ГЛАВА 7 ВИЛЬЯМ ШТЕРН

В концепции А.С. Лаппо-Данилевского значительную роль играет психология, а также применение ее в области истории. Среди наиболее часто упоминаемых в «Методологии истории» психологов мы видим Вильяма Штерна (William Stern, 1871-1938, Берлинский университет, университет Бреслау, университет Гамбурга, автор работ «Язык детей» (1907), «Дифференциальная психология» (1911), «Личность и вещь» (1906—1924) и др.).

В «Методологии истории» А.С. Лаппо-Данилевский упоминает следующие труды немецкого ученого: «Erinnerung, Aussage und Lьge in der ersten Kindheit» («Воспоминания, показания и ложь в раннем детстве», 1909) , «Aussage, als

geistige Leistung und als Verh^sprodukt» («Показания как духовный результат и как продукт допроса», 1904)^{[359] [360] [361]}, «Wirklichkeitsversuche» («Опыты реальности», 1905-1906) , «Zur Psychologie der Aussage» («О психологии показаний»,

1902)^[362]. Больше всего материала российский историк использует из второго и третьего исследования. К сожалению, не все вышеназванные исследования имеются в нашем распоряжении: «Опыты реальности» и «О психологии показаний» нам придется оставить без внимания, так как к ним у нас не было доступа. Поэтому мы работали с трудами «Показания как духовный результат и как продукт допроса» и «Воспоминания, показания и ложь в раннем детстве».

Говоря о достоверных и недостоверных свидетельских показаниях и рассказах, образованных без давления внешних условий, А.С. Лаппо- Данилевский утверждает следующее: «В некоторых случаях свидетель придает своему показанию особого рода субъективную окраску: он воображает себе, что он принимал более или менее деятельное участие в совершении факта, а не только наблюдал его. В особенно резкой форме такая подстановка обнаруживается у детей [выделено мной - М.В. ]: один из исследователей в области экспериментальной детской психологии сообщает, например, сведения о четырехлетней девочке, которая безо всякой критики смешивала воспоминание с фантазией и с большою уверенностью приписывала себе все переживания своего старшего, шестилетнего брата. Аналогичное явление не трудно наблюдать и относительно тех, которые преувеличивают свое значение на счет других; нечто подобное можно заметить и в показаниях исторических деятелей, например, Гвичиардини или Наполеона I, вызванных, впрочем, и другими мотивами, благодаря которым их записи и получили ложный характер» . Здесь А.С. Лаппо-Данилевский использует материал девятой главы «Die phantastische Aussagefalsehung», в которой рассматриваются несколько случаев выдуманных

- -398

показаний детей .

Вообще, книга В. Штерна в целом посвящена только лишь детской психологии, но А.С. Лаппо-Данилевский не указывает этого факта, то ли случайно, то ли преднамеренно забывая продолжение заглавия упомянутой им ^{[363] [364]}

книги «...in der ersten Kindheit» - «в раннем детстве». В примечании российский методолог приводит название без этих слов: «Erinnerung, Aussage und Lьge» - «Воспоминания, показания и ложь»^[365]. Но в данном случае А.С. Лаппо- Данилевский относит этот факт и к психологии взрослых, добавляя пример с Наполеоном и, видимо, подразумевая, что такое явление сохраняется также и в более сознательном возрасте.

Таким образом, мы видим, как российский историк использует не только другую сферу науки, но и не очень подходящую возрастную категорию для объяснения неточных показаний людей. На наш взгляд, конечно, используемый

A. С. Лаппо-Данилевским вывод В. Штерна не является достаточно убедительным обоснованием собственных-построений российского методолога. Если ребенок еще может выдумывать показания, вероятно, даже не давая себе в этом ясный отчет, то взрослый, а тем более исторический деятель, способен на это только осознанно. Но данную работу по детской психологии А.С. Лаппо- Данилевский использует лишь единожды.

Следующий момент, когда российский историк обращается ко взглядам

B. Штерна: «В связи с только что перечисленными “ошибками памяти” или воспоминаниями, возникающими под влиянием воображения, можно указать и на такие, которые проистекают от инстинктивного стремления разума дополнить или объяснить данные опыта. В таких случаях свидетель выдает свое толкование факта за испытанный им действительно бывший факт. Свидетель видит, например, человека, сидящего за столом, но не то, на чем он сидит, и тем не менее, в показании своем говорит, что он видел человека, сидящего за столом на стуле; свидетель наблюдает, положим, трех людей, собравшихся вокруг стола и приступающих к обеду, причем один из них в вышеуказанном положении, другой сидит на скамье, а третий собирается занять стул, который стоит спереди у стола, но в своем показании о виденном говорит, что, соответственно числу обедающих, при столе было три стула; свидетель замечает собаку и оглядывающуюся даму, и превращает эти два ничем не связанные в действительности образа в яркую сцену нападения собаки на даму и т.п.»^[366].

Итак, сравнив все три вышеприведенные цитаты, отметим следующее. Конечно, нельзя сказать, что А.С. Лаппо-Данилевский точно приводит мысли В. Штерна в своей «Методологии истории», но определенная схожесть, и она достаточна явная, все же прослеживается. Во-первых, российским исследователем был взят пример с местом для сидения и мысль о том, что свидетели не обращают внимания на то, на чем именно сидит человек. Далее А.С. Лаппо-Данилевский развил эту мысль и заключил, что даже если все три человека будут сидеть на разных стульях или креслах или скамейках, и даже более того, если один из них будет стоять, то свидетель не придаст этому большого значения и, скорее всего, скажет, что было три стула, то есть по одному на каждого человека. Хотя это могли бы быть и кресла.

Таким образом, А.С. Лаппо-Данилевский иллюстрирует свою мысль видоизмененным примером из работы В. Штерна. В данном исследовании немецкий психолог не предпринимает попыток включить полученные им выводы в область истории, но это делает А.С. Лаппо-Данилевский. Так, автор «Методологии истории» обосновывает с точки зрения психологии утверждение о том, что в исторических показаниях бывают ошибки, которые могут «проскользнуть» неосознанно и без умысла сфальсифицировать данные.

Особенно критически историку надо относиться к показаниям относительно чисел (количества) и цвета. А.С. Лаппо-Данилевский домысливает утверждения В. Штерна, развивая их дальше, и в своей работе использует уже измененный пример, который он не присваивает себе, но дает указание на исследование своего немецкого коллеги.

В следующих своих рассуждениях, продолжая говорить об ошибках в показаниях, А.С. Лаппо-Данилевский использует доказанное В. Штерном положение: «Исследователь не может упускать из виду, например, что, судя по некоторым опытам, впрочем, едва ли достаточным, женщины, пожалуй, “менее забывают, но больше искажают”, чем мужчины»^[369]. В оригинальном же исследовании немецкий психолог пишет следующее: «Мой прошлый, основанный на [исследовании показаний - М.В.] восьми женщин, вывод: “Женщины забывают меньше, но искажают больше,” - мог бы, конечно, считаться временным. Вытекающие отсюда положения никаким образом не должны претендовать на общепринятость. Необходима была перепроверка на более широкой основе»^[370]. А.С. Лаппо-Данилевский подверг критике выводы В. Штерна, но немецкий психолог впоследствии все же провел более обширное исследование и подтвердил выдвинутый тезис, о чем также сообщает далее: «На основе моего нового исследования отныне мы можем утверждать, что главный вывод моего прошлого исследования - меньшая ценность женских показаний - по существу должен сохраняться в силе»^[371].

Таким образом, А.С. Лаппо-Данилевский называет опыты «едва ли достаточными», но, несмотря на это, включает результаты исследования в свою концепцию и, говоря о возможности неточных показаний, отмечает, что необходимо учитывать дополнительные факторы, такие как, например, в нашем случае, пол лица, дающего показания. То есть получается, что, несмотря на приведенное выше критическое замечание, российский историк все же доверяет взглядам В. Штерна или разделяет их, если считает их уместными в рамках своей концепции.

Далее, когда А.С. Лаппо-Данилевский говорит о внушении, он приводит взгляды нескольких ученых: французских, российских и немецких, в числе которых и В. Штерн. Сравним идеи немецкого психолога и то, что пишет А.С. Лаппо-Данилевский при рассмотрении данной проблемы: «Вынужденные показания часто возникают под влиянием внушения: оно прививает воспринимающему лицу идеи, чувства или эмоции без участия его воли и нередко даже без ясного с его стороны сознания, заставляет его говорить то, что хочет за него другой, хотя бы самому воспринимающему его показание и казалось самопроизвольно данным. Более или менее явно выраженное ожидание опрашивающего и самая постановка вопроса может уже внушать свидетелю то направление, в каком он “должен” ответить. Такая форма показания часто лишает свидетеля возможности придать ему индивидуальный характер, а иногда выпытывает у него сведения, которые он хорошо не помнит или не знает и при сообщении которых он впадает в ошибки»^[373].

Сравним с тем, о чем пишет В. Штерн. Немецкий психолог рассматривает сущность внушения и отмечает, что оно бывает активным и пассивным, т.е. один человек внушает, а другой внушаем, испытывает внушение. Оно может касаться любой сферы. В. Штерн выделяет важные отличительные черты внушения: во- первых, оно должно повлечь за собой не просто индифферентное содержание сознания, но и точку зрения по конкретным содержаниям сознания. Во-вторых, внушаемый перенимает уже готовую точку зрения внушающего, акт самостоятельного постижения, прихода к этой точке зрения самим внушаемым индивидом отсутствует. В-третьих, внушаемый считает, что к данной точке зрения он пришел сам и что эта точка зрения его собственная^[374]. Таким образом, основная мысль А.С. Лаппо-Данилевского восходит к идеям немецкого психолога.

Далее В. Штерн рассматривает феномен наводящих вопросов, утверждая, что идеальные вопросы, то есть вопросы, не оказывающие влияния на показания допрашиваемого, едва ли существуют. Таким образом, все вопросы влияют на показания допрашиваемого, разница заключается лишь в степени этого влияния. Автор выделил шесть типов вопросов, выстраивая их по возрастанию влияния на допрашиваемого^[375]. А.С. Лаппо-Данилевский на данной проблеме подробно не останавливается, несмотря на то, что он в своей работе дает ссылку также и на данное построение В. Штерна. Российский историк хотя и ограничивается скорее общими выводами, но далее рассматривает возможности их применения в области истории, а также акцентирует внимание на основном тезисе о влиянии наводящих вопросов на показания, основываясь также и на примерах, приведенных немецким психологом для иллюстрации своих мыслей, но не воспроизводя их: «Если допрашивающий высказывается, предположим, так: “Если ты знаешь что-то, то скажи это”, то тот, кого спрашивают, ощущает это категорически: “Я должен что-то знать”. Никогда человек, которого допрашивают, не будет оценивать ответ “Я этого не знаю” как положительный, он будет оценивать его только как затруднения, как признание своей некомпетентности перед допрашивающим; поэтому намного охотнее будет дан ложный ответ, чем вообще никакой»^[376].

Говоря далее о влияние допрашивающего человека на показания допрашиваемого, А.С. Лаппо-Данилевский отмечает: «“Произвольные

показания” сами могли возникнуть иногда путем опроса свидетелей, показания которых записывались и выдавались за произвольные, хотя могли уже быть результатом того внушения, какое оказывает тот, кто ставит вопросы, на того, кто отвечает на них; в случаях подобного рода, даже интонации или жесты допрашивающего уже могут влиять на характер ответа; последний, правда, может быть полнее произвольного показания, но легко становится и менее достоверным; впрочем, восприимчивость ко внушению, очень заметная у детей, с течением лет убывает»^{[377] [378]}. Теперь сравним это с тем, что пишет В. Штерн. «Самый наводящий вопрос, заданный робким голосом, теряет свою внушающую силу, а самый безобидный вопрос, заданный настойчивым тоном, а также сопровожденный строгим взглядом и повторенный со все нарастающим напряжением голоса, становится духовной пыткой, выпытывающей желаемый ответ» . Немецкий психолог отмечает влияние интонации допрашивающего на показания допрашиваемого, о чем говорит и А.С. Лаппо-Данилевский. А также российский историк использует следующий результат исследования В. Штерна: «Способность сопротивляться внушению у более взрослых испытуемых увеличивается почти в два раза по сравнению с детьми»^{[379] [380]}. Но все же снова заметим, что данное исследование немецкий психолог проводил только на детях, а А.С. Лаппо-Данилевский об этом ничего не говорит, ограничиваясь достаточно пространной фразой, которая может быть отнесена и ко взрослым людям.

Таким образом, в параграфе о критике, устанавливающей научноисторическую ценность показаний историка, А.С. Лаппо-Данилевский с психологической точки зрения обосновывает возможность их недостоверности. Российский историк использует выводы В. Штерна, который в своем исследовании разбирает в частности и способы влияния допрашивающего на допрашиваемого. Выделяется несколько возможностей влияния: сама постановка вопроса, интонация допрашивающего, его жесты, авторитет (о последнем А.С. Лаппо-Данилевский не упомянул, но это является также немаловажным). Российский историк не останавливается подробно на механизмах психики и на том, почему допрашиваемый может дать неточный ответ, отсылая читателя к исследованию специалиста в этой области - В. Штерна, а просто выделяет важные для исторического исследования моменты, которые также необходимо учитывать при работе с источниками и их критике.

В «Методологии истории» А.С. Лаппо-Данилевский уделяет отдельное внимание независимым показаниям свидетелей и их достоверности, точнее, тем случаям, когда такие показания могут содержать искаженные сведения.

Если мы обратим внимание, на какие именно места в работе В. Штерна ссылается А.С. Лаппо-Данилевский, то заметим, что зачастую российский историк не ограничивается указанием одной-двух страниц с конкретной идеей или примером, ее иллюстрирующим, а предлагает ознакомиться с целым параграфом или несколькими, где только кратко обозначенные А.С. Лаппо- Данилевским идеи освещены его немецким коллегой достаточно подробно. В рассматриваемом нами случае то, что умещается у российского историка в несколько строк, у В. Штерна занимает 36 страниц^[381]. Разумеется, А.С. Лаппо- Данилевский не останавливается подробно на выводах из области психологии в силу того, что его работа имеет историческую направленность, но все же автор отмечает необходимость знания механизмов случайных ошибок для определения ценности показаний допрашиваемого^{[382] [383] [384]}. Кстати, в данном случае российский ученый также не упоминает, что участниками опытов В. Штерна в основном были «Madchen» - девочки и «Knaben» - мальчики.

Среди прочего материала для своих исследований В. Штерн особенно выделял картины. Принцип работы заключался в следующем: испытуемые - люди разных возрастов (как дети, так и подростки, а также взрослые) - должны были вспомнить то, что было изображено на предложенных им картинах: цвет волос людей, одежду, количество предметов и так далее . А.С. Лаппо- Данилевский, которого более интересовали показания об объектах, следующих во времени, то есть последовательность происходивших событий, считал, что именно они самые важные для историка и отметил в этом плане ограниченность

418

исследования своего немецкого коллеги , хотя мы не можем полностью согласиться с российским исследователем. На первый взгляд, для историка важна последовательность событий, что, конечно, справедливо, но все же история не состоит только из временных изменений, она охватывает все сферы жизни, также и материальные объекты, достоверное описание которых тоже играет важную роль для исторической картины. Поэтому опыты немецкого психолога все же имеют важное значение. Сам В. Штерн вообще не считал своей целью применить результаты своих экспериментов к области истории. Как пишет немецкий психолог: «Теперь мы ставим своей задачей дать новой исследовательской области [экспериментальной психологии - М.В.] прочное теоретическое основание»^[385]. Поэтому совершенно очевидно, что автор не уделял внимание показаниям, более интересующим историка. Но А.С. Лаппо- Данилевский увидел дальнейшие возможные пути развития психологии, которые могли бы быть успешно применены в области истории.

Интерпретация А.С. Лаппо-Данилевским идей его немецкого коллеги не всегда строго соответствует тому, о чем пишет В. Штерн. В ряде случаев мысли психолога кажутся выдернутыми из контекста и их смысл несколько искажен. Это не ограничивается только уже рассмотренным нами смешением А.С. Лаппо- Данилевским возрастных групп испытуемых и отнесения результатов экспериментов с детьми к психологии взрослых. Так, российский историк пишет: «Судя по наблюдениям над современными детьми школьного возраста, человек больше интересуется “бытием и небытием”, чем свойствами или отношениями и т. п.; он обнаруживает гораздо больше интереса к людям и их действиям, чем к вещам, их признакам и соотношениям и т. п.»^{[386] [387]}. А теперь обратимся к исследованию В. Штерна и посмотрим, к каким выводам приходит он.

В ходе своих экспериментов В. Штерн пытался выяснить, что же в показаниях людей является более достоверным, а что менее. Он разделил содержание свободных сообщений на семь групп: вещи, люди, поступки и состояния людей, пространственное, признаки (кроме цвета), цвет, числа, - в которые свободно систематизируются все показания без исключения . Далее психолог, изучив степень надежности показаний по каждой из этих категорий, на основе полученной информации выясняет, какие из них являются более достоверными, а какие менее. Таким образом, В. Штерн приходит к следующим выводам: «Личные категории являются более достоверными, чем вещественные.

Из «оптических» (воспринимаемых зрительно) факторов наименьшего доверия заслуживают данные о цвете, в то время как показания о месте содержат довольно большую степень верности. Сведения о числах являются в достаточной

422

степени достоверными» .

На основании проведенного на семилетних детях эксперимента, немецкий психолог заключил, что в этом возрасте дети называют только людей и вещи, но совершенно бессвязно. Несущественные показания либо не упоминаются вовсе (у девочек), либо очень скудно (у мальчиков). Их интересуют не признаки и отношения объекта, а то, что этот объект является субстанционально существующим. В первую очередь внимание привлекают люди, уже потом вещи . Итак, во-первых в данном случае речь идет не о всех детях школьного возраста, а о семилетних детях, то есть учениках начальной школы. Для В. Штерна вообще характерно деление испытуемых групп не только по возрасту, но и по принадлежности к определенному звену школы: младшим классам, средним классам и старшим классам, а также психолог упоминает семинаристов. Соответственно возраст учеников во всех четырех группах будет примерно одинаковым для ее представителей: в начальной школе - примерно семь лет, в средней школе - десять лет, в старшей школе - четырнадцать лет, в семинарии - девятнадцать лет. Таким образом, в рассматриваемом нами случае В. Штерн различал четыре возрастные группы, в то время как А.С. Лаппо-Данилевский их все объединил, или, по крайней мере, недостаточно четко обозначил их разделение.

В ходе своего исследования В. Штерн пришел к выводу, что содержание свидетельских показаний проходит ряд определенных, более или менее четко выделяющихся стадий развития, которые последовательно связаны друг с другом. Они зависят от возраста детей. Первая стадия, как раз о ней шла речь ^{[388] [389]} выше, - стадия субстанции - присуща детям семи лет. Вторая стадия - стадия действия - проявляется у детей десяти лет. Она не вытесняет предыдущую, а дополняет ее показания. На этой стадии интерес представляет действие . Третья стадия - стадия качества и отношения - наблюдается у девочек высшей школы и у мальчиков средней школы. Здесь присутствуют показания о цвете и другие признаки, данные о пространстве и количестве. У мальчиков старших классов преобладают пространственные показания над качественными: признаками и цветом, и только у семинаристов обе эти качественные категории получают наибольшее развитие. Находясь на различных стадиях, ребенок задает различные вопросы: в субстанциональной стадии он спрашивает себя: «кто это был?», в стадии поступков: «что случилось?», в стадии отношений: «где?» и в стадии качества: «какой?»^{[390] [391]}. Таким образом, стадии содержания свидетельских показаний связаны, в первую очередь, с возрастом ребенка. А.С. Лаппо- Данилевскому следовало бы указать это важное возрастное дополнение. Идеи В. Штерна лучше было бы сформулированы следующим образом: семилетний ребенок больше интересуется «бытием и небытием», чем свойствами или отношениями, ученики средней школы проявляют гораздо больше интереса к людям и их действиям, чем к вещам, их признакам и соотношениям, которые, в свою очередь, относятся уже к следующей стадии развития содержания показаний.

В рамках рассуждения А.С. Лаппо-Данилевского (на основе экспериментов В. Штерна) о том, что в показаниях может быть правдиво, а что нет, следовало бы в первую очередь соотнести группу свободных сообщений (напомним, это вещи, люди, поступки и состояния людей, пространственное, признаки (кроме цвета), цвет, числа) с возрастом ребенка, а также в некоторых случаях учитывать его пол. Выводы В. Штерна таковы. Если опрашивают семилетнего ребенка, то, скорее всего, он наиболее достоверно сообщит данные о персонах и вещах. Объяснить их связь ему может быть проблематично. Если ребенку примерно десять лет, то события, рассказанные им, то есть то, что происходило, будут, вероятно, соответствовать реальности. О месте и о признаках наиболее достоверно расскажут дети старшего возраста - ученики старшей школы и семинарии.

А.С. Лаппо-Данилевский ссылается на данную мысль В. Штерна, но вставляет ее в искаженном виде в свое рассуждение об истинности показаний и степени недостоверности определенных данных, применяя это ко всем людям и забывая, что психология детей отличается от психологии взрослых и мы не можем их ставить на один уровень. Таким образом, в данном случае рецепция взглядов немецкого психолога А.С. Лаппо-Данилевским приняла искаженную форму. В силу неточности восприятия мыслей В. Штерна российский историк неправомерно включает их в контекст своих рассуждений. Немецкий психолог утверждает, что «основное значение-анализа содержания показаний проявляется только при учете половых, возрастных и индивидуальных различий сообщающего»^[392]. То есть возраст свидетеля играет важную роль. А если мы перенесемся в область истории, то с показаниями детей исследователи сталкиваются намного реже, чем с показаниями взрослых.

С чем же могло быть связано такое несоответствие? Предположить, что А.С. Лаппо-Данилевский неверно перевел или неверно понял идеи В. Штерна, сложно. Во-первых, российский историк читал многие научные труды на языке оригинала, в том числе и более трудные теоретические работы. Во-вторых, А.С. Лаппо-Данилевский отсылает читателя не только к тем страницам в исследовании В. Штерна, где идеи лишь обозначены, но и ко всей главе, в которой немецкий психолог подробно рассказывает о проведенных экспериментах, приводит примеры из своей исследовательской практики, а также делает заключительные выводы, которые, следует заметить, также имеют некоторые расхождения с приведенными российским историком мыслями.

Возможно, несоответствие связано с психологическим процессом рецепции, в ходе которого А.С. Лаппо-Данилевский воспринял идеи В. Штерна «более удобным» для себя образом. Насколько осознанно протекал данный процесс, мы не знаем, но все-таки сложно представить, что исследователь, разрабатывающий методы работы с источниками и их критику, мог допустить такую неточность. Но не следует также забывать, что А.С. Лаппо-Данилевский работал с оригинальным источником, а восприятие иностранных текстов может отличаться от восприятия текстов, написанных на родном языке: вероятность неправильного, неточного или более желательного перевода существует, причем это может происходить неосознанно.

Или же можно предположить, что А.С. Лаппо-Данилевский пошел дальше и, исходя из исследования В. Штерна, заключил, что дети в первую очередь воспринимают то, что им важно: то есть в семилетнем возрасте ребенку важнее, кто этот человек, чем то, что этот человек делает. Именно поэтому ребенок лучше запоминает персону, а не ее действие. Это же А.С. Лаппо-Данилевский решил отнести уже ко взрослым людям.

На основе результатов своего исследования В. Штерн заключает, что принципом развития свободных сообщений является практично-личное соотношение ценности (praktisch personliche Wertbeziehung), то есть то, что для сообщающего имеет более практическое значение. Так, практически важные показания о месте проявляются у детей в более раннем возрасте, чем показания о цвете, важные более эстетически, чем практически^[393]. В. Штерн говорит о возрасте, о том, как развиваются показания в зависимости от того, сколько человеку лет. Также в рамках своих построений В. Штерн приводит пример того, как люди описывают картину. «Из всей полноты содержания человек концентрирует свое внимание и интерес на чем-то одном, на одной группе, что впоследствии становится ядром его показаний, вокруг которого он формирует что-то уже из другой группы, но достаточно скудно» . Эта группа, включающая бытие и действия людей, по мысли В. Штерна, относится к практической реальности (praktischen Realitat), то есть главную роль также играет практическое значение. А.С. Лаппо-Данилевской в своих построениях так же говорит о том, что ценно для свидетеля, что имеет для человека большое значение, и разделяет элементы описываемой свидетелем картины на важные и второстепенные^{[394] [395] [396]}. Видимо, это ядро показаний, выделенное В. Штерном, по мнению А.С. Лаппо-Данилевского, и является наиболее достоверной информацией, в то время как дополнительные данные могут быть искажены. То есть в построениях обоих ученых одним из главных принципов отбора воспринимаемой свидетелем информации является ее важность или практическая ценность.

Итак, осмыслив данную часть исследования В. Штерна, российский историк следующим образом модифицировал его идеи. Во-первых, А.С. Лаппо- Данилевский утверждает, что человек запоминает более важные для него вещи и именно о них даются наиболее достоверные показания. Показания о второстепенных вещах могут иметь более низкую степень достоверности. Во- вторых, человек «больше интересуется “бытием и небытием”, чем свойствами или отношениями и т.п.; он обнаруживает гораздо больше интереса к людям и их

- 430

действиям, чем к вещам, их признакам и соотношениям» , а значит, такие показания, возможно, будут более соответствовать действительности. О зависимости показаний от возраста их дающего российский историк не говорит ничего, также не упоминая, что вывод о том, что свидетель запоминает в первую очередь людей, а потом уже вещи, В. Штерн сделал на основания исследования, проведенного на семилетних детях.

Рассуждая более широко о степени достоверности показаний свидетеля, А.С. Лаппо-Данилевский отмечает, что их достоверность зависит от «запаса чувственно воспринятого», на основании которого сообщающий и дает свои показания. Опираясь на исследования В. Штерна, российский историк отмечает, что этот запас зачастую превосходит данные, содержащиеся в сообщении свидетеля, «что не трудно заметить при сравнении самопроизвольных показаний в форме рассказа (Bericht) с показаниями, вызванными опросом свидетеля (Verhorsprodukt)»^[397]. На самом же деле немецкий психолог пришел к данным заключением не на основе сопоставления названных форм показаний (хотя это также присутствовало в его исследовании), а при отдельном рассмотрении каждого из них независимо от другого.

В ходе своего опыта В. Штерн показывал ребенку картинку, которую по правилам можно было разглядывать одну минуту, а потом просил испытуемого рассказать в свободной форме все, что он помнит и без посторонней помощи. Сначала ребенок рассказал, как могло бы показаться на первый взгляд, все, что запомнил. Но после того, как психолог задал вопрос: «Это все, что ты помнишь?» - испытуемый вспоминал еще детали. Затем В. Штерн повторил свой вопрос, и ребенок смог рассказать дополнительные подробности^[398]. То есть информация о воспринятом у ребенка хранилась, но он смог ее полностью воспроизвести только после нескольких попыток. То есть «запас чувственно воспринятого» был больше, чем данный в его показаниях изначально.

Глубокая или достаточная полнота содержания, которая находится в сообщении, - это по большей части, как полагает В. Штерн, результат сильной или достаточной самопроизвольности, более или менее сильной и самостоятельной деятельности воли. Такие сообщения отличаются хорошим качеством. По-другому дело обстоит с опросом. В нем всегда будет присутствовать, пусть и в разной мере, элемент принуждения. Хотя опрос и дает инструмент для получения сведений, он все же добывает их насильственно, содержа приказ: «Вспоминай!». Подобный случай упоминался нами выше, и, как уже было сказано, опрашиваемый даст скорее ложный ответ, чем вообще никакой. То есть при опросе вероятность получения неверного ответа повышается. В. Штерн в рамках своего исследования выяснил, что спровоцированное при опросе стремление дать конкретный ответ было настолько велико, что установка дать верный ответ постоянно нарушалась. На

-433

два правильных ответа приходился один неправильный .

Немецкий психолог сравнивает названные выше формы показаний (в виде свободного рассказа и вызванных опросом свидетеля) для того, чтобы выяснить, какая из них имеет большую достоверность, а какая - меньшую, а не для того, чтобы выяснить, насколько запас «чувственно воспринятого» превосходит «данные сообщения свидетеля». Об уровне достоверности разных форм показаний А.С. Лаппо-Данилевский упоминать не стал, но модифицировал другие построения немецкого психолога. И хотя прямой ссылки на то, что это идеи В. Штерна, у российского историка нет, некоторые фразы очевидным образом напоминают результаты исследования немецкого психолога, тем более что рассуждения следуют в этом же абзаце. Однако цепочка мыслей российского историка ведет уже в ином направлении.

Во-первых, А.С Лаппо-Данилевский рассуждает о заинтересованности дающего показания в том факте, который он воспринимает: «В самом деле, субъект в качестве свидетеля может обладать таким знанием [фактической истиной - М.В.] если он [субъект - М.В.] хотя бы в некоторой мере интересуется тем фактом, который он воспринимает, с теоретической, а не с практической точки зрения, т. е. инстинктивно или сознательно питая некоторый интерес к факту, все же, однако, не “заинтересован” в нем, наблюдает его, но не участвует в его совершении или, участвуя в нем, принимает во внимание свое участие в нем лишь для того, чтобы лучше понять то, что произошло, а не для того, чтобы подвергнуть происшедшее более или менее субъективной оценке»^{[399] [400]}.

О подобном пишет и В. Штерн: «Те элементы, что разглядывались с наибольшим интересом, будут лучше и четче восприняты, а те, что было отмечены неосознанно или не вызвали особого интереса, - будут лишь нечетко упомянуты или вообще никак»^[401]. Но в отличие от немецкого психолога А.С. Лаппо-Данилевский имеет в виду совсем другое: он говорит о теоретическом и практическом интересе (здесь также нельзя путать с тем, что в подобных случаях подразумевает В. Штерн) и о том, что человек может сообщать фактическую истину при наличии первого, а не второго. Под практическим интересом подразумевается заинтересованность в факте, желание подвергнуть свершившееся событие субъективной оценке^{[402] [403]}. Напомним, что в исследовании немецкого психолога тоже фигурирует понятие практического интереса, практично-личностного соотнесения с ценностью (praktisch personliche Wertbeziehung) , но здесь имеется в виду нечто другое. То, что для сообщающего имеет более практическое значение, что более важно для него с точки зрения практичности, запоминается лучше, чем эстетическое.

Таким образом, в ходе рассуждений А.С. Лаппо-Данилевского фигурируют понятия, предложенные В. Штерном, но в них вложен иной смысл. Мысли российского исследователя можно было бы сформулировать, не используя понятий, схожих с понятиями В. Штерна, следующим образом: если у свидетеля есть личная заинтересованность, то велика вероятность дачи искаженных показаний, которые будут соответствовать его интересам. В данном же случае, особенно после ссылок на работу В. Штерна, схожие понятия обоих исследователей смешиваются и представляют в конечном счете путаницу.

Итак, подведем итог. На основе работ В. Штерна А.С. Лаппо-Данилевский делает следующие важные для исторического исследования выводы. Человек лучше запоминает то, что является для него более важным, поэтому в данном случае показания могут быть более достоверными. Такое возможно лишь при условии, что у свидетеля нет личного интереса в искажении сообщаемой информации.

Человек лучше запоминает не вещи и их признаки, а людей и их действия.

Показания зависят и от формы, в которой они даются: это может быть свободный рассказ или опрос. В первом случае влияния на сообщающего не оказывается, он сам рассказывает то, что запомнил. Во втором случае элемент давления всегда присутствует. Допрашивающий оказывает влияние на допрашиваемого. «Безобидных» вопросов, то есть тех вопросов, которые не оказывают действия на допрашиваемого, не существует. Влиять на ответ может множество факторов: постановка вопроса, интонация этот вопрос задающего, его жесты.

В исторических показаниях могут содержаться ошибки, сделанные неосознанно, даже когда цель сфальсифицировать данные не стояла. Поэтому к сообщениям о числах (количестве) и цвете надо относиться особенно критически.

Женщины менее забывают, но более искажают, чем мужчины. Но на этом половое (а также и возрастное) разделение дающих показания российским историком заканчивается. А.С. Лаппо-Данилевский не упоминает, что не только пол, но и возраст играют важную роль в восприятии событий и их последующем воспроизведении, как это доказал В. Штерн. О зависимости показаний от возраста их дающего российский историк не говорит ничего. Вообще А.С. Лаппо-Данилевский не всегда сообщает, что те или иные исследования проводились на детях, а не на взрослых людях, а также зачастую смешивает эти возрастные категории, применяя результаты исследования первых к поведению последних. То есть результаты опытов на детях он часто переносит на психологию взрослых. А.С. Лаппо-Данилевский не проводит возрастного разграничения и между группами детей. В. Штерн не раз повторял, что отличия наблюдаются (достаточно вспомнить примеры восприятия и показаний детей

семи, десяти, четырнадцати и девятнадцати лет), а прогресс возраста имеет очень

438

характерное психологическое значение .

Иногда А.С. Лаппо-Данилевский приводит выводы В. Штерна не полностью, но выборочно, избегая важных выводов (вспомним пример, когда российский историк перечисляет влияние поведения допрашивающего на допрашиваемого и не упоминает такой важный фактор влияния как авторитет первого). Иногда отбор российским историком выводов немецкого психолога остается недостаточно понятным. Наблюдения и выводы могут упоминаться отрывочно, включать в себя только начало, а конец может отсутствовать, хотя ссылки на оригинал, данные А.С. Лаппо-Данилевским, в конечном итоге проясняют ситуацию. Конечно, не будем забывать, что мы рассматриваем обширную работу по методологии истории, и уделить большое внимание психологии не представлялось возможным, но все же отрывочные данные не всегда передают истинный смысл выводов В. Штерна, в чем мы убедились на примерах, рассмотренных выше.

В рамках работы с исследованием В. Штерна российский историк применяет к своему построению не только доказанные им выводы. Иногда А.С. Лаппо-Данилевский заимствует примеры у своего немецкого коллеги, видоизменяя их, но сохраняя вложенный немецким психологом смысл, и таким образом создавая свои собственные, ярко иллюстрирующие его мысли. Таким образом, рецепция построений В. Штерна А.С. Лаппо-Данилевским протекает не только в форме идей, но и примеров.

Если говорить о том, в какую сторону должна развиваться психология для того, чтобы достижения данной науки были еще более полезны истории, то А.С. Лаппо-Данилевский считает, что необходимо исследовать механизмы дачи показаний об объектах, следующих во времени, так как, по его мнению, они являются самыми важными для историка. В. Штерн же в своем исследовании изучал описательные показания, данные при осмотре картин. От нас, на ^[404] основании данного исследования, хотелось бы добавить, что необходимо все- таки четко разграничивать психологию детей и психологию взрослых, а также разработать более четкий инструментарий для работы с последней.

Рецепция А.С. Лаппо-Данилевским идей В. Штерна выглядит двояким образом и не может быть оценена однозначно. С одной стороны, становится понятной необходимость применения исследований по психологии в исторической работе: история и психология связаны между собой. Многие показания, уровень их достоверности могут быть объяснены с точки зрения психологии. Они даются людьми, восприятие которых может быть субъективно, оно индивидуально и может зависеть уже от пола человека, его возраста, а также других факторов. Достижения этой науки дают историку новый инструментарий при работе с показаниями свидетелей, их критике и оценке. Уже в начале XX века становится ясным, что история невозможна без психологии и необходимо учитывать достижения в области данной науки, которые могут быть очень полезными для истории.

С другой стороны, выводы В. Штерна в некоторых случаях использованы

A. С. Лаппо-Данилевским довольно поверхностно, им взято лишь то, что удобно для его построения, поэтому могут возникнуть вопросы в правомерности такого их использования. Но не будем также забывать о разных целях исследователей:

B. Штерн изучал восприятие и его интересовала только область психологии, А.С. Лаппо-Данилевский же не только использовал выводы В. Штерна для обоснования своих построений уже в области истории, но и на основе рецепции идей немецкого ученого, применяя и развивая некоторые из них в исторической сфере, далее выстраивал свою концепцию. Применение психологии к построениям по методологии истории сделало работу А.С. Лаппо-Данилевского более глубокой и открыло новые возможности междисциплинарного взаимодействия данных наук.