САМОСУД В РУССКОЙ ДЕРЕВНЕ

Специальных исследований, посвящённых самосудам в дореволюци­онной и советской историографии, практически нет. Определить роль са­мосуда в жизни деревни пытались исследователи народных обычаев.

Согласно нормам обычного права, самыми тяжкими преступлениями в деревне являлись: поджог, конокрадство, воровство. В крестьянском представлении кража считалась более опасным и вредным преступлени­ем, чем преступления против веры, личности, семейного союза и чистоты нравов. Потерпевший рассматривал кражу его зерна или его коня как по­кушение на него самого вопреки официальной трактовке такого рода пре­ступлений уголовным кодексом. Из всех имущественных преступлений самым тяжким в селе считалось конокрадство. Конокрадство, по мнению крестьян, преступление более опасное, чем воровство, исключая кражи церковных денег и утвари. Стоит ли говорить о том, что потеря лошади вела к разорению крестьянского хозяйства. Крестьяне сознавали, что не­возможно сидеть, сложа руки ввиду грозящей опасности остаться без ло­шади. Мужик полагал, раз преступление направленно против него лично, то и наказание должно быть прямым и непосредственным.

Факты самосуда над конокрадами были отмечены большинством до­революционных исследователей русской деревни. Священник села Пет­рушково Карачевского уезда Орловской губернии Птицын в сообщении 25 мая 1897 г. так описывал местный самосуд: «С ворами и конокрадами крестьяне расправляются по-своему и могут убить совсем, если вовремя пойман, а увечья часто бывают таким людям». К конокрадам, застигну­тым на месте преступления, крестьяне были безжалостны. Сельский обы­чай требовал немедленной и самочинной расправы над похитителями ло­шадей. Вот некоторые примеры таких самосудов. В д. Танеевке Обоян- ского уезда Курской губернии «крестьяне как-то гнались за вором, ук­равшим лошадь и, поймав его в лесу, убили». Житель с. Казинки Орлов­ского уезда той же губернии В. Булгаков 30 июня 1898 года сообщал в Этнографическое бюро: «Крестьяне с конокрадами поступают очень жё­стко, если поймают с лошадьми. Доносят начальству они редко, а боль­шей частью расправляются самосудом, т.е. бьют его до тех пор, пока он упадет полумёртвым». В малороссийских селениях Рыльского уезда Кур­ской губернии пойманному конокраду в задний проход вставляли ключку (крючок, которым дергали сено из стога) или же, раздев донага, привязы­вали в лесу к дереву на съедение комарам. Этнограф Е. Т. Соловьев в сво­ей статье о преступлениях в крестьянской среде (1900 г.) приводит при­меры, когда пойманным конокрадам вбивали в голову гвозди и загоняли деревянные шпильки под ногти. Единственное, что могло спасти коно­крада или поджигателя от смерти - это самооговор в убийстве. По юриди­ческим обычаям, крестьяне считали себя не вправе судить за грех (т.е. убийство) и передавали задержанного в руки властей.

Решение о самосуде принималось, как правило, на сходе, домохозяе­вами 35 - 40 лет во главе со старостой. Приговор выносился втайне от местных властей, чтобы они своим вмешательством не препятствовали расправе.

Не менее жестоко в деревне расправлялись и с поджигателями. По­жар для деревянных строений села был поистине страшным бедствием. Последствием огненной стихии являлось полное разорение крестьянского хозяйства. Поэтому жители села не церемонились с теми, кто пускал «красного петуха». Если поджигателя задерживали на месте преступле­ния, то его жестоко избивали так, что он умирал. По сообщению коррес­пондента «Тамбовских губернских ведомостей» (1884) в селе Коровине Тамбовского уезда крестьянина, заподозренного в поджоге, привязали к хвосту лошади, которую затем несколько часов гоняли по полю. Традиция крестьянского самосуда отличалась особой устойчивостью. Используя сами разрушительную силу огненной стихии в борьбе с ненавистным по­мещиком, крестьяне были непримиримы к тем, кто поджигал избы и иму­щество. В 1911 году, по сообщению в департамент полиции, в с. Ростоши Борисоглебского уезда Тамбовской губернии был избит и брошен в огонь крестьянин Пастухов, задержанный местными жителями за поджог риги.

Решительно крестьяне расправлялись и с ворами, застигнутыми на месте преступления. Автор обзора об обычаях крестьян Орловской губер­нии в конце XIX в. писал, что «преступникам мстят, только захвативши на месте преступления, - бьют, иногда и убивают до смерти. Бьют все, как хозяин, так и соседи». В декабре 1911 г. в департамент полиции МВД по­ступила информация о том, что «в с. Никольском Богучарского уезда Воро­нежской губернии совершён самосуд над тремя крестьянами за кражу со взломом из амбара. Один преступник убит, другой искалечен, третьему удалось бежать. За самосуд арестовано шесть крестьян». Самосуд был не только результатом эмоционального всплеска, проявлением коллективной агрессии, т. е. непосредственной реакцией на произошедшее преступление, но и действием, отсроченным во времени, не спонтанным, а обдуманным. В с. Троицком Новохоперского уезда Воронежской губернии 13 апреля 1911 г были задержаны крестьяне Митасов и Попов, укравшие на мельнице рожь и муку. При конвоировании задержанных толпа крестьян пыталась отбить их у стражников для учинения самосуда над ворами. Вмешательство со сторо­ны власти воспринималось крестьянами как досадное препятствие, могущее помешать справедливому возмездию.

Самосуд являлся не просто личной расправой потерпевшего, в наказа­нии участвовали и другие члены общины.

Крестьяне были убеждены в своём праве вершить самосуд, и при та­ких расправах они не считали убийство грехом. Убитого самосудом об­щество тайком хоронило, зачисляя его в список без вести пропавших. Су­дебные власти пытались расследовать факты самосудов, ставшие им из­вестными. Все усилия полиции выяснить обстоятельства произошедшего, найти преступника, как правило, были безрезультатны. Определить ви­новного было весьма затруднительно, по причине того, что на все вопро­сы следователя крестьяне неизменно отвечали, что «били всем миром», или говорили: «Да мы легонько его, только поучить хотели.

Самосуду в деревне подвергали неверных жён и распутных девок. По народным понятиям разврат являлся грехом, так как он задевал честь се­мьи (отца, матери, мужа). Гулящим девкам отрезали косу, мазали ворота дёгтем, завязывали рубаху на голове и по пояс голыми гнали по селу. Ещё строже наказывали замужних женщин, уличённых в прелюбодеянии. Их жестоко избивали, затем нагими запрягали в оглоблю или привязывали к телеге, водили по улице, щёлкая по спине кнутом.

Особой категорией сельских самосудов следует признать самочинные расправы, учинённые на почве суеверия. Во время деревенских бедствий, будь то мор или эпидемия, на сельских колдунов и ворожеек указывали как на причину постигших несчастий. И они становились жертвой крестьян­ской мести. Как свидетельствуют документы самосудов над колдунами, завершавшихся убийствами, происходило много. Крестьяне хорошо пони­мали, что в этом вопросе они не могут надеяться на официальный закон, который не рассматривал колдовство как преступление. Неудовлетворён­ные таким положением вещей селяне брали инициативу в свои руки. В на­родных представлениях убить колдуна не считалось грехом. Информатор из Орловского уезда А. Михеева сообщала: «Убить колдуна или сжечь его, мужики даже за грех не считают. Например, жила одна старуха, которую все считали за колдунью. Случился в деревне пожар, мужики приперли её дверь колом, избу обложили хворостом и подожгли».

Другими служителями сатаны, как считали в деревне, были ведьмы. Жители села были убеждены, что ведьмы портили людей, изводили ско­тину. Порча производилась посредством собранных в ночь Ивана Купалы трав наговорами на еду и питьё. Человек, на которого навели порчу, начи­нал чахнуть или делался «припадочным», или начинал «кликушество­вать». Только сглазом можно было объяснить, почему вдруг корова пере­стала доиться или молодая девушка «таяла» на глазах. Повсеместно ведьм считали виновницами летних засух и неурожаев. В с. Истобном Нижнеде- вицкого уезда Воронежской губернии в начале XX в., крестьяне чуть не убили одну девушку, которую подозревали в ворожбе. Девка эта яко бы ходила голая по селу и снятой рубахой разгоняла тучи. Вмешательство местного священника спасло несчастную от расправы.

За менее тяжкие преступления, такие как кража одежды, обуви, пи­щи, воров в селе подвергали «посрамлению». Обычное право предусмат­ривало наказания вовсе не известные официальному законодательству. Одно из таких - обычай срамить преступника, т.е. подвергать его публич­ной экзекуции, унижающей его честь и достоинство. Крестьяне объясняли существование этого обычая тем, что «сраму и огласки более всего боят­ся». Такая форма самосуда носила, прежде всего, демонстрационный ха­рактер. Символикой и ритуалом «вождения» вора община показывала свою власть и предупреждала жителей деревни, что в случае воровства кары не избежит никто. По приговору сельского схода уличённого вора, порой нагишом, с украденной вещью или соломенным хомутом водили по селу, стуча в вёдра и кастрюли. Во время такого шествия по селу каждый желающий мог ударить преступника. Били по шее и в спину, чтобы истя­заемый не мог определить, кто их наносит. После такого публичного на­казания вора сажали в «холодную», а затем передавали в руки властей. С этой же целью, «для сраму», применялись общественные работы. Жен­щин заставляли мыть полы в волостном правлении или принародно мести улицы на базаре. В селе Новая слобода Острогожского уезда Воронеж­ской губернии мать и дочь за дурное поведение очищали слободскую площадь от навоза. Мужики, в качестве наказания, исправляли дороги, чинили мосты, копали канавы.

Коллективные расправы над преступником в ходе самосуда выступали действенным средством поддержания сельской солидарности. Община ре­шительно пресекала споры, проявление вражды между односельчанами, т.е. всё то, что могло разрушить социальные связи и общности действий. Уча­стие селян в самосудах служило и возможностью выхода энергии агрессии, затаённой вражды. Мирской приговор, предшествующий самосуду, прида­вал, в глазах крестьян, самосуду законную силу и делал месть со стороны жертвы маловероятной. В этом следует видеть одно из проявлений коллек­тивистских начал общинного сознания.

4.3.