§ 3. Алтай, Памир, Согд: географические рубежи раннего этногенеза алан.

Необходимо специально отметить, что полное этническое тождество усуней — асиан - асов (ясов, осов) — алан, разумеется, с учетом поглощенных этим народом этнических осколков других племен, можно считать сегодня в значительной мере доказанным.

Я не оговорился и не ради красного словца употребил словосочетание “новое подтверждение”. По моему глубокому убеждению, археологическая культура усуней, ставших этнической основой последующего народа асов (алан), была обнаружена еще в 1929 г. Алтайской экспедицией С.И. Руденко. Это культура Пазырыкских курганов - культура раннеасского периода аланской истории, когда на основе объединения и межэтнического слияния алтынтагских и турфанских усуней с алтайскими племенами “бома” зародился новый (по терминологии Л.Н. Гумилева - пассионарный) асский этнос. Ha важную роль гор Алтая в раннем этногенезе алан указывал еще Г.В.

Позднее вполне целостную концепцию ранней истории алан, имеющих историческую прародину на Алтае, предложил Б.А. Раев.⁴⁶ Исследователь обратил внимание на очевидный, но тем не менее ускользнувший от взглядов многих ученых археологический феномен: материальная культура, представленная в курганах сармато-аланской знати I-II вв. н. э., появляется в Причерноморье в уже сложившемся виде. Ha юге Восточной Европы в сарматских памятниках предшествующего времени нет никаких исходных форм для таких отличительных черт аланской культуры, как звериный “бирюзово-золотой” стиль, бронзовые литые котлы с зооморфными ручками, повозки с большими колесами со спицами, форма могильной ямы (большая квадратная со срубной конструкцией внутри, которая из-за ограблений в условиях довольно влажного климата Северного Причерноморья фиксируется слабо). B это же время, отмечает Б.А. Раев, в степном Причерноморье появляется волна восточных импортов - зеркала и оружие @Ситай), серебряная, бронзовая и стеклянная посуда (Парфия, Ближний Восток). Особое внимание было обращено исследователем на явное сходство многих черт материальной культуры и погребального обряда Больших Алтайских курганов ^азырыкские и др.) и кургана “Хохлач” под Новочеркасском.

Ha особое значение северной части Монголии и гор Саяно-Алтая как важнейшего центра формирования раннеаланской культуры неоднократно указывал A.C. Скрипкин. Так, исследователь отмечал, что в курганах Уландрьіка последних веков до н. э. обнаружено большое число деревянных ножен кинжалов с лопастями для крепления на ноге, идентичных по конструкции известным находкам кинжалов с ножнами из Тилля-тепе в Северном Афганистане, а также некоторым находкам из сарматских погребений Восточной Европы.⁴⁷ Подчеркивая, что на обширном археологическом материале прослеживается определенная зависимость в распространении сходных явлений в материальной куль^ре от Монголии через Среднюю Азию в степи Восточной Европы, A.C. Скрипкин одним из первых указал на наличие социально-культурологических контактов между хуннами и аланами.⁴⁸

Исключительно важную работу по изучению комплекса одежды погребенных в курганах Горного Алтая IV-III вв.

Параллели между костюмом алан (по материалам европейских захоронений) и одеждой погребенных в курганах пазырыкского типа, выявленные C.A. Яценко, сведены мной в единый систематизированный список, условно разбиваемый на две части (женская и мужская одежда). K этой же группе алано-пазырыкских типологических соответствий отнесены и параллели между некоторыми характерными деталями костюма пазырыкцев и одежды усуней. (При этом я исходил из признания тождественности этнических модулей B цепочке: усуни - асы - аланы).

1. B I Катандинском могильнике (1865 г.) обнаружено женское платье, обшитое бронзовыми бляшками.⁴⁹ Оно имело невысокий (около 4 см) стоячий ворот из тонкой ткани, на которой были нашиты ряды круглых и овальных (каплевидных) листков. Такой же декор этой детали женского платья отмечен в I в. н. э. у кочевников Бактрии⁵⁰ и в богатых аланских могилах рубежа II-III вв. н. э. у устья Дона.*¹ (Следует уточнить, что C.A. Яценко считает захоронения в Тилля-тепе принадлежащими юэчжам, что в значительной мере спорно. Ряд специфически аланских археологических находок, сделанных в этом североафганском некрополе, позволяют считать кочевническую знать Тилля-тепе преимущественно выходцами из алано-асской среды).

2. B кургане 2 Пазырыка найден женский нагрудник, сшитый из шкурок соболя и белки, отороченный по краю мехом выдры. Основной декор на нем образуют стилизованные фигурки петушков, внутри которых помещены изображения головок горного барана и лотосовидных побегов.⁵² Наиболее близкие пазырыкским женские нагрудники известны у сарматов.

3. Для женских захоронений юго-восточных могильников Горного Алтая характерна особая разновидность головных уборов (тип 1 по C.A. Яценко), имеющая в нижней части крупную фигурку оленя с раздвоенным туловищем. Такой головной убор сочетался с особой прической из двух собственных кос, парика и специальной деревянной булавки.⁵⁴ Сверху он накрывался в некоторых случаях весьма специфическим чехлом из кожи и войлока, который имел форму удлиненного прямоугольника со слегка закругленными углами. При погребении этот чехол снимался с головы женщины и помещался отдельно, вне гроба. Аналогичный чехол (без зооморфных украшений) использовался на женских уборах V-III вв. до н. э. в усуньском могильнике Субэйси в округе Турфана.⁵⁵ Причем, ему соответствовала там и описанная выше специальная прическа. Очевидно, что столь характерный, сложный, подчеркнуто национальный комплекс (головной убор - прическа - специальный сохраняющий чехол) не мог появиться в разных географических пунктах и у разных. этносов фсуни, пазырыкцы), как предполагают некоторые исследователи, в результате случайного совпадения. Носителем такого комплекса мог быть только один народ, переместившийся из одной географической зоны в другую. Усложнение комплекса, произошедшее на Алтае (привнесение дополнительной украшающей детали в виде зооморфного изображения оленя или барана) ясно показывает - в сторону какого географического ареала происходила миграция усуней. A мотив этого украшения может быть объяснен влиянием на усуней племен северных “бома”, вероятно, в значительно большей степени приверженных к скифо-сибирскомузвериному стилю.

4. B IV-III вв. до н. э. женщины Горного Алтая, кроме вышеописанного комплекса головного украшения, носили также крепившийся вертикально на голове накосник длиной более 20 см.⁵⁶ (C.A. Яценко предполагает, что возможно этот тип сложной укладки волос изображал рог горного козла, что очень сомнительно).⁵⁷В Уландрыке остатки женских кос всегда прослеживались в погребениях вертикально над головой.

5. Население горного Алтая IV-III вв. до н. Э. обоих полов любило носить наперстные гривны. Они изготавливались из дерева с последующей оберткой золотой фольгой. Возможно (как предполагает C.A. Яценко), что в захоронения клались своего рода деревянные муляжи, а подлинные изделия из драгоценных металлов оставались в собственности ближайших родственников. Ha гривнах знати часто изображалось “шествие зверей”, преимущественно кошачьих хищников (львов, барсов, тигров) или грифонов. Последний сюжет имеет четкие аланские параллели - гривна I в. н. э. из аланского захоронения в кургане “Хохлач”.⁶⁰

6. Обнаруженные в ряде алтайских захоронений мужские головные уборы имели в верхней части нашивные украшения в виде бляшек, изображающих стилизованного взлетающего орла (в каждом ряду по 5 экз. бляшек).⁶¹ B культуре алан вертикальные ряды взлетающих орлов известны на диадеме из Кобяково (I в. н. э.): там они связаны с изображением мирового древа.⁶²

7. Алтайские островерхие головные уборы (тип 1 по C.A. Яценко) могли венчать фигурки четырех видов животных. Чаще всего это покрытые золотом скульптурки коня (с рогами горного козла), иногда - бык (могильник Ак-Алах 1, курган 2), олень (Ак-Алах 3, курган 1) или орел (могильник Уландрык II, курган 12; Уландрык IV, курган 2; Юстыд XII, курган 25).

8. B комплекте с вышеописанными островерхими головными уборами мужское население Горного Алтая в IV-III вв. н. э. нередко носило своего рода “подшлемник” из тонкого войлока.⁶⁸ Его аналог в комплекте со сходным островерхим колпаком был обнаружен в могильнике у озера Лобнор. Изучавший этот образец “подшлемника” Ф. Бергман отнес его к весьма расплывчатой хронологической категории — к т. н. “предскифскому времени”, что вряд ли правильно.⁶⁹ Скорее всего этот “подшлемник”, как и сам островерхий колпак, принадлежал усуням, кочевья которых располагались в непосредственной близи от береговой черты Лобнора.

9. У воина, изображенного на ковре из пазырыкского кургана 5, отчетливо видны очень специфические ноговицы, крепящиеся к поясу специальными лямками. Ноговицы такого же типа показаны художественным рельефом на бляшках из кургана Тенлик в Семиречье.⁷⁰ B обоих случаях очевидно, что этот тип мужской обуви изготавливался из четырех исходных кожаных (или тканевых) заготовок. Хорошо сохранившийся экземпляр подобных ноговиц найден в усуньском могильнике Субэйси близ Турфанского оазиса.⁷¹ Эта находка позволила уточнить их подлинный облик. Ноговицы шились из шерстяной плотной ткани, а центральный элемент у колена — из узких полосок меха; по верхнему обрезу голенища имелись завязки из тесьмы. Таким образом, и в этом случае география археологических находок позволяет с высокой степенью достоверности определить основные географические ареалы некогдазанимаемые усуньской ордой: Турфанский оазис, ГорныйАлтай,Семиречье.

Итак, обширный материал из захоронений в курганах Горного Алтая IV-III вв. до н. э., проанализированный C.A. Яценко, приводит к вполне однозначному выводу: между культурой одежды алан-асов и культурой одежды т. н. “пазырыкских” племен имеется так много общего, что впору задаваться вопросом не о степени их этнической близости в рамках единого иранского суперэтноса, а о степени различия их материальной культуры. Ha этом фоне почти полной идентичности многих сложных элементов одежды, головных уборов, обуви и даже причесок усуней - пазырыкцев, столь же полной межэтнической пустыней (и даже пропастью!) выглядит одно единственное схождение бытовых вещей алтайцев IV-III вв. до н. э. с юэчжами Черчена. Оно состоит в общем для обоих народов обычае иметь войлочные чулки, соответствующие высоте обуви.⁷² Сразу отметим, что вряд ли столь характерный (скорее даже сугубо эксплуатационный) для многих народов бытовой признак можно признать присущим только этнической связке юэчжи - пазырыкцы. Скорее всего, здесь мы имеем дело с обычным бьгговым совпадением, вызванным спецификой степного вмещающего ландшафта ^меньшение вероятности попадания твердых частиц степного грунта к стопе - летом; более надежная защита от холода - зимой).

Хронология алтайских курганов пазырыкского типа хорошо укладывается в предложенную выше концепцию о поэтапном вытеснении усуней из западной части коридора Хэси и Восточного Тянь-Шаня народом юэчжи в западную и центральную часть горной системы Алтая и Кобдинскую степь. Как известно, датировка Пазырыкских курганов до сих пор вызывает разногласия. Петербургские ученые, опираясь на корреляцию дендрохронологических и вновь установленных радиоуглеродных дат, настаивают на том, что, например, богатый иранским и китайским импортом курган 5 в Пазырыке датируется рубежом Ѵ-ГѴ вв. до н. э. или первой половиной IV в. до н. э.⁷³ Американские исследователи предлагают омоложение этих алтайских комплексов, основываясь как на радиоуглеродных датах, так и на трактовке некоторых импортных вещей из захоронений.⁷⁴ Аналогичную позицию занимает Б.А. Раев, уже давно утверждающий о необходимости пересмотреть датировки Пазырыкских курганов в сторону омоложения.⁷⁵ He так давно эту точку зрения поддержал A.C. Скрипкин.⁷⁶ Поскольку радиокарбонные даты дают большой хронологический разброс (и, соответственно, имеют значительную погрешность) следует, вероятно, перенести верхнюю границу пазырыкских датировок к началу - середине II в. до н. э., т. e. по времени перемещения главной орды асов ^суней) с Алтая в Семиречье. Ho даже принимая существующую хронологическую привязку пазырыкских комплексов (первая половина IV в. до н. э.), легко заметить, что и в этом случае культура курганов Пазырыка вполне укладывается в хронологический диапазон миграционного сдвига усуньской орды на Алтай и в Кобдинскую степь, происходившего с конца V по конец IV вв. до н. э. Такой вывод находит прямое археологическое подтверждение: пазырыкцы предстают на Алтае как пришельцы, историческую прародину которых в рамках доселе предлагавшихся схем этногенеза усуней и юэчжи установить невозможно. Вполне очевидно, что эта прародина могла находиться только к югу от горной системы Алтая и Кобдинской степи, что в полной мере подтверждается результатами комплексного исследования пазырыкского костюма, проведенного C.A. Яценко.⁷⁷

B связи с вышеизложенным, пора, вероятно, задать почти сакраментальный вопрос: а существует ли вообще какой-либо комплекс этноисторических или социокультурных признаков, который ясно и недвусмысленно свидетельствовал бы в пользу традиционного предположения о тождественности юэчжи и пазырыкцев? Складывается впечатление, что гипотеза о пребывании юэчжи на Алтае имеет в своем фундаменте только один прочный монолит - величайший научный авторитет первооткрывателя Пазырыка С.И. Руденко, впервые высказавшего в весьма осторожной форме такое предположение.⁷⁸ Целостного комплекса историко-археологических параллелей, который бы свидетельствовал в пользу идентификации пазырыкцев как народ юэчжи (или хотя бы как его часть) не существует. Весь базис этой гипотезы - небольшое число косвенных указаний, из которых важнейшими являются три. Наличие в пазырыкских захоронениях китайского импорта, прежде всего зеркал, произведенных в княжестве Цинь. Бритоголовость пазырыкских мумифицированных останков (предполагается, что юэчжи, согласно указанию Н.Я. Бичурина, тоже брили голову). Резкий характерный профиль людей на пазырыкских изображениях, стилистически соответствующий антропологическому типажу на кушанских монетах. Вряд ли хотя бы одна из перечисленных позиций может быть признана бесспорной.

Размещение кочевых стойбищ степных народов в ближнем пограничье у рубежей крупнейшей культурной и экономически развитой державы Востока - Китая уже само по себе определяло наличие активного и взаимовыгодного товарообмена между степняками и китайцами. Вооруженная борьба за беспрепятственное осуществление приграничной торговли с китайскими крестьянами, которую на протяжении столетий периодически приходилось вести кочевникам с государственными институтами Китая, составила значительную часть истории военных столкновений на северных границах Срединной империи. Поэтому наличие китайского импорта в захоронениях никак не может быть признано неким этническим определителем, присущим только народу юэчжей. B равной мере те или иные бытовые предметы китайского производства разных эпох встречаются в археологических памятниках лоуфаней Ордоса, усуней, хунну, восточных степных племен “ху”.⁷⁹ Что же касается собственно циньских зеркал, то их широкое распространение в степи к северу и западу от Ганьсу объясняется прежде всего экономической мощью и географическим расположением княжества Цинь - в северо-западном углу Срединного государства, а уж никак не особыми торгово-экономическими отношениями циньских граждан с юэчжи. Эти отношения, как уже отмечалось выше, носили скорее враждебный и военный, нежели добросердечный и торговый характер.

Резкий характерный профиль людей на пазырыкских изображениях, якобы соответствующий стилистике и антропологическому типажу кушанских монет - также весьма зыбкий оценочный критерий для определения этнических взаимосвязей. He будучи специалистом по этой проблематике, я затрудняюсь высказать вполне определенное суждение, но некоторые частные наблюдения будут здесь, вероятно, вполне уместны. Так, несомненно, что резкий характерный профиль отнюдь не составляет некую отличительную особенность одних только кушанских монет, а вообще свойственен изображениям ираноязычных по происхождению властителей, например, эфталитов, сформировавшихся на основе восточноаланского этнического массива. Это легко заметить при сравнении кушанских и эфталитских монет.⁸⁰ Если оставить в стороне принципиальное возражение о некорректности вообще каких-либо сравнений пазырыкских человеческих изображений и типажа мумий с кушанскими изображениями (по причине очевидной моноэтничности пазырыкцев и столь же очевидной полиэтничности кушан), то придется констатировать, напротив, резкое отличие внешнего облика представителей этих народов. Большинство изображений кушанских властителей бородаты - пазырыкцы брили лицо (а конный воин на войлочном ковре из пятого Пазырыкского кургана имеет только усы). Пазырыкские мужчины вдевали серьгу в мочку левого уха - кушанские цари серьги не носили (во всяком случае на большинстве хорошо сохранившихся кушанских монет эта характернейшая деталь внешнего украшения облика не видна).⁸¹ Важно отметить, что северные “динлины”

китайских источников также носили серьги, этот же обычай был у эфталитских

- 82 властителеи, ведущих свое происхождение от алан.

Что же касается бритоголовости пазырыкцев, которая приписывается также юэчжи, то этот обычай на Алтае носит несомненно ритуальный характер, и тесно связан с процессом мумифицирования трупа: необходимость трепанации черепа для извлечения вещества мозга, предупреждение попрелости кожи головы у трупа под шапкой волос и т. п. Сам С.И. Руденко по этому поводу пишет следующее: “У трупов, найденных нами при раскопках, все головы в большей или меньшей степени бритые. Голова женщины, например, из второго Пазырыкского кургана была обрита целиком. У мужчины из пятого Пазырыкского кургана голова была обрита спереди только наполовину. Голова женщины из того же кургана была обрита кругом, только на макушке был оставлен участок несбритых волос. Сбривание волос с голов погребенных, возможно, было обусловлено обычаем трепанирования черепов для извлечения мозга при бальзамировании знатных лиц. Последнее тем более вероятно, что во втором Пазырыкском кургане вместе с обритой головой женщины была найдена и ее коса”. Ниже исследователь приводит подробное описание очень сложной прически, которую носили при жизни пазырыкские женщины, что в принципе должно исключать какое-либо отождествление пазырыкцев с легендарным народом аргиппеев, упомянутых Геродотом, про которых “говорят, что все они, как мужчины, так и женщины, плешивы от рождения” [Него. ГѴ, 23].⁸³ Внешность исторических юэчжей также была далека, по-видимому, от каких-либо экзотических “плешивых” канонов красоты. Так внешний облик юэчжей, реконструируемый на основе рельефов парадного зала усадьбы в Халчаяне (правобережье Амударьи), представляется совершенно иным. Это были восточные . европеоиды с некоторым развитием монголоидных признаков: миндалевидные, слегка раскосые глаза; брови, поднятые по- китайски к виску; длинные прямые волосы, зачесанные назад и перетянутые лентой; крупная голова с покатым лбом и уплощенным затылком. Юэчжийские воины носили усы и длинные бакенбарды.⁸⁴ Bce эти черты весьма характерны, но ни одна из них (за исключением, быть может, слабой монголоидности) не находит своей параллели в облике пазырыкцев.

Теперь отвлечемся ненадолго от интереснейшей проблемы этнической принадлежности курганов Пазырыка и вновь вернемся к теме асо-юэчжийского завоевания Бактрии. B свое время Б.И. Вайнберг и Э.А. Новгородова опубликовали фундаментальную для дальнейшего развития сарматологии статью, посвященную кочевническим знакам и тамгам Монголии.⁸⁵ B основу исследования был положен обширный полевой материал, в частности большое цагангольское собрание тамг с территории Монгольского Алтая.⁸⁶ Выводы, к которым пришли ученые, представляют для рассматриваемой темы чрезвычайный интерес. Во-первых, анализ цагангольского комплекса тамг показал, что во второй половине I тысячелетия до н. э. юго-западные районы Монголии находились под политическим контролем группы иранских кочевых племен, ставших этнической протоосновой последующих сармато-алан. Во-вторых, на основе поэтапной

географической локализации кочевнических знаков собственности (тамг), отличающихся большой хронологической устойчивостью и графическим консерватизмом, был установлен магистральный путь перемещения сармато-аланских орд с востока на запад: от Монгольского Алтая, через Северный Прикаспий, в степи Восточной Европы и Причерноморья. В-третьих, изучение тамг на монетах среднеазиатских правителей показало, что завоевание Средней Азии осуществлялось двумя миграционными потоками степных кочевников, двигавшихся из западных районов Монголии. Один поток — юэчжийский, широтный по направлению главного удара, двигался с востока и завоевал центр и юг Греко-Бактрии. Другой, преимущественно сарматский миграционный вал обрушился на Среднюю Азию с севера, захватил западные и северные районы Бактрии и привел к власти кочевые династии Согда и Хорезма.⁸⁷ Здесь вряд ли следует приводить все детали аргументации Б.И. Вайнберг и Э.А. Новгородовой своих очень масштабных выводов, отметив лишь, что все историко-миграционные построения ученых находят достаточно весомое археологическое подтверждение.

Ha монетах царя кочевников Гиркода, правившего в западной части бухарского оазиса, а также на левом берегу Амударьи (Окса), в области Амуля-Чарджоу (здесь прямая дорога соединяет Согдиану с Маргианой), можно видеть очень специфическую форму вооружения, присущую только сармато-аланам: ножны с четырьмя симметричными боковыми выступами.⁸⁸ Расположенные параллельно у устья и окончания ножен, эти выступы служили для прочного крепления ножа или меча к портупейному поясу и бедру всадника, что исключало какую-либо тряску и потерю оружия при верховой езде. Ничего подобного нет ни в скифском, ни в савроматском вооружении VI-IV вв. до н. э. Наиболее ранние находки ножен такого типа известны в курганах Горного Алтая пазырыкского времени (могильники Боротал, Уландрык, Барбугазы), где обычны модели деревянных ножен кинжалов с четырьмя симметричными боковыми выступами.⁸⁹ Время датировки археологических памятников, содержавших эти модели, - III-II вв. до н. э. Появляясь у асов (усуней) Алтая в последние века до н. э., этот тип ножен затем, вместе с продвижением алано-асской орды, становится известен все дальше и дальше на запад. Наиболее ранние обкладки ножен с симметричными выступами известны у сарматов в 1 Прохоровском кургане, в погребениях у Красногорского и кургана 7 у Верхне-Погромного, датируемых временем не позже Il в. до н. э. Парадные экземпляры таких ножен найдены в Северном Афганистане — в погребении 4 некрополя Тилля-тепе (что, вероятно, подтверждает гипотезу об асском военном руководстве объединенным асо-юэчжийским войском, ушедшем на восток вдоль северо-западных склонов Тянь-Шаня и Памира)⁹⁰, в могильнике Дачи на Нижнем Дону, в Зубовском кургане. K этому же времени (I в. н. э. — время появления аланской орды в причерноморских степях) относятся находки подобных же ножен в богатых аланских захоронениях на Украине, у села Пороги и в Астраханской области, у села Косика.⁹¹ Для интересующей нас проблемы этнической принадлежности пазырыкских курганов важно отметить, что специфический тип ножен с четырьмя выступами для жесткого крепления на бедре, вполне обычный на Алтае и в сарматоаланских захоронениях в Европе, совершенно не прослеживается ни у юэчжей коридора Хэси, ни у юэчжей Бактрии, ни в искусстве и военном деле кушан и их потомков.⁹²

Гипотеза о сармато-аланском (вероятно, правильнее: алано-асском) завоевании Согда, впервые высказанная в трудах O.B. Обельченко⁹³, находит хорошее подтверждение не только в исследованиях тамг Монголии, но и в относительно недавних археологических материалах из согдийского Орлата. Это предметы вооружения и конского седельного набора, т. e. вещи всегда запечатленные ярким оттиском этнической принадлежности своих хозяев. Ha костяных седельных пластинах, обнаруженных здесь, гравировкой показаны сцены охоты, сражения и поединка двух воинов. Подробная характеристика изображенных на пластинах предметов вооружения дана в работах Г.А. Пугаченковой, а также в статье П. Бернара и К. Абдуллаева, что в известной мере избавляет меня от необходимости специально останавливаться на данном вопросе.⁹⁴ Отмечу лишь некоторые детали, возможно ускользнувшие от внимания исследователей или получившие неверную, на мой взгляд, трактовку.

Набор наступательного вооружения, изображенного на орлатских костяных

пластинах, довольно широк: тяжелое копье с длинным древком и ланцетовидным

наконечником; сложносоставный лук в комплекте с трехчастным колчаном и стрелами;

длинный меч; боевой чекан. Копье и лук, имеющие традиционные формы для Средней • .

Азии рубежа новой эры, вряд ли могут служить достоверным этническим определителем. Иное дело — мечи. Прорисовка мечей воинов на пластинах полностью совпадает по типу с реальными мечами, обнаруженными при раскопках памятника в Орлате. Это длинные (длина боевой части от 70 до 86 см) двулезвийные мечи с ромбовидным перекрестьем у рукояти (тип 7 по A.C. Скрипкину).⁹⁵ Такие сарматские мечи широко представлены в курганных погребениях согдийского региона (Лявандак, Куюмазар, Кызылтепа, Сазаган).⁹⁶ Некоторые из подобных мечей имели удлиненную рукоять с навершием на конце (меч из кургана Алгалыксай).⁹⁷ Перекрестье мечей, изображенных на костяных пластинах, имеет в середине треугольный выступ, подобный выступу на ромбовидном перекрестье из кургана 2 в Орлате. Этот выступ входил в соответствующий ему по форме прорезной паз на ножнах меча и служил дополнительной опорой для более жесткой фиксации меча в ножнах. Эта конструктивная деталь хорошо видна на ножнах Двух персонажей орлатских рисунков (крайний воин в нижнем ряду и всадник в верхнем ряду) - в виде выемки по центру в верхней части ножен.⁹⁸ Важно отметить способ крепления ножен у пояса. У всех персонажей меч помещен на левом бедре, причем ножны свободно висят на специальном ремне, который одним концом фиксируется на поясе воина. Другой конец ремня проходит через нефритовую портупейную планочку на ножнах и крепится к нижнему обрезу доспеха (аналогичная планка обнаружена при раскопках в Орлате, вместе с мечом, кинжалом и нефритовым перекрестьем). Такой способ ношения ножен был очень популярен и широко распространен в Китае времен династии Хань, а затем кочевые племена монгольской степи широко разнесли его по Синьцзяну и к западу от него."Итак, можно констатировать, что широкое распространение сарматских мечей в северных и северо-восточных регионах Средней Азии при наличии в их конструкции китайских экипировочных элементов подтверждает вывод Б.И. Вайнберг и Э.А. Новгородовой (полученный на основе комплексного анализа сармато-аланских тамг) о завоевании Согда, Хорезма и Греко- Бактрии миграционным потоком сармато-аланских (алано-асских) кочевых племен, имевшим исходной точкой горы Монгольского Алтая.¹⁰⁰

Латный воин, изображенный на орлатской костяной пластине в верхнем правом углу, наносит удар своему противнику неким оружием, напоминающим скифский чекан или узколезвийный боевой топор. Некоторые исследователи склонны видеть в этом оружии боевую секиру типа сагариса саков и массагетов, о котором упоминает Геродот [Hero. VII, 64].¹⁰¹ C этим суждением трудно согласиться, прежде всего потому, что само определение — “секира” предполагает широкое лезвие и возможность хвата в бою за рукоять двумя руками (которая, соответственно, должна иметь значительную длину). Ничего подобного мы не видим на орлатском изображении. Здесь отчетливо просматривается довольно короткая, витая рукоять и небольшое, очень узкое боевое тело чекана, которое одним своим остроконечным концом ушло, вероятно, в череп противостоящего всадника (или скрыто за его головой). Другой конец чекана имеет, по- видимому, тупую незаточенную оконечность, функция которой - придать оружию больший вес и, соответственно, больший поражающий эффект при ударе. Характерный образец подобного чекана найден на Алтае при раскопках кургана Аржан.¹⁰² Таким образом, на примере и этого типа вооружения, изображенного на орлатских пластинах, хорошо прослеживаются алтайские (центральноазиатские) истоки кочевого нашествия на Согд и Греко-Бактрию.

B этом смысле чрезвычайно интересна породность “орлатских” лошадей (по крайней мере тех, которые не затемнены точечными вдавлениями на пластинах). Это высокорослые, тонконогие кони, имеющие длинную сухую плюсну, плоский, несколько свислый круп, характерный для ахалтекинцев изгиб шеи, горбоносую и костистую голову. Из современных пород лошадей в Средней Азии этим статям отвечают карабаиры (горбоносые, полукровные скакуны из округи Самарканда) и туркменские ахалтекинцы. “Орлатские” лошади имеют почти зеркально точную аналогию в изображении лошадей на войлочном ковре из пятого пазырыкского кургана. Обращает на себя внимание не только совершенная однопородность “пазырыкских” и “орлатских” лошадей, но и сходство графической техники исполнения их рисунков, а также абсолютно идентичное конское снаряжение, включающее даже такие специфические детали как короткая стрижка гривы и совершенно своеобычное заправление лошадиного хвоста в специальный чехол. Почти аналогичное изображение лошади зафиксировано на фрагменте другой седельной пластины из Тахт-и-Сангина (северо-западные склоны Памира). Bo всех трех случаях (Согд, Памир, Алтай) гривы лошадей подстрижены, причем на загривке оставлены длинные локоны, облегчающие вспрыгивание на коня, хвост лошадей либо заплетен в косу, либо свободно свисает, но при этом обязательно стянут в верхней трети и вложен в специальный чехол.¹⁰³ Следует отметить, что сами седельные пластины как элемент конского снаряжения являются исключительной принадлежностью сармато-аланского конного инвентаря и не имеют распространения ни в скифской, ни в древнетюркской (хуннской) среде.

Итак, сравнительные характеристики оружия, предметов конского снаряжения и графических изображений лошадей из трех, весьма удаленных друг от друга регионов (Согда, Памира, Алтая) свидетельствуют о наличии на этом огромном географическом пространстве с конца IV по конец II вв. до н. э. (а для согдийско-памирского региона и значительно позже!) единой военно-кочевой этнической культуры. Она сформировалась под абсолютно доминирующим влиянием алтайского асского кочевого союза племен, который был продуктом этнического поглощения народом усуней давних иранских обитателей Алтая - племен северных “бома”. B асский кочевой союз в результате полного военного разгрома были включены вначале юэчжи, а затем, после перехода главной асской орды в Джунгарию - различные, вероятно многочисленные, но политически разобщенные племена саков. Процесс подчинения юэчжей вначале объединенному хунно-асскому союзу, а затем только асам занял 11 лет: с 176 г. до н. э. (второй, наиболее массированный поход Модэ-шаньюя против юэчжи) - по 165 г. до н. э. (когда при Лаошань-шаньюе асами была разгромлена непримиримая часть юэчжи и убит их вождь). B период 165-161 гг. до н. э. под руководством молодого усуньского (асского) князя, выросшего в ставке Модэ-шаньюя (мы решили условно именовать его - князь Алдар), был осуществлен исторический по своему значению переход главной асской орды из Монгольского Алтая и Джунгарии на бывшие земли народа “сэ” в Семиречье. Эти новые кочевья значительно более широкие и благодатные, нежели узкие долины Монгольского Алтая и сухая Джунгария, были хороши еще и тем, что почти на 700-900 км отдаляли главную ставку нового асского княжества от границ агрессивной и мощной империи хуннов, способной выставить огромную конную армию в 300 000 человек.¹⁰⁴ Последующие события подтвердили удивительную стратегическую прозорливость асского князя Алдара, сумевшего не только прервать тягостную данническую зависимость своего народа от хуннов и успешно отбить все попытки последних вернуть прежнее политическое положение, но и обеспечить своей армии широчайшие возможности для масштабных военных инициатив на западе и юге. Асское государство в Семиречье (именуемое в китайских летописях - Усунь), созданное гением Алдара, при всех политических смутах и династических распрях, периодически его потрясавших, смогло почти на 300 лет стать надежным барьером на пути военной и расовой экспансии монголоидов в западную часть Азии и в Европу.

Вероятно, после 161 г. до н. э. (год смерти хуннского шаньюя Лаошаня) начался великий асо-юэчжийский военный поход в Среднюю Азию. Асы, как более северный и

привыкший к более мягкому климату народ, двигались к границам Греко-Бактрии с севера, приводя по пути под свой военно-политический протекторат местные согдийские и хорезмийские земледельческие народы. B этой связи следует отметить, что, согласно исследованиям географов, районы, примыкающие с запада к Монгольскому Алтаю СДжунгария, Семиречье), по своим ландшафтно-климатическим особенностям составляют единую зону с центральноказахстанскими степями. Выделяемая по ряду физикогеографических признаков Джунгаро-Казахстанская область простирается долгой широтной полосой от западных отрогов Алтая до степей Северного Прикаспия. Климат этой области, с точки зрения задач кочевого скотоводства, выгодно отличается своей мягкостью и большей увлажненностью от климата расположенной восточнее и южнее ее зоны центральноазиатских полупустынь и пустынь. Над севером и центром Казахстана встречаются движущиеся с противоположных сторон горизонта циклоны

североатлантического происхождения и восточнокитайский муссон, что определяет сравнительную регулярность выпадения атмосферных осадков и связанный с этим более протяженный вегетационный цикл кормовых трав.¹⁰⁵ Несомненно, что переселение скотоводов из одной ландшафтно-климатической зоны в другую неизбежно влекло за собой ломку и коренную перестройку всего привычного жизненного уклада, ибо кочевник всегда полностью зависел от доброго здравия своего скота, а последний - от сезонного состояния и режима использования пастбищ. Передвижение же в пределах единой зоны, конечно не наносило сколько-нибудь заметного ущерба хозяйству скотоводов. Возможно, что именно комплекс ландшафтно-климатических особенностей, свойственный пересечению зоны пустынь с высокогорным рельефом (коридор Хэси, прародина юэчжи, находится на стыке горной системы Наньшань - Алтынтаг с двумя пустынными зонами: Тибетской и Центральноазиатской) предопределили выбор юэчжами юго-восточного направления этнического переселения - по границе горной системы Тянь-Шань — Памир с пустынями Бетпак-Дала и Кызылкум.¹⁰⁶

K середине II в. до н. э. асо-юэчжийские военные клещи сомкнулись над Средней Азией: была подчинена область государства Канпой (с которым возможно был заключен военный союз), были завоеваны Согд, Бухара и Хорезм. Юэчжей вели асские князья и военачальники (иначе трудно, даже невозможно объяснить присутствие явно алано-асского погребального комплекса в Тилля-тепе). B ходе этой глобальной военной операции сформировалась единая арийская идеология ираноязычных степняков, гордо именовавших себя, вне зависимости от принадлежности к конкретному степному племени - “aryana”. B скифском (сакском) лексическом море, которое окружало асов, это слово вскоре стало звучать как “alana” - “alan”, что позволило асским полководцам сплотить разноплеменный, но пассионарный человеческий конгломерат в жесткий и прочный военно-этнический союз, который со славой продвигался через века и народы под грозным именем великих алан. Военный гром ударил над головами умиротворенных потомков суровых македонских фалангитов в 145 г. до н. э., когда асо-юэчжийским войском был взят и дочиста разграблен восточный бактрийский форпост - греческий город Ай-Ханум, расположенный на реке Кокчадарья (правобережье Окса — Амударьи). Окончательно же греческая держава в Азии рухнулатолько через пятнадцать лет, около 130 г. до н. э., когда дерзкой рукой безвестного степного пассионария было прервано правление Гелиокла - последнего греческого царя Бактрии.¹⁰⁷