7. Принудительное переселение в деревни в Танзании: эстетика и миниатюризация.

Кампания по организации деревень уджамаа в Танзании с 1973 г. до 1976 г. была грандиозной попыткой прикрепления большинства сельского населения к постоянному месту жительства в деревнях, планировка которых, дизайн жилищ и местные экономические структуры частично или полностью разрабатывались правительственными чиновниками из центра.

Если проанализировать множество других случаев крупномасштабных переселений, получаться почти такие же результаты. В танзанийском примере важную идеологическую роль играют китайская и российская модели (как и марксистско-ленинская риторика), но не следует представлять себе, что они были единственными источниками вдохновляющих идей при проведении в жизнь такого рода схем2. Можно также исследовать массовые принудительные перемещения людей при политике апартеида в Южной Африке, которые были гораздо более жестокими и экономически разрушительными.

В отличие от советской коллективизации танзанийская виллажизация не была задумана как тотальная война с сельским населением. Ньерере настоятельно предостерегал против использования административного или военного принуждения, указывая, что никого не следует заставлять силой, против желания, переезжать в новую деревню. Разрушения и жестокость программы Ньерере, какой бы трагичной ни была она для своих жертв, не могут стоять в одном ряду с разрушениями, причиненными Сталиным. Но даже имея это в виду, приходится признать, что кампания уджамаа была принудительной и часто жестокой. Кроме того, этот проект провалился как с экологической, так и с экономической точки зрения.

Даже в этой «более мягкой» версии авторитарного высокого модернизма заметны некоторые неистребимые черты фамильного сходства. И первая из них – логическая схема «усовершенствования». Как в «неусовершенствованном» лесу, образ общественной жизни в Танзании и способы поселения были недоступны для обозрения государством и препятствовали узко понятым государственным целям. Только радикальное упрощение картины поселений позволило бы государству приобщить население к таким благам цивилизации, как образование, медицина и чистая вода.

Однако вне этого второго критерия бюрократического управления лежит ещё одно, третье сходство, которое не имеет ничего общего с эффективностью. Я полагаю, что у программы виллажизации в Танзании (так же, как и у советской коллективизации) было мощное эстетическое измерение. Определённые визуальные представления о порядке и эффективности могли бы иметь важное значение в некоем первоначальном контексте, но здесь они были оторваны от своих истоков. Высокомодернистские планы часто блуждают в виде этакого сжатого визуального образа эффективности, представляющего собой не научные суждения, которые можно проверить, а квазирелигиозную веру в наглядный символ порядка. Как предположила Джекобс, эти символы могут восприниматься как реальное явление, как видимый глазом порядок. То, как выглядят предметы, становится более важным, чем то, как они работают и срабатывают ли они вообще; или, лучше сказать, допущение состоит в том, что если что-то выглядит правильно, то, в силу самого факта, оно и работает хорошо. Важность таких представлений проявляется в тенденции миниатюризации, то есть создания таких микросред насквозь просматриваемого порядка, как образцовые деревни, демонстрационные проекты, новые столицы и так далее.

В итоге, подобно советским колхозам, деревни уджамаа оказались экономическими и экологическими неудачами. По идеологическим причинам строители нового общества не обращали никакого внимания на местное знание и местные методы земледелия и скотоводства. Они также прошли мимо наиболее важного факта социального строительства: его эффективность зависит от доверия и сотрудничества реальных личностей. Если люди посчитают новое устройство жизни угрожающим их достоинству, их планам и представлениям, то будь оно трижды эффективно, они сумеют сделать его неэффективным.

Колониальное высокомодернистское сельское хозяйство в восточной Африке.

Колониальное государство не просто стремилось создать под своим контролем чрезвычайно ясную и отчетливую картину жизни – условием этой отчетливости было наличие серийного номера на всем и на всех.- Бенедикт Андерсон, Воображаемые сообщества

Колониальное правление всегда осуществляется в интересах колонизатора. В сельском обществе это обычно проявляется как стимулирование производства в интересах рынка. Для этого применяются разнообразные средства, такие, как подушный налог, выплачиваемый наличными или ценными культурами, поддержка частных плантаций и белых поселенцев, которые ими владеют. С периода Второй мировой войны и особенно после неё Британия обратилась к составлению планов крупномасштабных проектов развития колоний и привлечению требуемой для этой цели рабочей силы в Восточную Африку. Во время войны в порядке воинской повинности было мобилизовано почти тридцать тысяч разнорабочих для работы на плантациях (особенно на плантациях сизаля), но это были еще цветочки. Послевоенные проекты, хотя они часто и имели довоенные аналоги, были гораздо более претенциозны: грандиозный проект организации производства земляного ореха (арахиса); проекты производства различных сортов риса, табака, хлопка, разведения крупного рогатого скота, и, прежде всего, тщательно разработанные планы сохранения плодородия почвы, которые требовали определенных, строго регламентированных методов.

Наиболее основательным объяснением логики, лежащей в основе этих проектов «колониализма всеобщего благосостояния», является исследование Уильяма Бейнерта хозяйства соседнего Малави (в то время Ньясаленд)7. И хотя экология в Малави была другой, основные линии её аграрной политики мало отличались от принятых в других странах Восточной Африки, являющихся колониями Англии. Нас в данном случае больше всего поражает, до какой степени условия колониального режима подошли независимому и гораздо более законному социалистическому государству Танзания.

Отправной точкой колониальной политики была абсолютная вера в то, что чиновники считали «научным сельским хозяйством», и полный скептицизм относительно существующих аграрных методов африканцев. Как сказал один провинциальный сельскохозяйственный служащий в долине Чири: «У африканцев нет ни знаний, ни навыков, ни оборудования для диагностирования проблем эрозии почвы, при этом они не могут спланировать корректирующих мер, основывающихся на научном знании, и здесь, я думаю, мы правильно принимаем решения»8. И хотя мнение служащего было, без сомнения, совершенно искренне, нельзя не обратить внимание, что это мнение оправдывало значительность и полномочия аграрных специалистов перед простыми практиками.

Идя в ногу с плановой политикой того времени, специалисты стремились разработать тщательно продуманные проекты – «полную схему развития» и «всестороннюю схему использования земли»9. Но эти планы наталкивались на серьезные препятствия: трудно было навязывать подробный перечень изощренных мер использования земли населению, состоящему из земледельцев, хорошо знающих ограничения окружающей среды и уверенных в правильности их собственных методов ведения хозяйства.

Планирование нижней долины Чири по этим направлениям не было чисто научным упражнением, разъясняет Бейнерт. Разработчики проекта предложили набор технических решений в духе современного сельского хозяйства, из которых только очень немногие были оправданы в местных условиях. Кроме того, они предложили набор эстетических стандартов, которые явно были рождены на умеренном Западе и символизировали собой упорядоченное и производительное сельское хозяйство10. Разработчики старались воплотить то, что Бейнерт назвал «техническим представлением о принципиально возможном».

Они возводили заградительные насыпи и плотины на реках более низкого уровня, их воображение было почти художественным: они видели долину полей правильной формы, аккуратно окаймлённых грядами, между длинными и прямыми контурами дамб, расположенных ниже линии ливневых водооттоков и закрытых лесами. Эта была мечта о порядке прямоугольных очертаний, который сделает окружающую среду восприимчивой к управлению, содействующей техническому преобразованию и контролю над крестьянским сельским хозяйством и, возможно, такая мечта была согласована с их чувством запланированной красоты. Именно такое решение, по их мнению, сделало бы возможным правильное производство. Но, движимые техническими убеждениями и воображением, они были безразличны к результатам их вмешательства в крестьянское общество и культуру11.

Эстетический порядок, устанавливаемый в сельском хозяйстве или в лесном пейзаже, столь же хорошо распространялся на человеческие поселения12. Ряды образцовых деревень, расположенные равномерно вдоль прямоугольной сетки полей и связанных между собой дорогами, стали бы центрами технических и социальных служб. Сами поля выстраивались так, чтобы облегчить периодическое чередование засушливых земель, предполагаемое схемой. Фактически проект долины Чири являлся миниатюрной версией проекта управления ресурсами долины реки Теннеси, укомплектованной дамбами вдоль реки и участками, которые были отмечены для интенсивного капиталовложения в предприятия по переработке продуктов. Была разработана трёхмерная модель нового городка в соответствии с направлениями плана архитекторов, чтобы показать в миниатюре, как будет выглядеть весь проект в целом, когда он будет завершён13.

Эти планы людских поселений и использования земли в нижней долине Чири «почти полностью провалились». Провалы по своим причинам предвещали полное фиаско деревень уджамаа. Местные земледельцы, например, сопротивлялись общей колониальной инструкции по предупреждению эрозии почвы: сооружению заградительных насыпей. Как показали последние исследования, их сопротивление в местных условиях было вполне оправдано как экономически, так и экологически. Сооружения из гряд песчаной земли были неустойчивы, они способствовали образованию больших размытых оврагов в сезон дождей и были причиной быстрого высыхания почвы в засушливый сезон, что, свою очередь, способствовало атакам белых муравьёв на корни сельскохозяйственных культур. Потенциальные поселенцы отвергали строгую регламентацию их жизни по планам правительства, «образцовое поселение с коллективным ведением хозяйства» не привлекало добровольных мигрантов, его приходилось преобразовывать в государственные хозяйства по выращиванию кукурузы с использованием оплачиваемой рабочей силы. Запреты на ведение хозяйства на плодородных болотистых местах (dimba) отпугивали добровольцев. Позже чиновники признали, что они, а не крестьяне, ошибались в этом отношении.

Проект нижней долины Чири потерпел неудачу по двум основным причинам, являющимся решающими для нашего понимания пределов высокомодернистского планирования. Первая состоит в том, что проектировщики использовали модель сельскохозяйственного окружения, стандартизированную для всей долины. Именно это допущение позволило дать общее и, очевидно, долговременное указание о постоянном чередовании засушливых земель для всех земледельцев. Это указание было статическим решением в динамической и разнообразной среде, оно как бы замораживало ее. Крестьяне же, напротив, обладали гибким набором методов, зависящих от времени наступления и продолжительности наводнений, микроскопического состава местной почвы и так далее – методов, которые в определённом смысле были уникальны для каждого фермера, каждого участка земли и для каждого сельскохозяйственного сезона. Второй причиной неудачи было то, что проектировщики имели дело со стандартизированным образом самих земледельцев, полагая, что все крестьяне будут желать приблизительно одного и того же: одинакового набора культур, одинаковых методов работы и одинаковых доходов. Это предположение не считалось с такими ключевыми моментами, как размер и состав семьи, побочные занятия, распределение рабочей силы, а также потребности и вкусы, обусловленные культурой. У каждой семьи были свои ресурсы и свои цели, которые влияли на их сельскохозяйственную стратегию каждый год таким образом, какой не смог бы предусмотреть никакой, даже самый тщательный проект. Что касается проекта, то он нравился своим изобретателям как с эстетической точки зрения, так и по точности и последовательности, оцененной в своих собственных строгих параметрах. Однако проект опирался на своего рода муляжи социальной и физической окружающей сред, и это с самого начала обрекало его на неудачу. Одновременно, как это ни странно, продолжалось быстрое развитие поселений не по указке правительства – успешное, на добровольных началах и без какой-либо финансовой поддержки. Эти неорганизованные, стихийные, но более производительные поселения подвергались всяческим нападкам в силу своего незаконного положения на государственной земле и строго порицались – правда, без большого практического эффекта.

Плачевная неудача претенциозного проекта по организации производства арахиса в Танганьике сразу после окончания Второй мировой войны также поучительна как генеральная репетиция массовой виллажизации14. Это была совместная авантюра Объединённой Африканской компании (филиал Юнилевер) и колониального государства, в которой намечалось очистить не менее 3 миллионов акров земли от кустарника, обработать ее и получить более полумиллиона тонн арахиса для переработки в растительное масло на экспорт. Этот проект был задуман во время послевоенного прилива истовой веры в экономическое превосходство командной экономики на базе больших капиталистических фирм. К 1950 году, когда было очищено меньше десяти процентов площади этой земли, а орехов выросло не так много по сравнению с тем, сколько было посеяно семян, проект был заброшен.

Причин неудачи была масса. Выращивание арахиса – одна из немногих легендарных неудач, приводимых в качестве примера того, за что не следует браться развивающимся странам. По крайней мере, два из компонентов этого несчастья относятся и к провалу проекта в нижней долине Чири, и к более позднему провалу крупномасштабной виллажизации. Во-первых, проект был узко агрономичным и абстрактным. Для неизвестной территории применялись очень общие данные, например, для времени, необходимого для расчистки земли трактором; количества удобрений и пестицидов для получения планируемого урожая с акра земли и так далее. Не было никакой детализированной карты почв, прогнозирования осадков или топографической карты, а также не было предпринято никаких экспериментов. Полевая разведка была расписана не более, чем на девять недель, и большая часть ее производилась с воздуха! Общие данные оказались неимоверно ошибочными – потому, что они не учитывали особенности данного местоположения: глинистую почву, уплотнявшуюся в сезон дождей; нерегулярность ливней; болезни культур, для которых не было устойчивых к этим болезням разновидностей; неправильно выбранное оборудование для обработки почвы.

Второй предпосылкой, обусловившей неудачу проекта, была «слепая вера в механизмы и крупномасштабную операцию». У основателя проекта, Фрэнка Сэмюэла, был девиз: «Ни одна операция, для которой имеется механическое оборудование, не должна выполняться вручную»16. Сам проект по существу представлял собой полувоенную операцию, возможно, скроенную по образцу военных действий и разработанную так, чтобы она была технически автономной. Уровень абстрактности плана напоминает тот, который для советского колхоза по выращиванию пшеницы был разработан Уилсоном, Уэйром и Риггином в чикагском гостиничном номере в 1928 году (см. главу 6). Проект выращивания арахиса намеренно не принимал во внимание африканских мелких фермеров, по нему стремились создать колоссальное индустриальное хозяйство под европейским руководством. Проект мог бы отражать относительные цены, скажем, на равнинах Канзаса, но только не в Танганьике. Если бы он хоть как-то преуспел в выращивании арахиса, причем в любых количествах, его бы выращивали даже при чрезвычайно невыгодных условиях. Капиталистический высокий модернизм утопического типа, вдохновивший арахисовый проект, не лучше подходил Танзании, чем образ виллажизации и коллективизм социалистического производства, вдохновлявшие Ньерере.

Деревни и «усовершенствованное» сельское хозяйство в Танзании перед 1973 годом

Огромное большинство танзанийского сельского населения находилось, если говорить о доступности государственному взору и возможности присвоения продуктов труда, вне досягаемости государства. По приблизительным оценкам, 11 из 12 миллионов сельских жителей обитали «рассеянно» и автономно по всей территории. За исключением плотно заселённых областей в прохладной и влажной горной местности, где выращивалось и сбывалось на рынке значительное количество кофе и чая, большая часть населения занималась ведением хозяйства для собственного пропитания и пастбищным содержанием скота. Многое из того, что они могли продать, они предлагали на местных рынках, как правило, избегая государственного надзора и налогообложения. Цель колониальной государственной политики, а затем и независимого государства Танзания (вначале поддержанная Всемирным банком), состояла в собирании как можно большего количества населения в стабильные постоянные поселения и содействии тем формам сельского хозяйства, которые произведут больше прибавочной продукции для рынка и особенно для экспорта17. Принимала ли эта политика формы частного хозяйствования или формы обобществлённого сельского хозяйства, все равно обе эти стратегии были разработаны, как выразился Горан Хайден, чтобы «взять крестьян в плен»18. Конечно, националистический режим TANU был намного более разумным, чем его колониальный предшественник. Но не следует забывать, что многое в популярности TANU в сельских районах опиралось на инерцию сопротивления обременительным и принудительным аграрным инструкциям колониального государства19.

Как и в России, крестьянство воспользовалось преимуществами независимости во время междуцарствия, чтобы либо игнорировать политику, проводимую столицей, либо оказать ей неповиновение. Вначале основной целью Ньерере и TANU была виллажизация. Организация деревень преследовала, по крайней мере, три цели: организация общественных служб, создание более продуктивного, более современного сельского хозяйства и поддержка коллективных, социалистических форм кооперации. Ньерере подчеркнул важность деревенского образа жизни еще в 1962 году в своем торжественном обращении к парламенту Танзании при вступлении в должность.

Если кто-то спросит меня, почему правительство хочет, чтобы мы жили в деревнях, ответ будет простой: пока мы не сможем обеспечить себя сами всем необходимым, мы должны разрабатывать нашу землю и поднимать свой уровень жизни. Мы не сможем использовать тракторы, мы не сможем обеспечить школами наших детей, мы не сможем строить больницы или очищать питьевую воду, совершенно невозможно будет запустить небольшое сельское производство, вместо всего этого нам придётся продолжать жить в зависимости от городов во всех наших потребностях, и, если бы мы даже имели достаточное количество электроэнергии, мы ни за что бы не смогли бы доставить её каждой отдельной ферме20.

К 1967 году Ньерере тщательно разработал особый, социалистический аспект кампании по преобразованию деревенского уклада и изложил его в политическом документе, названном «Социализм и сельское развитие». Ему было ясно, что если развитие капитализма будет продолжаться по существующему образцу, то в Танзании в конечном счёте разовьётся класс состоятельных «кулаков» (русский термин, модный тогда в кругах TANU) – фермеров, которые превратят своих соседей в оплачиваемых разнорабочих. Деревни уджамаа (то есть социалистические кооперативы) построили бы сельскую экономику по-иному. «Мы здесь предлагаем,- разъясняет Ньерере, - уходить в Танзании от такого положения, когда существует нация индивидуальных производителей-крестьян, которые постепенно принимают стимулы и отношения капиталистической системы. Вместо этого мы постепенно должны стать нацией деревень уджамаа, где люди непосредственно сотрудничают небольшими группами, и где эти небольшие группы кооперируются вместе в объединённые предприятия»21.

Для Ньерере деревенский образ жизни, создание общественных служб, коллективное сельское хозяйство и механизация представляли единое неделимое целое. Распыленность фермеров не позволяла организовать их образование и медицинскую помощь им, они не могли обучаться методам современного сельского хозяйства, не могли даже просто сотрудничать, если сначала не переедут в деревни. Ньерере объявил: «Первое и существенно необходимое условие, которое надо выполнить, если мы хотим начать использовать трактора для сельхозработ, состоит в том, чтобы поселиться в правильных деревнях... Мы не сможем использовать трактора [если у нас нет деревень]»22. Прежде всего модернизация требовала концентрации физических лиц в стандартизированных подразделениях, которые государство могло бы обслуживать и которыми могло бы руководить. Нет ничего удивительного в том, что «электрификация» и «трактора», эти слова, символизирующие развитие, постоянно были в употреблении у Ньерере – так же, как и у Ленина23. Я полагаю, что здесь вводится в игру мощный эстетизм модернизации. Современное население должно жить в сообществах с определённой физической планировкой – и не просто в деревнях, а в правильных деревнях.

В отличие от Сталина Ньерере сначала настаивал на том, чтобы создание деревень уджамаа шло постепенно и было бы полностью добровольным. Он представлял себе, что несколько семей передвинут свои дома, чтобы быть ближе друг к другу, и засеют поблизости свои поля, после чего смогут основать коллективное хозяйство. Успех привлёк бы остальных. «Социалистические коллективы не могут быть установлены принуждением», - провозглашал он. Они «могут быть установлены только при согласии членов; задача руководства и правительства состоит не в том, чтобы принуждать к этому пути развития, а только объяснять, помогать и принимать участие»24. Позже, в 1973 году, увидев общее сопротивление виллажизации на правительственных условиях, Ньерере изменил своё мнение. К тому времени семена принуждения уже были посеяны как со стороны политизированной, авторитарной бюрократии, так и и в результате подчёркнутой убежденности Ньерере, что крестьяне не знают, что хорошо для них. Таким образом, после только что провозглашённого отрицания «насилия», Ньерере допускает, что «возможно – а иногда необходимо – настаивать на том, чтобы все фермеры в данном районе выращивали на определённой площади определённую зерновую культуру, пока они не осознают, что это создает для них более уверенную жизнь, тогда их не придётся принуждать выращивать её»25. Если же крестьян невозможно было убедить действовать в их же собственных интересах, тогда приходилось заставлять. Та же логика воспроизводится в отчёте Всемирного банка за 1961 г. в связи с первым пятилетним планом государства Танганьика. Этот отчёт был пронизан стандартной дискуссией века о необходимости преодоления привычек и предрассудков отсталого и упрямого крестьянства. В отчёте прозвучало сомнение, можно ли одним только убеждением добиться цели. Его авторы надеялись, что «социальное соревнование, сотрудничество и расширение общественных служб» преобразуют существующие отношения между крестьянами, но они грозно предупреждали, что там, «где стимулы, соревнование и пропаганда окажутся неэффективными, будет применяться давление или принудительные меры соответствующего вида»26.

В 1960-х годах появилось множество различных по типу сельских поселений с разными способами хозяйствования. Несмотря на их огромное разнообразие – некоторые были объединёнными предприятиями государства и иностранных фирм, некоторые были государственными или полугосударственными, а некоторые были прямо-таки народными предприятиями, – большинство из них было сочтено нерентабельными и было закрыто или по указу, или ввиду явной несостоятельности. Три аспекта этих способов ведения хозяйства кажутся особенно важными для того, чтобы понять, почему разразилась тотальная кампания виллажизации, начавшаяся в 1973 году.

Первым аспектом было стремление к созданию экспериментальных систем. Сам по себе такой подход имел смысл, так как политические деятели могли узнать перед осуществлением своих честолюбивых планов, что будет работать, а что нет. Однако многие такие проекты претворились в своеобразные демонстрационные хозяйства, поглощающие огромные количества дефицитного оборудования, фондов и персонала. Некоторые из этих дорогостоящих миниатюризаций прогресса и модернизации какое-то время поддерживалось. Один большой проект, в котором участвовало около трёх сотен поселенцев, сумел обзавестись четырьмя бульдозерами, девятью тракторами, вездеходом, семью грузовиками, кукурузной мельницей, электрическим генератором и кадрами, состоящими приблизительно из пятнадцати управленцев и специалистов, 150 разнорабочих и двенадцати ремесленников27. В некотором смысле это был показательный пример современного хозяйства, озабоченного тем, чтобы кто-нибудь не заметил его явную (и фантастическую) неэффективность и тот факт, что оно никак не соответствовало ситуации в Танзании.

Второй аспект, который послужил прообразом танзанийского эксперимента, был тот факт, что при однопартийном правлении, при традиции авторитарного администрирования и наличии диктатора (хотя и довольно великодушного)28, но стремящегося к успешным результатам, естественная бюрократическая неразбериха оказалась чрезмерной. Участки для новых поселений часто выбирались не в соответствии с экономической логикой, а просто при помощи нахождения «белых пятен» на карте (предпочтительно около дорог), где можно было выгрузить поселенцев29.

В район, расположенный к западу от озера Виктория, внезапно нагрянули член парламента и пять технических специалистов (1970 год), чтобы разработать четырёхлетний план (1970 – 1974) для всех деревень уджамаа этого района. Очевидно, они находились под большим давлением – они пытались угодить вышестоящим начальникам обещаниями гигантского подъёма в развитии и производстве, которые оказались «крайне нереалистичными и абсолютно вне пределов любого возможного развития сельского производства»30. Планы были опубликованы без каких-либо реальных консультаций, они были основаны на абстрактных предположениях относительно использования машин, рабочего времени, обработки почвы и новых методов взращивания растений – все это мало отличалось от арахисового проекта или советского колхоза, рождённого в чикагском гостиничном номере.

Наконец, там, где оказывалось самое большое давление, направленное на создание новых деревень, активисты и чиновники TANU не считались с предупреждением Ньерере о неприменении насилия. Поэтому, когда в 1970 году Ньерере решил, что всё население Додомы (склонный к засухе район в центральной Танзании) следует переселить в течение четырнадцати месяцев, чиновники развернули эту деятельность очень быстро. Рассчитывая на всеобщие горестные воспоминаня о голоде в районе в 1969 году, они дали понять, что только живущие в деревнях уджамаа в случае голода получат помощь. Тех же, кто уже жил в деревнях уджамаа, но с меньшим количеством семей, чем предусмотренный минимум (в 250 семей), часто вынуждали соединиться с другим поселением, чтобы достичь требуемого размера. Коллективные участки в новых поселениях были расположены согласно теории, как и трудовой распорядок и посевной план. В одном случае, когда в районе Додомы сельскохозяйственный чиновник потребовал, чтобы официальное решение об увеличении в одной деревне общественного поля до 170 акров (за счет поглощения прилегающих частных участков) было принято без всякого обсуждения, его выгнали с деревенского собрания, выразив таким образом редко встречавшийся открытый протест.За эторуководителю, который был на стороне деревни, запретили снова управлять ею ипоместили его под полицейский надзор, а председателя районного TANU, который тоже дружественно относился к этой деревне, сместили с поста и посадили под домашний арест. Пример с Додома предрекал возможный ход развития событий.

Чтобы не было никаких сомнений по поводу того, что виллажизация подразумевала центральный контроль, а не просто создание деревни и коллективное ведение хозяйства, была поставлена точка в назидательной судьбе Ассоциации Развития Рувума (RDA)31. RDА представляла пятнадцать коллективистских деревень, разбросанных на сотни миль друг от друга в Сонги, отдалённом и бедном районе юго-западной части страны. В отличие от большинства деревень уджамаа эти деревни были непосредственным созданием молодых местных активистов TANU. Они начали в 1960 году, намного раньше провозглашённой в 1967 году политики Ньерере создавать в каждой деревне свои собственные формы коллективных хозяйственных предприятий. Вскоре Ньерере выделил одну из деревень, Литова, объявив её местом, куда он мог бы посылать людей посмотреть сельский социализм в действии32. Её школа, мукомольный и рыночный кооперативы являлись предметами зависти для соседних деревень. Учитывая высокий уровень покровительства и финансовой поддержки, оказанной жителям, трудно сказать, насколько в действительности экономичными были их предприятия. Они, однако, предвидели объявленную Ньерере политику исключительно местного контроля и неавторитарного сотрудничества. Кроме того, крестьяне были независимы и смелы перед лицом государства. Одержав победу над многими местными партийными чиновниками и изучив деревенскую кооперацию на своём собственном опыте, они вовсе не собирались позволить втянуть себя в бюрократическую партийную рутину. Когда каждой семье в этих деревнях было дано задание вырастить по одному акру табака для огневой сушки – культура, которую они считали трудоёмкой и неприбыльной, – они открыто выразили протест через свою организацию. В 1968 году после визита высокопоставленных деятелей центрального комитета TANU организация RDA была официально запрещена, как незаконная, её имущество конфисковано, а функции переданы партии и чиновничьему аппарату33.

Отказ деревни подчиняться центральным партийным предписаниям оказался роковым для нее, несмотря на то, что это вполне соответствовало целям, провозглашенным Ньерере.

«Приказано жить в деревнях»

Своим указом от декабря 1973 года34 Ньерере закончил период виллажизации, отмеченный лишь спорадическими (но оттого не более правомочными) случаями насилия, и запустил государственную машину на принудительную всеобщую виллажизацию35. Каким бы сдерживающим ни было влияние его публичных осуждения использования силы, теперь оно свелось на нет и вполне проявилось желание партии и бюрократического аппарата поскорее получить те результаты, которые Ньерере и хотел получить. В конце концов, как объяснил Джума Мвапаху, чиновник, ответственный за принудительное поселение в районе Шиньянга, виллажизация была в интересах народа: «Операция 1974 года [плановые деревни] была целиком принудительной. Как доказывал Ньерере, переход был обязательным, «так как Танзания не могла сидеть сложа руки, видя, как большинство её людей стараются выжить. Поэтому государству пришлось принять на себя роль «отца», чтобы быть уверенным, что его народ выберет для себя лучшую, более обеспеченную жизнь»36. Новые деревни и коллективное сельское хозяйство были официальными приоритетами политики по крайней мере с 1967 г., но результаты разочаровывали. Теперь пришло время настаивать на проживании в деревне, заявил Ньерере, как на единственном пути, способствующем развитию и увеличению производства. Официальным термином, используемым после 1973 г., стало выражение «плановые» деревни (а не деревни уджамаа), по-видимому, чтобы отличить их как от деревень коллективного производства (уджамаа), потерпевших неудачу, так и от незапланированных поселений и ферм, где проживали танзанийцы.

Проводимая кампания называлась Операцией плановых деревень, вызывая в народном сознании образы военных операций. Так оно и было на самом деле. Оперативный план, уточнённый с помощью руководства, состоял из шести стадий: «обучить [или «политизировать»] народ, найти подходящий участок, проверить местоположение, запланировать деревню, чётко разграничивая землю, обучить должностных лиц методологии уджамаа и переселить людей»37. Эта последовательность действий была неизбежной и принудительной. Учитывая «cокрушительный» характер кампании, обучение людей вовсе не подразумевало их согласия; оно означало сообщение им факта, что они должны переехать и почему это в их интересах. Кроме того, темп был задан бешеный. Генеральная репетиция в районе Догома в 1970 году позволила планирующим командам затрачивать один день на деревню; при новой кампании планирующие органы стали даже малочисленнее.

Стремительный темп операции не был следствием только административной спешки. Планировщики чувствовали, что шок от переселения с молниеносной быстротой будет иметь удобный для их целей эффект. Переселение оторвало бы крестьян от их традиционной среды и связей и поставило в совершенно новые условия, где, как надеялись планировщики, их смогли бы без особого труда переделать в современных производителей, следующих инструкциям специалистов38. Конечно, в широком смысле целью принудительного переселения всегда является дезориентация и затем переориентация. Колониальные системы создания государственных хозяйств или частных плантаций, а также многие планы создания класса прогрессивных мелких фермеров-землевладельцев, действовали при допущении, что перестройка существующих порядков и окружающей трудовой обстановки существенно преобразует людей. Ньерере любил противопоставлять свободный и независимый ритм работы традиционных земледельцев с твёрдой и взаимообусловленной дисциплиной завода39. Плотно заселённые деревни с совместным производством подвигали бы танзанийское население по направлению к этому идеалу.

Понятно, что сельские танзанийцы отказывались переезжать в новые сообщества, спланированные государством. Их прошлый опыт, независимо от того, когда он был получен, до или после обретения независимости, давал им право на скептицизм. Как земледельцы и пастухи, они организовывали свои поселения и, во многих случаях, периодические передвижения, точно и отлаженно адаптируясь к зачастую скудной окружающей среде, исключительно хорошо им знакомой. Предписанное государством перемещение населения грозило уничтожить смысл этой адаптации. Выбором участков руководило административное удобство, а не экологические соображения; они часто оказывались вдали от топлива и воды, а численность населения часто превышала разумные возможности земли. Как предвидел один из специалистов: «Пока виллажизация не будет сопряжена с созданием мощной инфраструктуры для новой технологии, поддерживающей окружающую среду, переселение само по себе может привести к обратным результатам в экономическом смысле и разрушить экологический баланс, который поддерживается традиционным способом поселения. Центр поселения будет переполнен... людьми и домашними животными, это создаст эрозию почвы; овраги и пылевые вихри обычно появляются в таких ситуациях, когда человеческая инициатива внезапно перенапрягает возобновляемые возможности земли»40.

При сопротивлении населения и военно-бюрократической организации программы насилие было неизбежно. Почти все угрозы оказались универсальными. Тем, кто снова решился переехать, было объявлено, что продовольственная помощь будет оказана только тем, кто переедет мирно. Милиция и армия были мобилизованы для содействия транспортировке и принуждения к согласию на переезд. Людям говорили, что если они не разберут свои здания и не погрузят их на правительственные грузовики, власти просто снесут эти здания. Чтобы предотвратить возвращение домой этих насильственно перемещённых людей, многие дома были просто сожжены. Вот типичное описание студента из бедного района Кигома – таких сообщений тогда из Танзании поступало много: «Применялись сила и жестокость. Полиции и некоторым правительственным чиновникам были даны все полномочия. Например, в Катаназуза в Калинзи ... полиции пришлось применять силу. В некоторых местах, где крестьяне отказывались упаковывать свои вещи и садиться в грузовые автомобили Операции, их дома сжигались или сносились. Разрушение домов было засвидетельствовано в деревне Ньянге. Это было обычным делом для того времени. И крестьянам пришлось безоговорочно переехать. В некоторых деревнях виллажизация была очень грубой»41. Когда крестьяне осознали, что открытое сопротивление опасно и, скорее всего, бесполезно, они начали запасать всё, что могли, чтобы убежать из новых деревень при первой возможности42.

Такие продвинутые общественные службы, как поликлиники, водопроводная вода и школы предлагались только тем, кто переедет мирно. Иногда люди действительно переезжали спокойно, хотя и пробовали настаивать на письменном контракте с должностными лицами и требовать, чтобы новые обещанные им службы были организованы до ихпереезда. Очевидно, определённые стимулы были более типичны для ранней, добровольной стадии виллажизации, чем для поздней – принудительной. В некоторых же районах изменений произошло немного, чиновники там просто обозначили многие существующие деревни как запланированные и оставили их без изменений. Основанием для исключения служила как экономическая, так и политическая логика. Богатые, плотно заселённые области вроде района к западу от озера Виктория и Килиманджаро были в основном избавлены от политики виллажизации по трём причинам: фермеры там уже жили в густонаселённых деревнях, их непотревоженная производительность в отношении товарных культур была существенна для государственных доходов и экспорта, а часть населения, живущая в этих районах, представляла собой бюрократическую элиту. Некоторые критики предполагали, что чем больше была доля правительственных чиновников из некоторой области, тем позже (и несистематичнее) проводилась её виллажизация43.

Когда Ньерере узнал, насколько мало применялось убеждение и насколько широко была распространена жестокость, он выразил озабоченность. Он осудил отказ в компенсации крестьянам за их разрушенные хижины и указал, что некоторые чиновники перевезли людей в неподходящие места, где было недостаточно воды или пахотной земли.

«Несмотря на нашу официальную политику и все наши демократические установки, некоторые руководители не прислушиваются к народу,- признавал он. - Они находят, что намного легче просто указывать людям, что надо делать»44. Было бы «абсурдным ссылаться на эти случаи, как на типичные для виллажизации»45, не говоря уже том, чтобы отказаться от кампании вообще. Ньерере хотел, чтобы местные власти были хорошо информированы, были ближе к людям и более убедительны в проведении государственной политики. Он не хотел – так же, как и Ленин, – чтобы они шли на поводу людских желаний. Неудивительно – и в этом едины все источники, – что фактически все деревенские собрания проводились однотипными методами лекций, разъяснений, инструктажей, нагоняев, предупреждений и сообщений о перспективах. Объединенные сельские жители, как ожидалось, станут тем самым «ратифицирующим общественным органом» (по удачному определению Солли Фолка Мура), призванными от имени народа легитимизировать решения, принимаемые совсем в другом месте46. Весьма далёкая от народной легитимизации, кампания виллажизации создавала отчуждённое, скептически настроенное, деморализованное и не желающее сотрудничать крестьянство, которое еще обойдётся Танзании в огромную цену, и в непосредственно материальном смысле, и политически47.