее время. Возвращение старых владельцев, распаленных обидой за былые притеснения, не сулило ничего хорошего тысячам китайских крестьян, уже привыкших считать эту землю своей. Видя упорное нежелание “черноволосых” сворачивать распашку земель, гуаньжуны взялись за мечи, начались методичные грабежи и поджоги китайских селений, а это в свою очередь вызвало массовый исход земледельческого населения из Цзяо-ху, - иначе трудно объяснить указание Сыма Цяня, что и после победы над Ю-ваном гуаньжуны “продолжали утеснять Срединное государство”.⁷³ Пин-ван, новый великий князь Дома Чжоу, попытался вытеснить гуаньжунов обратно в степи, но потерпел сокрушительное поражение и вынужден был отступить на восток, в Лоян.

Разгром гуаньжунов циньской армией не смог оказать решающего воздействия на общую обстановку в зоне китайско-жунской границы. Авторитет былой силы династии Чжоу уже не существовал и плотина гнева белых кочевников прорвалась: их военные вожди хорошо понимали - сейчас или никогда.

B 706 г. до н. э. началось мощное наступление шаньжунов на востоке Китая. Шаньжунская армия прошла огнем и мечом княжество Янь и вторглась в пределы княжества Ци. Хуань-гун, князь удела Ци, решил дать генеральное сражение шаньжунам под стенами своей столицы. Жуны охотно приняли эти условия. B результате армия Хуань- гуна была разбита, столица сожжена, а сам он бежал. Почти 44 года владели шаньжуны уделом Ци, и только потом престарелому Хуань-гуну удалось вытеснить их из Ци. Успех шаньжунского наступления на Ци, а также их последующее изгнание из этого владения произвели столь большое впечатление на китайцев, что даже великий Конфуций счел необходимым прокомментировать финальную победу Хуань-гуна. Китайский пророк сказал, что, если бы не эта победа, китайцам “пожалуй, пришлось бы ходить непричесанными, застегивать одежду налево и испытывать иноплеменное господство”.⁷⁵

Неудачи не обескуражили жунов и борьба продолжалась. B 662 г. до н. э. жунская конница произвела опустошительный набег на удел Хин. Однако князь Ци Хуань-гун, бывший в тот период главой китайского имперского союза (некий аналог польского сейма времен Городельского акта), быстро произвел перегруппировку китайских сил и выбил жунов из удела Хин.

Наибольшего успеха жунское сопротивление централизации Китая достигло в 636 г. до н. э. За год до этого, Сян Ван, великий князь Дома Чжоу, женился на княжне одного из наиболее сильных племен жун-ди. Брак был основан на циничном расчете: Сян Ван планировал присоединить к своим владениям удел Чжен и ему были крайне необходимы дерзкие и решительные жунские воины. Простодушные степняки приняли мелочные расчеты Сян Вана за стремление чжоуской династии наладить, наконец, взаимоприемлемые отношения Китая со Степью. Они снарядили невесту в Лоян и оказали военную поддержку Сян Вану. Однако последний, после успешного похода на Чжен, в одностороннем порядке прервал все отношения с жун-ди и фактически расторг свой брак с княжной. Известно, что степняки могут простить очень многое, но никогда не прощают вероломства. Жунские племена объединились в одном яростном порыве, двинулись к Лояну и осадили чжоускую столицу. Цитадели Сян Вана конечно ничто не угрожало извне - жунские кочевники не умели брать штурмом укрепленные города, но внутри его прогнившей державы давно проросла измена.

Жунские полководцы, в полном соответствии с договором, возвели на чжоуский престол князя Дай, который получил, наконец, вожделенный титул Сын Неба (императорский титул Древнего Китая). Однако суровые белокурые витязи не для того бросили свои кочевья и не для того проливали свою кровь под стенами Лояна, чтобы, передав верховный престол Китая лукавому временщику, просто повернуться и уйти назад в степи. Четыре года жунская конница, базируясь на столицу чжоуской династии, грабила беззащитный Китай, вся ненависть которого адресовалась не столько северным степным варварам, сколько князю Дай, привлекшему их на китайскую землю. Bce эти годы клятвопреступник Сян Ван слонялся по разным китайским уделам в поисках крова и защиты, пока, наконец, нашел и то, и другое у Вынь Гуна, князя могучего удела Цзинь. Владетель Цзинь, опытный и трезвый политик, не решился в одиночку идти на штурм Лояна. Он предварительно заручился поддержкой и войсками всекитайского союза и лишь затем стремительным броском отбросил конницу жун-ди от столицы. Лоян был взят, изменник князь Дай с позором казнен, а престол возвращен Сян Вану, окончательно превратившемуся в марионетку удела Цзинь. Затем Вынь Гун, располагая всеми военными силами чжоуской конфедерации (а значит по существу всеми силами Китая), развернул массированное наступление на южные кочевья племен чи-ди и бай-ди, расположенные в коридоре Хэси, в междуречье Иньшуй и Лошуй. Разобщенные жунские племена, так и не сумевшие за все четыре года обладания Лояном преодолеть внутренние распри и сплотиться в единый союз, были разгромлены и вынуждены отступить к северу. Почти одновременно и, вероятно, координируя свои действия с Вынь Гуном, князь удела Цинь, Му-гун, нанес решительное поражение западным племенам жун-ди.

Отсутствие элементарной военно-политической координации среди племен жун-ди даже перед лицом смертельной угрозы со стороны китайцев ярко демонстрирует факт добровольного (!) подчинения Му-гуну восьми владений западных жунов. И это произошло в то же самое время, когда их белокурые соседи-кочевники изнемогали в неравных ожесточенных боях с тем же Му-гуном! Очевидно, что к началу воссоединения Китая под властью национальных китайских династий европеоидные племена степных тохаров так и не сумели выйти из эпохи примитивных родоплеменных отношений. Следовательно, каждое отдельное жунское племя, сколь бы малым и в военном отношении тщедушным оно ни было, рассматривало себя как отдельный народ и пыталось всеми силами проводить мнимо независимую политику. Об этом прискорбном заблуждении жунских племенных старшин пишет и Н.Я. Бичурин в своем переводе “Ши-цзи”, указывая, что многочисленные поколения жунов ^ирассеяно обитали по горным долинам, имели своих государей и старейшин, нередко собирались в большом числе родов, но не могли соединиться”?⁶

Несмотря на явно обозначившийся (к успеху китайцев) перелом в войне с белокурой Степью, ни в ѴП в. до н. э., ни в следующем столетии жунские племена не были в военном отношении окончательно разгромлены, а значит не были окончательно изгнаны из китайских владений или насильственно ассимилированы внутри их. После карательных рейдов Вынь Гуна и Му-гуна борьба между китайцами и жун-ди продолжалась с переменным успехом еще около 100 лет и обрела временную паузу только в 569 г. до н. э., когда Дао-гун, очередной владетель удела Цзинь, заключил мир с жунскими племенами. Поскольку вожди жун-ди, как указывает “Ши цзи”, лично явились ко двору князя Цзинь для заключения перемирия, легко понять, что последнее слово на этом этапе войны осталось все же за Китаем.

Решительных успехов в противоборстве с жун-ди китайцы добились только в V в. до н. э. Около 469 г. до н. э. Сян Цзы, князь Чжао, соединившись с войсками княжеств Хань и Вэй, напал на большой, но в тот период ослабевший удел Цзинь. B результате полного военного разгрома княжество Цзинь было ликвидировано, а его территория разделена между Чжао, Хань и Вэй, причем князь Чжао получил земли у северу от удела Дай, в свое время присоединенном Вынь Гуном к уделу Цзинь. Эти земли непосредственно граничили с владениями икюйских жунов, которые в соседстве с дерзким и решительным князем Чжао усмотрели для себя серьезную опасность. Желая отгородиться от неприятного соседа, икюйские жуны построили вдоль границ цепочку укрепленных фортов, общим числом не менее 25, забыв о том, что избыток крепостей никогда не мог помочь тем, у кого был недостаток крепости духа. Bce эти, в сущности достаточно примитивные фортификации не могли, конечно, остановить военной экспансии княжества Цинь, которое являлось наверное единственным китайским уделом V в. до н. э., который почти не принимал участие в междоусобных войнах с соотечественниками, а всецело сосредоточился на борьбе с племенами горных и степных жун-ди. Хой Ван, великий князь удела Цинь, столкнувшись с цепочкой жунских крепостиц, не стал ввязываться в большую войну со Степью, а как показывает “Ши цзи” - “исподволь покорил их себе”. Как могло

происходить это взятие крепостей “исподволь”, можно понять из последующей информации Сыма Цяня.

B княжение Чжао Вана, приемника Хой Вана, вождь икюйских жунов неожиданно стал желанным гостем в государственном дворце княжества Цинь. И не просто гостем, а любовником вдовствующей княгини Сюань Тхай-хэу, супруги умершего Хой Вана. Этот роман, приведший ни много, ни мало - к рождению веселой вдовой двух незаконнорожденных сыновей, был по китайским представлениям не просто изменой памяти мужа, но чудовищным преступлением перед Небом, т. e. попранием всех мыслимых божеских и человеческих законов. Карой за подобные преступления могла быть только смерть. По неписаным законам китайской морали жена отдавалась во владение мужа раз и навсегда - она должна была следовать за ним и при его жизни, и после смерти. Отсюда возник обычай добровольных (и насильственных) сопогребений жен, наложниц и слуг, пожелавших последовать в мир иной вслед за своим господином, который широко бытовал в Китае и был окончательно прекращен только специальным эдиктом императора Кан-си в конце XVII века н. э.⁷⁷ Понятно, что подобный моральный настрой китайского общества делал поступок Сюань Тхай-хэу не просто предосудительным, а прямо святотатственным. C точки же зрения степняков, у которых в области супружеских отношений царили весьма либеральные нравы, а жена умершего старшего брата немедленно становилась супругой младшего, действия икюйского жунского вождя ничего, кроме одобрения, вызвать не могли. Почему вдовствующая княгиня, зная все это, тем не менее решилась на свой грех? Был ли этот роман с жунским вождем обычной данью женщины, возложенной на алтарь извечной женской слабости, или же этот грех был составной частью коварного плана уничтожения икюйских жунов как суверенного этноса, путем перенесения мнимой вины их вождя на весь народ, объявленный племенем посягнувших на китайскую честь святотатцев? B последнем предположении нет ничего невероятного - китайская национальная история буквально пестрит фактами использования красивых женщин в военно-политических спец- операциях (при их добровольном и активном участии в этих акциях), имеющих целью конечную победу китайцев как нации или их государства как субъекта международной политики. B мировой истории этнических сообществ трудно, кроме китайцев и евреев, найти еще другие народы, у которых женщина отличалась бы таким высочайшим уровнем национального патриотизма и осознанной готовности пожертвовать собой ради политических интересов своей нации. Как бы там ни было, но в конечном итоге Сюань Тхай-хэу коварно убила отца своих малолетних сыновей, вождя икюйских жунов в циньском дворце Гань-цюань и немедленно вслед за тем вся военная

мощь княжества Цинь была обрушена на кочевья ничего не подозревающих икюйских скотоводов. Икюйские жуны - совсем недавно сильный и независимый кочевой народ - были буквально стерты с лица земли, а их царство раз и навсегда уничтожено.⁷⁸ Опираясь на цепочку бывших икюйских крепостиц, княжество Цинь впервые в китайской истории возвело Долгую стену (прообраз будущей Великой китайской стены), которая должна была защищать территорию удела от возможных набегов недобитых племен северных ди. Стена прошла по территории бывших владений икюйских жунов - Лун-си, Бэй-ди и Шань-понь, т. e. фактически вышла в Приняньшанье, к юго-восточной оконечности Чагрынской степи.

Победы циньского оружия в V в. до н. э. предопределили дальнейший успех китайского продвижения на север, на земли исконных кочевий белокурых степных ди. Этой национальной экспансии объективно способствовали существенные изменения во внутренней жизни китайских царств в самом начале IV в. до н. э. B среде китайцев окончательно ставших народом исключительных по трудолюбию земледельцев, изменилось нравственное отношение к земле, которая стала признаваться единственным источником подлинного богатства. B IV в. до н. э. было предпринято буквально все возможное в области законодательства, что могло подвигнуть китайского крестьянина и владетеля к поиску и освоению новых земель. Была проведена широчайшая реформа землепользования: отменены ограничения размеров земельных владений, узаконены залог и скупка земли, земельные наделы стали облагаться только натуральным налогом, на льготных условиях разрешено было обрабатывать пустоши.⁷⁹ Эти законодательные мероприятия, произошедшие почти синхронно вразных феодальных владениях Древнего Китая, имели одно крайне неприятное для северных степняков следствие — резко возросшую жажду земли со стороны самых широких кругов китайского этноса. Первыми, кто среди северных ди ощутил на своих спинах обжигающее дыхание этой новой китайской земельной лихорадки, стали юэчжи.

Существовал и еще один мощный экономический стимул, который властно подталкивал царство Цинь к борьбе за обладание коридором Хэси: выгоды участия в поставках нефрита из Яркенда и Хотана, которые с I тыс. до н. э. осуществлялись по этому коридору. Нефрит высоко ценился в Китае, считаясь чудодейственным камнем, способным обеспечить благосклонность Неба и долголетие. Из него вырезали государственные печати, широко применяли для декоративной отделки предметов из металла. Торговля нефритом была выгодным бизнесом. Существует гипотеза, что юэчжи были посредниками в торговле нефритом, а значит именно их упоминает китайский трактат доханьского времени “Гуань- цзы”, называя именем “юйши”, что следует, вероятно, переводить как “народ нефрита”. Как бы там ни было, но очевидно одно - юэчжи, владея большей частью коридора Хэси не могли, конечно, остаться совершенно в стороне от весьма прибыльных нефритовых сделок древности [Намио. 1988. С. 256, 353].

B конце V - первой трети IV вв. до н. э. княжество Цинь начало продвижение в юговосточную оконечность оазиса Увэй. Здесь начинался коридор Хэси, а вместе с ним начинались собственно юэчжийские земли. Способ захвата земли кочевников был хорошо отработан китайцами: крестьянин распахивал пастбища и высеивал на них просо, а войско охраняло спокойствие труда земледельца. Через несколько лет степные сообщества растений исчезали, и степи, превращенные в пашню, уже становились совершенно непригодны для выпаса многотысячных стад скота. Царство Цинь хорошо подготовилось к новым территориальным захватам. Была реорганизована и перевооружена армия, причем в этой реформе широко использовался опыт конньпс подразделений жун-ди: вместо колесниц была создана верховая кавалерия, солдат учили стрелять из лука с коня, было введено железное оружие и пики для передовых шеренг конных воинов. B фортификационной цепи бывших икюйских фортов армия Цинь получила чрезвычайно надежный оперативный тыл, т. e. ту линию возможной обороны, которая при первом же удобном случае могла стать опорным рубежом для нового наступления. Что могла противопоставить юэчжийская орда, стянутая тонкой бечевой родоплеменных отношений, отлаженному военно-политическому механизму молодого, энергичного и целеустремленного государства? Ничего, кроме беззаветного героизма своих воинов и их яростного желания лучше умереть на родной земле, чем безвольно наблюдать как любимые со дней детства степи распахивает под просо неумолимый чужак в нелепой конусообразной соломенной шляпе. Хотя дух нации - категория явно не материального свойства, и не может быть сопоставима с каменными фортами, железными пиками и арбалетами новой системы, однако когда национальная внешне безликая толща способна выпустить в этот бушующий мир достаточное число решительных, дерзких, безоглядных людей, горящих от внутренней страсти владеть рекой жизни, а не плыть по ее течению, - такая нация многое может достичь, даже бросаясь с булыжниками на танки. Юэчжийский этнос V-II вв. до н. э. очевидно к таким народам не относился. A значит и людей, способных противопоставить государственному механизму царства Цинь свою непреклонную волю победить во что бы то ни стало (а такая победа, учитывая примерно однотипный набор вооружения у китайцев и юэчжей, была вполне возможна), у юэчжи было не так уж много. Недостаток фактического материала по этнической истории юэчжи не позволяет сделать вполне обоснованный вывод об этногенетическом возрасте юэчжийс'кого народа. Однако все известные военнополитические действия юэчжийской элиты свидетельствуют об устойчивом стереотипе национального поведения, характерном для тех стадий этногенеза, когда в этнической системе преобладают гармонические индивидуумы (гармоники). Таких стадий этногенеза всего две - инерционная и гомеостаз. Учитывая, что юэчжийский этнос в лице Кушанской империи будет в дальнейшем иметь свой кратковременный ренессанс (т. e. так называемый период регенерации), логично предположить, что тохарский народ юэчжей находился в стадии устойчивого гомеостаза, а, следовательно, в равновесии вожделений и возможностей, попыток сохранить среду обитания и безотчетного желания сохранить свой покой. Однако в условиях массированного наступления китайцев сохранить и то, и другое было совершенно невозможно, следовательно, нужно было выбирать что-то одно. Юэчжи выбрали покой и двинулись со своими кочевьями и стадами на север, толкая впереди себя также находящуюся в стадии гомеостатического равновесия (а возможно в фазе обскурации) орду усуней.

Б.И. Вайнберг в своей недавней монографии, посвященной этнографии Турана, отметила очень любопытный археологический феномен — появление в конце IV в. до н. э. или на рубеже IV-III вв. до н. э. в левобережном Хорезме новые группы скотоводов- кочевников. Для них были характерны подбойные и катакомбные погребения, а также общий погребальный обряд (заупокойная пища, положение инвентаря и др.). Образцы глиняной посуды из этих могильников абсолютно чужды Хорезму и неизвестны в других областях Средней Азии. Учитывая, что керамические центры Средней Азии довольно хорошо известны, Б.И. Вайнберг предполагает, что эта посуда происходит из неизвестных по археологическим материалам центров Восточного Туркестана. Далее исследователь делает очень осторожный вывод: “Если появление подбойно-катакомбных погребений в Средней Азии в последних веках до н. э. объясняется вторжением “Больших юэчжи” (Да- юэчжи) китайских источников, то можно предположить, что и более ранние погребения этого неизвестного до того в Средней Азии типа тоже оставлены племенами “юэчжийского” объединения”. Ниже В.И. Вайнберг, указывая, что путь этой группы мигрантов шел из Восточного Туркестана до Южного Приаралья, а оттуда на Устюрт, в Хорезм и Восточный Прикаспий, специально подчеркивает, что вынуждена из-за отсутствия другого определения сохранить этноним “юэчжи” для этих кочевников, не вкладывая в данный термин конкретного этнического содержания [Вайнберг. 1999. С. 162165, 249].

Действительно, трудно представить в V-IV вв. до н. э. ситуацию, при которой некое этническое подразделение юэчжи имело бы обоснованный мотив предпринять миграцию из района Чжанъе на левобережье низовий Амударьи, т. e. пройти более 3600 км по картографической прямой. Представляется более обоснованной другая реконструкция военно-политических событий, приведших неких кочевников на берега великого Аму. Сработал известный принцип этнического “домино”, механизм которого хорошо известен по событиям эпохи Великого переселения народов. Юэчжи всей огромной этнической массой своего племени налегли на усуней, ибо первым некуда было деваться, кроме как уходить на северо-запад - в западную часть коридора Хэси и к озеру Лобнор. C юга на них двигались стройные полки прошедшей модернизацию армии Цинь, с запада возвышалась неприступная громада Наньшаня, с востока простиралась безводная пустыня Алашань, а за ней, вдоль русла Хуанхэ, шли земли княжества Чжао, почти столь же могучего и еще более агрессивного, чем Цинь. Таким образом, вновь подчеркну, у юэчжей оставался только один относительно свободный маршрут миграции: на земли усуней у стыка Наньшаня и Алтынтага, далее к озеру Лобнор, и, по-видимому, на северную сторону пустыни Бэйшань

- к оазисам южных склонов Восточного Тянь-Шаня. B этот исторический период (конец V

- начало IV вв. до н. э.) усуни не являлись еще для юэчжи серьезным противником, что очевидно уже из анализа военно-политических событий III-II вв. до н. э. Они стали побеждать юэчжи только после того, как военная мощь последних была серьезно подорвана войной с китайцами и особенно хуннами. Раз сил для сопротивления не было, усуни должны были уходить из родных мест... Ho куда?

Выбор у вождей усуней тоже был невелик, HO они могли вести свои орды уже по двум направлениям. Первое вело в нынешний Казахстан и Среднюю Азию. Туда можно было идти двумя маршрутами: южным и северным. Южный был легче и удобнее, он шел по северным отрогам Тянь-Шаня, вдоль берега озера Эби-Нур к Джунгарским воротам, а оттуда было уже совсем близко озеро Алаколь в Восточном Казахстане. Северный маршрут требовал предварительного пересечения западной окраины пустыни Гоби и выхода к предгорьям Монгольского Алтая, затем через верхнее течение реки Урунгу - на Черный Иртыш, и уже вдоль его берегов - к озеру Зайсан. Трудно понять, почему одна усуньская орда, отделившаяся от основной части племени, при всей очевидности и легкодоступности южного маршрута избрала все же северный - по предгорьям Монгольского Алтая к воротам Черного Иртыша.⁸⁰ Возможно, что решение продолжить поход дальше - уйти в Казахстан и Среднюю Азию возникло уже на Монгольском Алтае, например, в связи с недостатком водопоев для скота и узостью предгорной пастбищной полосы. Эту орду, вероятно, составляли наиболее инициативные и энергичные усуньские кланы, которые свое вынужденное бегство от неодолимого врага расценивали прежде всего как повод начать

поиски новых лучших земель для кочевий, как шанс проявить свою военную удаль, повстречавшись в дальних странствиях с противником, который был по силам. Впоследствии, пройдя Казахстан, эта усуньская орда пополнилась этническими осколками покоренных сако-исседонских племен и на границе греко-римской ойкумены стала именоваться народом царских сарматов - языгов. Один крупный отряд (малая орда?) отделившегося миграционного потока усуней-протоязыгов, пройдя рубеж Южного Приуралья, отклонился к югу (возможно преследуя какое-то разгромленное дахо-сакское племя), пересек плато Устюрта и оставил на левобережье Амударьи ту безымянную археологическую культуру, которую Б.И. Вайнберг соотнесла с неким подразделением “больших юэчжи”, не вкладывая, впрочем, в данный этноним “конкретного этнического содержания” [Вайнберг. 1999. С. 249]. Разумеется, уход усуней из района Алтынтаг - Лобнор и с Восточного Тянь-Шаня не был одномоментным явлением, а затянулся на многие годы, однако очевидно, что к началу III в. до н. э. усуней ни в том, ни в другом районе уже не было, а их здешние былые кочевья занимали юэчжи.

Второе направление возможного отступления усуньской орды от Алтынтага и Хами, как уже указывалось, вело прямо на север - в степной мелкосопочник Монгольского Алтая. Эта северная окраина пустыни Гоби, надежно укрывшая племя усуней от их упорных преследователей, стала подлинной исторической прародиной асов — позднейших асиан Птолемея, алан великих евразийских степей. Пребывание усуней в Монгольском Алтае, Кобдинской степи и на юго-западных склонах хребта Хангай достаточно уверенно устанавливается на основе китайских письменных источников. Около 210 г. до н. э. (вероятно, в середине или в конце лета) воины хуннского шаньюя Модэ нашли в степи брошенного усуньского мальчика - сына убитого юэчжами усуньского князя (“гуньмо” — в китайской транскрипции). K этому любопытному эпизоду усуньской (вероятно уже асской!) истории мы будем еще возвращаться ниже, сейчас же отметим только интересующий нас в данный момент аспект — очевидно, что границы земель усуней находились в непосредственной близости от владений хуннов. Ho где же находились эти земли? B китайской династийной истории читаем, что 214 г. до н. э. государь Цинь Ши-хуанди отправил против северных “ху” полководца Мэнь Тяня со 100-тысячным войском. Армия Мэнь Тяня неожиданно обрушилась на хуннов и очень скоро завоевала Ордос. Китайцы заняли всю излучину Хуанхэ и построили по ее берегам 44 военных форта, оставив там в качестве гарнизонов помилованных преступников. Продолжая так успешно начавшийся поход, Мэнь Тянь перешел Желтую реку (Хуанхэ) и занял своими войсками предгорья Иньшаня. Хунны потеряли лучшие земли в горах, ’’привольные лесом и травою, изобилующие птицей и зверем”, где они могли запасаться необходимой древесиной для изготовления луков и стрел и откуда было легко совершать набеги на китайское пограничье.⁸¹ Были потеряны также ордосские степи, вместе с населяющими их племенами ди — лоуфань и баянь, которые в то время, вероятно, уже были данниками хуннов. Шаньюй Тумань (отец будущего шаньюя Модэ), спасая свой народ от разъяренных китайских солдат, ушел на север - на древние земли хуннов по северным склонам Гобийского Алтая, на юго-восток Хангая и в бассейн реки Орхон. Владения усуней, таким образом, располагались вблизи от этих территорий. “Ши цзи” уточняет: убитый гуньмо усуней имел “небольшое владение на западных хуннских землях”.⁸² Следовательно, территория интересующего нас племени лежала за верховьями Орхона, а там начинаются западные склоны Хангая, Кобдинская степь с целой системой озер и рек. Монгольский Алтай. По обе стороны Монгольского Алтая помещал земли усуней еще H.A. Аристов, опиравшийся на древние китайские источники.⁸³ B этом вопросе с ним солидарен Г.Е. Грумм-Гржимайло, указывающий, что в китайских сочинениях “Си-ши-цзи” и “Мэн-гую-му-цзи” пределы пребывания усуней обозначены именно в Кобдинской Монголии. (В “Си-ши-цзи” усуньская земля обозначена как местность, лежащая к западу от Каракорума. A “Мэн-гую- му-цзи” упоминает о городе Чи-шань-чен, в Хангае, как о былой резиденции усуньского

\84

гуньмо.)

Вновь обратим внимание на указание “Ши цзи” о “небольшом владении” убитого усуньского князя. He является ли это косвенным подтверждением гипотезы о разделении орды усуней сразу после ухода из западной части коридора Хэси? Ведь китайцы, указывая на белокурый цвет волос как на характерную черту всего усуньского народа, одновременно отмечали, что его численность достигает нескольких сот тысяч человек.⁸³ Если посчитать, что на каждого человека из племени усуней приходилось только 2 коня и 10 овец (а это абсолютно нереальные заниженные цифры, ибо лошадей и скота в расчете на душу населения у всех степных кочевников всегда было гораздо больше), то и в этом случае, усуньскую орду должен был сопровождать огромный табун лошадей в 600 тыс. голов и немалая отара овец в 3 млн. голов! Разве столь многочисленный народ и такое количество скота могло разместиться в “небольшом владении”?

Вернемся на Алтай. Существует еще одно, правда, тоже косвенное подтверждение, что именно горы Алтая стали той начальной географической точкой, от которой пошла чертить свою головокружительную кривую этнограмма аланского этногенеза. Речь идет о загадочном белокуром народе - северные бома, населяющем северные склоны Алтая. Известно о них, согласно переводу Шаванна, следующее: ⁱⁱOuu ведут кочевой образ жизни; предпочитают селиться среди гор, поросших хвойным лесом, пашут лошадьми; все их лошади пегие, откуда и название страны Бома (китайск. - “пегая лошадь”). K северу их земли простираются до моря. Они ведут частые войны с хагасами (предки современных хакасов - Н.Л.), которых очень напоминают лицом, но языки у них разные, и они не понимают друг друга. Дома строят из дерева. Покровом деревянного сруба служит древесная кора. Они делятся на мелкие кланы и не имеют общего начальника”.^м Бома несомненно принадлежали к иранской группе народов, ибо были белокуры, голубоглазы и не понимали языка тюркоязычных хагасов. Нельзя исключать, что после переселения (а, скорее всего, с исторической точки зрения — после возвращения) усуней на Алтай, какая-то часть бома вошла в состав нового, только что начавшего свой этногенез народа асов (асиан). Ho действительно любопытно все же не это, а именно - цвет (масть) лошадей бома. Шаванн переводит “бома” как “пегая лошадь”. B переводе Н.Я. Бичурина этого же отрывка “Тан- шу” читаем: масть лошадей - саврасая.⁸⁷ C точки зрения аланской историографии, такое уточнение весьма весомо, поскольку известно, что в кавалерии алан преобладали две масти коней: саврасая и буланая (последняя, вероятно, отлошадей гобийского происхождения). B русском языке прилагательное “саврасый” (синоним “сивый”, вспомним эпическую Сивку- бурку, - бело-серая масть с отчетливыми черными верхушками шерстинок, своего рода черная вуаль по основному серому фону) несомненно восходит к неизвестному аланскому слову с корнем “saw”, и возможно является производным от названия аланских коней — саурагов (саврагов). B осетинском языке слово “saw” означает “черный”.⁸⁸

Г.Е. Грумм-Гржимайло, ссылаясь на указание “Бэй ши” (“История Северных династий”), отмечает, что переход динлинских племен на северную сторону пустыни Гоби состоялся в конце IV в. до н. э. Очевидно, что здесь под именем “динлины” могут пониматься только усуни - единственный белокурый народ, кроме юэчжей, уход которого из района Синьцзяна является исторически установленным фактом. A коль скоро, согласно китайским источникам, юэчжи ушли из Хэси только во II в. до н. э., логичен вывод, что китайскими летописцами засвидетельствована крупномасштабная миграция усуней, которая в связи со значительным числом людей в племени и множеством скота не могла пройти незамеченной. Несколько ниже исследователь, размышляя об этнических реликтах динлинских племен на Саяно-Алтае, упоминает, ссылаясь на исследования Кастрена, о сохранивших белокурые волосы и светлые глаза остяцких племенах ассанов и аринов, которые в сороковых годах XIX столетия населяли предгорья Саян.⁸⁹ He являются ли в свою очередь эти племенные наименования (ассаны, арины) этнонимическими реликтами от “асианов” и “ариаков” Птолемея?

Антропологические исследования, проведенные в Западной Монголии на территории Кобдинской степи (материалы могильников Улангом, Бух-Мурин, Манхан, а также отражающие этническую обстановку по существу в том же географическом ареале материалы могильника Уландрык, Тува) свидетельствуют о заселении данного региона в VIV вв. до н. э. людьми европеоидной расы. Особенно представительны палеоантропологические материалы из Улангомского могильника (46 мужских черепов и 28 женских), поэтому статистические данные, полученные при их исследовании достоверны. Поскольку это имеет прямое отношение к интересующему нас вопросу о миграции усуньской орды в IV в. до н. э. в район Монгольского Алтая и Кобдинской степи, приведу обобщенные антропоморфологические характеристики Улангомской группы.

Суммарно группа мужских черепов из Улангомского могильника характеризуется средними размерами и хорошо развитым рельефом. Почти все размеры мозгового отдела попадают в категорию средних величин, за исключением очень большой ширины основания черепа, большого размера продольного диаметра и некоторых других признаков. По антропометрическим указателям серия улангомских мужских черепов мезокранная, обладает средней высотой свода черепа, среднешироким и среднепокатым лбом. Лицо средневысокое, среднеширокое, ортогнатное и по величине лицевого угла, и по указателю выступания лица. Средние по величине размеры скулового диаметра сочетаются с большой шириной лица в биорбитальной области. Hoc среднеширокий и по абсолютной величине, и по указателю. Область надпереносья характеризуется большими величинами симотической и дакриальной высот. Угол выступания носа большой.

Женской группе в основном свойственны те же комплексы признаков, однако в целом серия более мезокранная за счет меньшего продольного диаметра, свод черепа ниже и по абсолютной величине, и по указателю. Скуловой диаметр в отличии от мужской серии относительно больше. Орбиты уже и выше, нос выступает заметно меньше, причем выступание носа попадает в категорию средних величин.

Указанные характеристики позволяют уверенно отнести черепа из Уланогомского могильника к европеоидному антропологическому типу. У людей, живших в V-IV вв. до н. э. в Кобдинской степи было низкое лицо со средними и большими величинами скулового диаметра, очень низкие по показателю и по абсолютным размерам орбиты, часто четырехугольные, широкий нос, довольно высокое надпереносье, выступание носа было сильным.

Однако наряду с европеоидами в Улангомском могильнике были обнаружены отдельные черепа с разной степенью выраженности монголоидной примеси, а также черепа с довольно четкими монголоидными особенностями. Сравнительный анализ мужских и женских серий приводит к выводу, что доля монголоидности в женской группе

_м Q₀

значительно сильнее, чем в мужскои.

K аналогичным выводам о широком распространении европеоидной расы в указанное время на территории Западной Монголии пришел и В.П. Алексев, исследовавший черепа из могильников Манхан и Бух-Мурин. Практически все исследователи, изучавшие антропологические материалы V-IV вв. до н. э. из различных погребений Западной Монголии, Алтая и Тувы, отмечают значительное антропологическое сходство людей, некогда населявших эти территории.⁹¹ Вышеуказанную незначительную монголоидную примесь у отдельных индивидуумов алтае-тувинских европеоидных племен, особенно характерную для женских групп исследованных серий, можно объяснить наличием в усуньской племенной среде какого-то числа монголоидных наложниц и служанок, взятых в полон во время стычек с хуннами или другими племенами монголоидных “ху”. От этих женщин, конечно, происходили дети с ясно выраженными монголоидными признаками, которые тем не менее, учитывая значительный расовый демократизм степных номадов, уже в следующем поколении становились вполне равноправными членами усуньского социума.

Таким образом, усуньская орда, отступавшая в IV в. до н. э. с Восточного Тянь- Шаня на территорию Монгольского Алтая и Кобдинской степи, встретила на этих землях (а возможно в значительной степени сформировала сама) население европеоидного антропологического типа. Племена бома, жившие здесь, относились к родственному усуням асскому миграционному потоку, а значительная их часть впоследствии приняла участие в этногенезе асов (алан) в качестве весьма значимой этнической составляющей. Культура бома отличалась высокой самобытностью, возможно сохраняя в чистоте те инновации андроновского переселенческого потока, которые в иных местах подверглись более-менее значительному нивелированию со стороны местных народов или угасли в процессе дальнейшей культурно-социальной эволюции. Возможно следует выделять культуру окраинных восточных и юго-восточных европеоидных постандроновских (асских) племен Центральной Азии в качестве асской ветви единой скифо-сибирской культуры, а следовательно изучать ее как некий в известной степени самостоятельный культурноисторический феномен, аналогичный в этом отношении, например, культуре скифских племен Северного Причерноморья или сакских племен Казахстана и Средней Азии.