Институциональная политика в деревне

Важнейшими институциональными факторами, воздействующими на деревню, были земельная, налоговая, ценовая и кооперативная политика государства^[211].

В типичном аграрном регионе, каковым являлась ЦЧО, форма землепользования и размер земельного надела играли определяющую роль в восстановлении крестьянского хозяйства.

законодательству большая часть земли оказалась в общинном

землепользовании. При этом крестьяне часто не знали, какие земли, на какой срок и в каком размере находятся в их пользовании. В итоге довольных переделом оказалось немного, тем более что прирезки получились небольшими. К тому же революция питала эгалитаристские иллюзии, и

крестьяне оставались в плену своих представлений о возможности справедливого всеобщего уравнения. Прецедент «черного передела» провоцировал нескончаемый черед ежегодных переделов земли внутри общины, несмотря на то, что государство противилось измельчанию крестьянских хозяйств. Неудовлетворенность землеустройством отягощалась общей проблемой малоземелья: вокруг земли создавался своеобразный ажиотаж. В результате ситуация в селе Редькино Песочинской волости

Орловского уезда была типичной. Как писала «Орловская правда» в 1923 г.,

212

там творится «полная анархия в землеустройстве» . Агроном Ерофееев в

1928 г. отмечал: «Бывают случаи, когда одна деревня едет пахать за 25 верст под окна другой деревни, а та приезжает пахать под окна первой». В Орловской губернии было обнаружение 5000 дес. неучтенной пашни, это при

213

том, что малоземелье было первой проблемой орловской деревни .

Господство общины обусловливало сохранение чересполосицы и дальноземелья, принудительный севооборот и выращивание потребительских экстенсивных культур, в основном зерновых.

-214

агротехнологий .

Широкое разворачивание землеустроительных работ было непосильной задачей для государства. Его попытки взять в свои руки ^{[212] [213] [214]}

регулирование переделов и законодательно ограничить их не дали сколько- нибудь эффективных результатов. Масштабы работы не соответствовали возможностям разоренного государства. Землеустройство замыкалось на межселенном уровне, не проникая вглубь отдельного сельского общества. Это быстро почувствовали крестьяне, в представлении которых землеустройство было не только одним из самых грандиозных мероприятий советской власти, но и отождествлялось с чуждым понятием «социализм». На это обратил внимание в 1924 г. будущий глава Наркомзема Я.А. Яковлев, записав отклики крестьян во время визита в Никольскую волость Курской губернии: «Сулили нам суцилизацию по всей России, а после сулили суцилизацию губернскую. Потом уездную, теперяча сулят волостную. А мы сумлеваемся. Землемеры за эту суцилизацию 20 вагонов хлеба требуют!»^[215]. Темпы хода землеустроительных работ были крайне медленными, и к концу нэпа они не дали никакого значимого результата. По данным Орловского Окружкома ВКП(б)(ноябрь 1928 г.) общая землеустроенность округа накануне вступления в ЦЧО составляла 44,5%^{[216] [217]}.

Арендные отношения, являвшиеся естественным регулятором земельного фонда в условиях рынка, в 1920-е годы были развиты слабо (в Орловской губернии- 5% удобной земли) и вызывались преимущественно несостоятельностью маломощных хозяйств.

217

потребителем наемного труда были общины (54,9%) . Нельзя не

согласиться с рассуждениями по этому поводу известного исследователя- аграрника Н.Л. Рогалиной: «Восстановление сельскохозяйственной

экономики и производственное освоение земли требовало развития крупнопосевных хозяйств товарного типа, углубления рыночных отношений, дальнейшей мобилизации земли в форме найма-сдачи, привлечения рабочей силы и средств производства. Однако нэповское законодательство рассматривало эти нормальные хозяйственные отношения как временные и вынужденные. Предполагалось, что как только восстановление произойдет,

аренда-найм средств производства отпадет, и народ потянется через

218

кооперацию в колхозы» .

Продналог и новый земельный кодекс стабилизировали ситуацию в деревне, стимулировали восстановительные механизмы крестьянского

219

хозяйства . В продналоге, взимаемом до 1923 г., сохранялось немало от продразверстки (продналог в Орловской губернии был больше

продразверстки, не был четко фиксирован, его размеры объявлялись, как

220

правило, к концу лета вплоть до 1924 г. ). Общей основой продразверстки и

продналога являлись натуральный характер и прямая подчиненность продовольственным, а не фискальным задачам. В 1923 г. вместо мнгогочисленных крестьянских государственных и местных налогов был введен единый сельскохозяйственный налог (ЕСХН). С 1924 г. он выплачивался в денежной форме. Единый сельскохозяйственный налог, как и его предшественник, продналог, оставался единственным источником для восстановления и существования страны. В то же время налог являлся институциональным условием развития производительных сил крестьянских хозяйств. Налоговое обложение и неэквивалентный обмен стали основными каналами выкачивания средств из крестьянских хозяйств в 1920-х гг., обострив отношения между городом и деревней.

Налогообложение с 1926/27 года помимо земли и скота учитывало новые объекты: огородничество, сенокос, садоводство, а также

неземледельческие заработки. Осенью 1927 г. правительство повысило ^{[218] [219] [220] размер налога на крестьянство, одновременно освободив от его уплаты 35% бедняцких хозяйств. Орловским губернским статистическим бюро была проведена групповая разработка налоговых списков, позволявшая определить распределение налога по размеру доходности хозяйства. Оказалось, что при росте средней суммы облагаемого дохода в 11 раз, средний размер налога на хозяйство увеличивался в 28 раз. Интенсивность обложения у 95,4% хозяйств была почти одинакова, прогрессивному обложению подвергалась только незначительная группа 5,5% хозяйств (при этом заметный рост прогрессии начинался только в группе с самым высоким доходом от 401 до 600 руб., составлявшей 0,3%). Распределение налогового бремени между отдельными группами крестьянских хозяйств свелось к тому, что 94,5% хозяйств, на долю которых приходилось 85,8% облагаемого}

дохода, должны были платить 80,3% всей налоговой суммы. Остальные 5,5%

221

хозяйств (14,2% облагаемого налога) должны были заплатить 19,7% .

Порядок взимания сельскохозяйственного налога на 1927/28 г. определялся утвержденным ЦИК и СНК Положением. Налогом облагались жители деревни, ведущие сельскохозяйственное производство. Размер налога зависел от годового дохода крестьянского хозяйства в расчете на одного едока. Но точно определить категорию крестьянского хозяйства было сложно, что обостряло социальное размежевание в деревне. «Крестьянин работает все лето, а живет плохо, - сообщалось в отчете информатора, - причем доходность крестьянского хозяйства исчисляется под одну мерку, а ведь на деле получается другое... если породистая корова, то она приносит доход больше, чем непородистая, а налог одинаков»^{[221] [222].}

Ужесточение налоговой политики шло в русле сужения нэповских начал в деревне.

Ценовая политика в 1920-е гг. также не способствовала росту производительности сельского хозяйства. До осени 1922 г. цены на продукты оставались очень высокими. С появлением на рынке урожая 1922 г. ситуация изменилась: продукты сельского хозяйства стали обесцениваться в сравнении с промышленными. По стране к 1 декабря 1922 г. цена ржаной муки была ниже, чем до войны, а к 1 мая 1923 г. она потеряла 40% цены.

Непрекращающееся расхождение цен на продукцию сельского хозяйства и промышленности в 1923 г. привело к ухудшению положения крестьянства. Летом 1923 г. в Орловской губернии повысились цены: ситец подорожал на 41,4%, соль - на 41,5%, чугун - на 48%, обувь - на 90%, мыло - на 100%. А рожь упала в цене на 30%, овес - на 22,8%. За один аршин ситца крестьянин должен был отдать 2 пуда ржи, за пуд соли - 6-7 пудов ржи, за пуд керосина - 10 пудов ржи, за пару сапог - до 100 пудов ржи, крестьянская свита из бобрика равнялась примерно 200 пудов ржи. За год стоимость ржи

223

уменьшилась в 10 раз . Это привело к замиранию торговли в деревне и натурализации крестьянского хозяйства.

В 1925/1926 гг. были резко снижены цены на рынке растительного сырья, что повлекло за собой сокращение посевной площади на 7%. Такая ситуация могла оставить без сырья важнейшие отрасли промышленности. Поэтому правительство вынуждено было в 1926/27 г. отказаться от давления на цены технических культур. В 1926/27 г. при обмене пшеницы на промышленные товары крестьянин получал лишь половину того, что

224

получал до войны . «В замкнутом круге проблем “бедное крестьянство - бедное государство” низким сельскохозяйственным ценам, особенно хлебным, принадлежало особое место.

225

рубль был равен 90 коп., а в середине 1920-х - около 50 коп.» .

В результате ценовой политики в 1926/27 г. в стране фактически утвердилась социально-политическая линия, направленная на распределение, а не на производство. Крестьянские накопления принимали натуральные формы, становясь с каждым годом все более вынужденными и нерациональными. При продолжении такой политики кризис хлебозаготовок был неминуем. Как был неминуем и кризис зернового производства в целом. В конце нэпа у крестьян не было стимулов продавать зерно, они предпочитали хранить его в амбаре или пускать на корм скоту, так как скот стоил дороже хлеба на рынке. В 1927г. прибыль крестьян от продажи зерновых составила 20% всей прибыли от продажи сельхозпродукции. У крестьян не было заинтересованности продавать свою продукцию также из- за дефицита промышленных товаров. Государственная промышленность игнорировала нужды крестьян. Деревня лишь на треть удовлетворяла свои потребности за счет государственного производства, все остальное получая от мелкой кустарной промышленности^{[223] [224]}. Натурализация деревни усилилась с вытеснением государством свободного рынка в 1927 г. - исходного пункта нэповской системы.

С переходом к нэпу меняется отношение власти к сельскохозяйственной кооперации. Она стала рассматриваться как основная форма экономической связи между государством и мелким сельским товаропроизводителем. Только в отличие от дореволюционной функции интеграции крестьян в рынок, согласно ленинской идее, она должна была подготовить и облегчить коллективизацию. Вопрос о кооперации, таким образом, приобретал политическую окраску: важнейшим аспектом деятельности кооперации стали хлебозаготовки. Зависимость кооперации от государственного планирования наносила удар по ее деятельности, это противоречило ее природе как компоненту рыночного хозяйства.

Воздействие государственной политики усилилось после кризиса, вызванного неурожаем 1924 г., в результате которого крестьянское хозяйство не могло самостоятельно возродиться, а за Центральным Черноземьем закрепилось понятие «оскудевающий центр». Кризис, сопровождавшийся голодом в ряде районов, продемонстрировал шаткость нэповской экстенсивной модели начального периода.

Основные институциональные условия новой экономической политики показывают, что как политика антикризисная, она вводилась с запозданием, фрагментарно и без твердых правовых основ. Это очертило границы ее развития с самого начала функционирования, а идеологические постулаты большевиков обусловили временность и принципиальную половинчатость этой политики. Общинное землепользование в условиях национализации негативно влияло на регулирование земельных отношений. Общинные переделы, краткосрочная аренда (до 1925 г. нелегальная, а значит, скрытая), прогрессивная шкала обложения (вместо взимания пропорциональных налогов) и другие факторы снижали экономическую эффективность сельского хозяйства.

Как известно, нэповский механизм способствовал быстрому восстановлению посевной площади и объемов валовой продукции хлеба. Но низкая товарность оставалась одной из самых насущных проблем нэповской экономики. Кроме того, «достижение довоенного уровня производства не означает достижения довоенного уровня потребления»²²⁷. По данным исследователя экономики черноземной деревни С.А. Есикова, в среднем в 1920-е гг. потребление хлеба в среднем составило 11,4 пуда, вполовину меньше необходимой нормы²²⁸.

К концу нэпа инвестиционная программа государства демонстрировала смену приоритетов развития аграрного сектора. Преимущество получения кредитов с 1927 г. стали иметь коллективные хозяйства. В 1927/1928г. в Орловском округе колхозам (по данным на 1 октября 1928 г. в них состояло 2,3% крестьянских дворов) было выдано 19,8% всех кредитных средств. Кредитование частного сектора приобрело социальную направленность. С 1925/1926 г. по 1927/1928 г. выдача кредитов беднякам увеличилась вдвое (с 33,8% до 66,3%), тогда как середнякам и зажиточным кредитов стали выдавать меньше: середнякам в 1,8 раза (с 60,5% до 33,5%), зажиточным - в 13,5 раза (с 2,7% до 0,2%). При этом увеличилось долгосрочное кредитование бедноты с 14,6% в 1925/1926 г. до 69,9% в 1927/1928 г., вложения в

229

середняков сократились с 66% до 29,9%, а в зажиточных с 19,4% до 0,2% .

Увеличение долгосрочного кредитования бедноты в 4,7 раза со всей очевидностью свидетельствовало, с какой социальной группой большевики связывали перспективы развития аграрного сектора. В Тамбовской губернии 82,7% хозяйств с посевом до 8 дес., т.е. бедняцкие и середняцкие, получили

230

60,3% всей суммы кредита . Инвестиционная политика государства была направлена усиление технического потенциала коллективного сектора при одновременном ограничении к нему доступа частника. Такая политика противоречила объективным условиям развития аграрного сектора. Наиболее подготовленные к восприятию технических новаций и использованию техники в производстве были зажиточные крестьяне, которые оттеснялись по классовым соображениям.

Восстановительные кредиты направлялись в основном на машинизацию сельского хозяйства округа (32% средств). Причем в орловском варианте машинизация означала вытеснение сохи и распространение плугов и борон. Обеспеченность пахотным инвентарем по данным ОКРСО и ОКРЗУ на 100 хозяйств в 1927 г. составляла: 61,3 сохи,

55,7 плугов, 79,4 бороны, в 1928 г. соответственно 52,8; 61,9; 78,7. Учитывая примитивность и недостаточность используемого инвентаря (в 1928 г. 27,8% хозяйств оставались без всяких орудий вспашки), обеспечение тракторной силой для крестьянских хозяйств не было делом первостепенной важности.

Первые тракторы появлялись в колхозах, где, как правило, простаивали без дела. В августе 1927 г. было получено 3 трактора для организации тракторного отряда. Осенью 1928 г. в округе насчитывалось 169 тракторов, из которых 79 принадлежали общественным организациям, 91 -

231

государственным . О слабом техническом оснащении, несмотря на продвижение кредитов, свидетельствует и пример Тамбовской губернии: «На 1 октября 1928 г. в Тамбовском округе насчитывалось 385 тракторов, в Козловском - 240, в Борисоглебском - 606. Даже при условии максимальной эксплуатации трактора (150 га за сезон) они смогли бы обработать лишь 3,2% имевшейся пашни»^{[225] [226] [227]}. Таким образом, к концу нэпа преобладающим оставался ручной труд. Зерновое производство Центрального Черноземья находилось в глубоком кризисе, проявившемся в снижении производственных возможностей крестьянства и стагнации посевной площади.

Восстановление аграрной экономики, подорванной не только войной, но в большей степени, принципами «черного передела» и «общего котла», как заметил Б.Д. Бруцкус еще в 1922 г., требовало развития крупнопосевных хозяйств товарного типа, развития аренды, найма рабочей силы, привлечения средств производства. Но власть взяла курс на индустриальную модернизацию, которая, по сути была целью и смыслом всей хозяйственной политики большевиков. Интенсивная откачка средств в промышленность обедняла аграрный сектор, не успевший полностью восстановиться в 1920-е гг. «Но сделать политику прокрестьянской, - отмечает Н.Л. Рогалина, -

233

значило бы распроститься с социалистическими иллюзиями» .

Все это не могло не отразиться на повседневной жизни деревни . Во внешнем облике черноземной деревни, в первую очередь, бросались в глаза разорение, доходящее до нищеты, и запустение. Казалось, время в забытых богом местах среднерусской равнины повернулось вспять, все резко постарело и осунулось: одинокие курные «черные» хаты, топившиеся без труб, так что дым просачивался сквозь всю соломенную крышу. Окна домов без стекол, заклеенные всякого рода тряпьем, забитые досками или замазанные глиной. Стекла были роскошью и указывали на социальную принадлежность - поповский дом. Много сгоревших домов и остатки пожарного обоза свидетельствовали о частых пожарах, охватывавших всю трухлявую округу. Такой увидели Никольскую волость Курской губернии

235

наблюдатели из Москвы в 1923 г.

Бедность деревенских жителей была обусловлена не только «темным прошлым» дореволюционного и военного времени. Встать на ноги крестьянам не давала и новая налоговая политика. Продналог в начале нэпа раздражал своими разнообразными формами, разновременными сроками уплаты. Введенная в период нэпа автономия местного бюджета способствовала введению многочисленных местных налогов, именуемое в партийных документах «налоготворчеством». В 1922 г. в Орловской губернии местные налоги составляли 43% от государственных. В 1927 г. их насчитывалось 27 видов, в том числе налог с промышленных садов и огородов, налог на право охоты, с плакатов и афиш, со зрелищ и увеселений, с древесины и т.д. Разнообразие налогов ограничивалось только фантазией местной власти: в Елецком уезде собирали налоги с поздней торговли (после 19 часов), в Дмитровском - налоги в пользу Уездного Отдела Народного образования и на улучшение быта милиции и т.д.^{[228] [229] [230]} О незаконной практике введения новых сборов говорилось на пленуме Орловского губкома в марте 1925 г. В Дмитровском уезде «за купание в пруду брали по 1 руб. с каждого

лица, за появление на улице после 18 часов тоже взималась известная сумма, причем милиции было обещано 10% за успешный сбор незаконных

237

налогов» .

Крестьяне роптали не только на налоговую систему, но и на высокий уровень цен: «Жить бы хорошо при Советской власти, кабы не драли двух шкур, а то земельку без аренды дали, а за это товарищи продналог берут и за

238

пуд соли три пуда ржи» .

Обрисовывая «санитарный пейзаж села», С. Субботин в 1928 г. обращает внимание на слабую материально-техническую базу и общий низкий культурный уровень деревни Центрального Черноземья. Крестьяне жили в крохотных избах, размер которых составлял в среднем 30 кв.м на семью из шести человек, высотой 2-3 метра, включая соломенную крышу (68,2% изб), помогавшую в неурожайные годы прокормить скот. В 69 случаях из 100 в воронежских деревнях встречались однокомнатные избы, в тамбовской деревне этот показатель возрастал до 80. Более половины изб имели земляной пол, деревянные полы составляли только 46%. При среднероссийской санитарной норме жилищной площади 8 кв.м на человека здесь приходилось не более 5 кв. м, включая русскую печь, занимавшую до половины внутреннего пространства избы. Оставшийся клочок внутреннего помещения крестьяне часто делили с необходимой живностью - телятами (63,8%), ягнятами (42,5%) или курами (20,5%)^{[231] [232] [233]}.

Убогость жилья дополнялась крайне скудным набором мебели и домашней утвари. На 10 дворов в воронежской деревне приходилось по 12 столов и стульев, 14 скамеек, 3 шкафа и 9 кроватей. Во многих домах жители спали на нарах, на печи, выручали также известные с глубокой древности лавки и палати. 67,8% обследованных крестьян сохраняли еще

средневековую традицию спать вместе всей семьей. Совместным было и использование индивидуальной посуды. Иначе как можно было разделить на жителей 10 дворов (более 60 человек) 22 миски, 12 кружек, 63 ложки, 19 стаканов, 13 ножей, 9 вилок, 24 чугунка и 19 ведер? С личной гигиеной у селян, по всей видимости, были серьезные проблемы. Несмотря на традиционное мнение о популярности бани в русских деревнях, здесь ее посещали только 11,1% жителей, половина опрошенных крестьян признались, что купались только в реке, оставшиеся мылись дома. Неудивительно, что почти у половины населения были обнаружены вши.

Впрочем, спутники нечистоплотности - вши - были не самой большой опасностью. На первом месте среди заразных заболеваний стояли малярия (22 случая из 1000) из-за заболоченности территории и грипп. Смертельную опасность представляли рецидивы сифилиса и туберкулеза, букет социальных болезней добавлялся дизентерией и сибирской язвой. И конечно, на первом месте стоял трудно поддающийся официальной статистике алкоголизм. Только в Воронежской губернии в 1926 г. власти обнаружили около 7000 «заведений для самогона», командированные в курскую деревню видели«самогонные заводы» чуть ли не в каждой избе.

Питание сельских жителей было скудным. В рационе явно не хватало животных жиров. Недостаток мяса и приверженность постам приводили к тому, что больше половины годового количества мясной пищи крестьяне употребляли за 4-6 недель в апреле и декабре. О сбалансированном витаминном и минеральном составе пищи не могло быть и речи.

В неурожайные годы, как в мрачном средневековье, в черноземную деревню возвращался голод. В качестве иллюстрации можно привести пример орловской деревни в 1924 году. Урожайность была меньше обычного в 3-4 раза. Следствием стало резкое падение уровня жизни крестьянства. Цены на хлеб росли с каждым днем. Население осталось без запасов зерна и питалось суррогатами с примесью картофеля, свеклы, жмыхов, крапивы и т.п. В 8 пораженных недородом волостях Малоархангельского уезда до 80% жителей совершенно не имели хлеба. В наиболее пострадавшем Елецком уезде источником питания служили отбросы Казацкого крахмало-паточного завода. Голоду сопутствовало развитие нищенства, воровства и увеличение смертности. В Ливенском уезде население продавало все, что можно: живой и мертвый инвентарь, домашнее имущество, озимые посевы на корню. В Дмитровском уезде, по сведениям медицинского пункта, от недоедания заболевало до 100 человек в месяц, а смертность возросла на 35%.

«Жизнь у нас подходит к концу. Урожай был плохой; хлеба нет, скотину кормить нечем, безработица страшная, некоторые сидят по целым неделям почти не евши, словом, не жизнь, а каторга», - писал красноармеец своему товарищу в город.^[234] На станцию Змиевка Малоархангельского уезда за получением хлеба в 15 - 20 фунтов (20 фунтов были месячной нормой в голодном 1920 г.) приходили толпы голодающего населения, но всех страждущих удовлетворить было нельзя^{[235] [236] [237]}.

Нищета, сложная эпидемиологическая ситуация, однообразное недостаточное питание, а в неурожаи и систематическое недоедание усугублялись слабым медицинским обслуживанием населения. Следствием этого была высокая смертность населения, особенно детского: в 1928 г. из

242

100 родившихся детей умирало 19,4%, т.е. каждый пятый ребенок .

Облик деревни представляется беспросветным и в силу низкого образовательного и культурного уровня. «Если у дома нет окон и дверей - значит школа», - писал Я. Яковлев в книге «Деревня как она есть». В одной из таких школ, попавшихся на пути московской комиссии, церковный сторож

243

поместил корову и лошадь .

Повысить образовательный уровень деревни другими способами было маловероятно: печатные издания сюда проникали крайне редко и скудно. В пяти обследованных селах только один человек получал газету - бывший купец, «имеющий монополию на знание мероприятий Советской власти, авторитетное разъяснение ее намерений, декретов и постановлений для крестьян всей волости». Новые издания заметно выросли в цене. Поэтому среди деревенского чтива преобладали книги религиозного содержания, принадлежавшие в основном баптистам. Другие грамотные, составляющие исключение, читали сказки, произведения Толстого и «что попадается под руку (или не искурят)»^{[238] [239]}.

Информационный голод в деревне, где печатное слово было единственным источником информации о политической жизни, а радио доступно в лучшем случае двум-трем ответственным партработникам, чиновники пытались компенсировать самостоятельным «просвещением» в уездах. Правда, губернские центры пресекали «самодеятельность» в идеологической сфере, в силу того, что инициатива на местах оборачивалась чаще всего «полнейшим внутренним хаосом». В 1923 г. на заседании пленума Орловского губкома председатель приводил в качестве подобного примера выдержку одной из лекций: «Лектор член или руководитель ячейки говорит, что сначала в обществе существовал матриархат, так было долго, много сотен лет, вплоть до тех пор, покуда появился на свет Маркс, и когда появился Маркс ему существующий строй не понравился и он завел

245

патриархат». В Елецком уезде «профессионалисты» издали журнал. «Когда мы здесь почитали, - комментировали в Орле, - у нас волосы дыбом стали... один товарищ объясняет международное положение: “Французская

буржуазия захватывает сейчас Рурскую область, чтобы погубить германский пролетариат и через германскую территорию войти в территориальное касательство с Советской Россией”. Губком насчитал в журнале около 500 опечаток, не увидел ни одной полезной статьи, а на заявленную в конце журнала претензию «являться культурным убежищем для всех трудящихся всего уезда» ответил: «Вместо того, чтобы создавать такое убежище, по нашему мнению, лучше никаких культурных убежищ не создавать».^[240] Таким образом, местные партийцы, по большей части выходцы из крестьянства, не могли встать в авангарде просвещения черноземной глубинки. Есть основание доверять комиссии из Москвы, обследовавшей деревню в Курской волости, определившей носителями идеологической власти над селом местного священника и кулака.

Вместе с тем было бы неверно утверждать, что в повседневной жизни деревни ничего не изменилось. Повсеместно новые веяния сталкивались со старыми традициями. Воздействовать на жизнь деревни советская власть старалась путем усиленной пропаганды, внедрением новых праздников и памятных дат. Активно проводимые кампании внедряли в сознание назойливые штампы и лозунги, содержание которых усваивалось подчас весьма своеобразно, и как следствие, образовывался сумбур из обрывков разных идей, отрывочных мыслей. Иллюстрацией служит заметка в «Орловской правде» 12 октября 1923 г. о постановлении уисполкома Дмитровского уезда приурочивать базары к революционным праздникам, а устройство базаров на церковные праздники запретить. В газете отмечалось: «Так и нужно: это будет способствовать революционизированию нашего

247

быта» . Метаморфозы нэпа - базары революционизируют быт. Это пример

адаптации сознания обывателя к новой идеологии. Впрочем, наслоение новой символики на толщу старых религиозных представлений характерно было и для представителей власти. Яковлев излагает разговор с деревенским священником: «С кротким сиянием в глазах рассказал нам отец о том, как у него просили однажды коммунисты ячейку осветить, что некий коммунист читает у него апостола в церкви, что кроме Красной армии, и “прочие” у него

248

в доме стоят очень часто» .

Крестьянская ментальность или отторгала элементы нового быта, чуждые общинному духу, или же воспринимала символику новой идеологии сквозь призму традиционных религиозных воззрений. Показателен в этом плане обряд крещения, который большевики пытались заменить «октябринами». Корреспондент «Орловской правды» 11 декабря 1924 г. ^{[241] [242] укорял ячейку Малоархангельского уезда за то, что она не удовлетворяет «запросы крестьянства в области нового быта». Крестьянин Хазов решил устроить «октябрины», но ячейка стала процедуру затягивать, после чего он решил: «Ни крестить, ни “октябрить” не буду; родился человек, ну и пускай живет»[243]. В орловской глубинке замена старых обрядов новыми могла встречать сопротивление среди населения: «Один из молодых прошлой осенью попробовал октябрить своего ребенка, так за период от осени до весны грызли все до того, что весною должен был перекрестить своего ребенка, но и тут встретилось затруднение: поп отказывался и лишь перекрестил после того, как парень в ногах у попа повалялся»[244]. Л. Виола подобные примеры «новым типом двоеверия»[245] [246] [247].}

Наблюдатели курской деревни отметили очень характерный для крестьянской психологии момент. Один из опрашиваемых крестьян признался: «А что до пропаганды, то я ее не слушаю; терпеть я ее не могу, а этих, которые пропагандируют... Подсядет и пропагандирует...не знаю, чтобы сделал с ним.». Член комиссии понял, что дело здесь не в новых призывах, а в раздражающей идеологической экспансии, обесценивающей прежнюю крестьянскую жизнь. «Что он (крестьянин - И.Г.) понимал под словом пропаганда - не понять было, но сразу чувствовалось, что здесь таится глубокая ненависть зажиточного мужика к тому что навалило на него из города и расшатывает его исконную, от дедов, сто лет живших, идущую

252

жизнь» .

Рост общественной активности и формирование политического сознания крестьянства Центрального Черноземья в 1920-е гг. проявились в распространении идеи создания крестьянского союза как организации

253

представительства и защиты интересов крестьян . Истоки этого движения своими корнями уходили в начало 1920-х гг. В крестьянской среде идея создания крестьянского союза появилась в 1922-1923 гг. Но активное распространение она получила в 1924 г., когда ОГПУ было зарегистрировано

254

60 случаев выступлений .

В Орловском губкоме считали, что роль подстрекателей играли бывшие коммунисты, исключенные из партии за пьянство и растраты,

255

выражая таким образом свое недовольство . В 1924 г. материалы с мест освещали вопрос о крестсоюзах только как «брожение в умах крестьян», в начале 1925 г. появились сообщения о постановке этого вопроса на крестьянских собраниях, конференциях, в резолюциях.

По всей видимости, мощный импульс к обострению этого движения дал кризис, связанный с неурожаем 1924/25 г. в земледельческом центре, сопровождавшимся резким падением уровня жизни крестьянства. Выдвигаемые разрозненные требования крестьян не содержали законченной четкой программы проектируемого крестьянского союза. Авторами вкладывались разные понятия в функции этой организации, порой весьма приземленные. Один крестьянин написал в «Орловскую правду» о необходимости создать «крестьянский союз, куда крестьянин мог бы продать свой хлеб и где мог бы получить плуги и фабричные изделия»^{[248] [249] [250] [251]}.

ОГПУ дифференцировало требования, предъявляемые населением к крестьянским союзам. Среди них были: защита классовых интересов крестьянства, борьба с рабочими,замена ККОВ крестсоюзами, создание

257

крестьянской партии и др. Наряду с этим крестсоюзам предлагалось добиваться: снижения налогов на крестьянство; снижения цен на фабричнозаводские продукты; улучшения Советского аппарата; ускорения

землеустройства. Вне зависимости от организации крестсоюза крестьянство нередко высказывалось за созывы специальных крестьянских конференций, съездов и т.п. В перечне требований прослеживается один интересный момент: крестьяне задумывали свой союз не столько для повышения компетентности управления деревней, сколько для создания структуры, параллельной городской системе власти, непосредственными носителями которой выступали партийные органы.

Представления о статусе крестьянской власти также были неоднозначными. Одни крестьяне выступали за организацию крестьянского союза «под руководством самой власти», другие проектировали передать руководство этой организацией в руки беспартийных^[252]. Обладающие более высоким уровнем политического сознания, бывшие красноармейцы планировали включение крестьянского союза в структуру государственной власти и перевод крестьян на статус государственных рабочих: «Мы хотели бы отдать землю государству и работать на ней по 8 час., а за это пусть нам государство платит зарплату, как рабочим...»^{[253] [254]}.

Среди мотивов создания крестьянского союза было также стремление обрести полноту прав и льгот, которыми обладали рабочие-члены профсоюзов. В информсводке о настроениях рабоче-крестьянских масс и работе парторганизаций с 15 января по 1 февраля 1927 г. описывался случай в Дмитровском уезде Орловской губернии. В уком приехали два крестьянина со справкой от секретаря комсомольской ячейки о том, что они октябрили своих детей, в надежде получить пособие на новорожденных. Узнав, что пособие получают только члены профсоюзов, крестьяне возмутились: «Ведь мы тоже граждане и тоже октябрили, а в крайнем случае если нас в профсоюз не примут, то мы должны организовать свой крестьянский союз и через него

r ~ 260

могли бы действовать и иметь права с другими союзами» .

Стремление к самоорганизации в средних и беднейших слоях деревни проявлялось на почве бездеятельности местных и государственных организаций в решении крестьянских вопросов и на фоне несостоятельности крестьянских комитетов общественной взаимопомощи. В информсводке

ОГПУ о работе крестьянских комитетов взаимопомощи от 1 ноября 1926 г. на примере Воронежской губернии иллюстрировалась слабая работа ККОВ^{[255] [256]}.

Деревенские жители относились к ККОВ пассивно или негативно. В ноябре 1927 г. в селе Александровка Россошанского уезда Воронежской губернии дважды были провалены перевыборы ККОВ. На собрание, назначенное в третий раз, из 250 крестьян явилось только 45, а в селе Марьевке - 25 из 300. В селе Рождественском Острогожского уезда той же губернии выступавшие бедняки говорили: «Нам селькомы не нужны. Они

существуют четыре года, а пользы никакой. Имеют землю, засевают ее, а ни

262

пользы, ни денег нет» .

С учетом ситуации возникали предложения преобразовать комитеты взаимопомощи в крестьянские союзы, при этом сами союзы воспринимались как организация, создаваемая официальной властью, а не противостоящая ей. В отчете ОГПУ отмечалось: «В многочисленных выступлениях бедняков и середняков... сквозит зачастую наивное непонимание - “почему же партия и Советская власть, стоя лицом к деревне, не организуют для крестьян Крестьянский союз”»^[257].

Наибольшее распространение идея крестсоюза получила в конце 1920х гг., что было связано с ликвидацией рыночных отношений в деревне. В ноябре 1927 г. Н.И. Бухарин отмечал: «...Мы имеем весьма острую постановку вопроса о крестьянском союзе»^[258]. Как потенциально оппозиционная форма крестьянского объединения эта идея оказалась под пристальным вниманием силовых структур. В докладной записке информотдела ОГПУ, составленной 1 марта 1928 г., выводилась преемственность крестсоюзовского движения с аграрным движением 1905 и 1917 -1921 гг. В новых объединениях ОГПУ усматривало старые и контрреволюционные эсеровское корни. Для Центрального Черноземья прологом считалось «бандитское восстание» в Тамбове под руководством Союза трудового крестьянства. В записке отмечалось, что и в настоящее время в Тамбовской губернии насчитывается «несколько тысяч человек быв.членов СТК»^[259].

Рост количества выступлений, связанных с идеей создания крестьянского союза, на фоне обострения социально-экономической ситуации в деревне Центрального Черноземья был несомненный, но приписывать ему грандиозный размах нельзя, так как в сводках ОГПУ за осень-зиму 1927-1928 г. приводятся данные по Центральной полосе, которая включала и губернии центрально-промышленного района, где агитация традиционно была сильнее. Суммируя данные ОГПУ с 1 октября по 6 декабря применительно к Центру, насчитываем 112 выступлений, из них на губернии Черноземья приходится 16^{[260] [261]}.

В сводках ОГПУ летом — зимой 1927 г. агитация и выступления за создание крестьянского союза отмечались во всех черноземных губерниях. Размытость социально-экономических и крайне редко политических требований этого движения не была тождественна антисоветской пропаганде, однако с осени 1927 г. она воспринималась властями только как

267

«антисоветская и кулацкая» .

Таким образом, несмотря на отсутствие программы политической организации и единообразия требований, движение за организацию крестьянского союза свидетельствовало о возросшей общественной активности населения черноземной глубинки. Недовольное поведением власти на местах, крестьянство хотело если не составить легальную оппозицию в виде параллельных властных структур, то по крайней мере дистанцироваться от нее и защищать свои права. Рост требований в 19271928 г. создания крестьянского союза был показателем обострения социально-политической обстановки в регионе. Настороженное отношение власти было продиктовано не столько весомостью этого общественного движения, сколько угрозой консолидации крестьянства на фоне проводившейся политики раскола деревни в преддверии раскулачивания и коллективизации. Политическая конъюнктура 1927 г. подготавливала идеологическое наступление на кулачество и придавала идее крестсоюзов антисоветскую направленность.

Краткий обзор демографических и хозяйственных проблем крупнейшего сельскохозяйственного района страны показывает, что восстановительным мероприятиям советской власти не удалось переломить тренд развития «оскудевающего центра». ЦЧО встретила новый виток социалистических преобразований в депрессивном состоянии экономики, основу которой составляло недовосстановленное сельское хозяйство.

Огромную роль в этом сыграла институциональная политика государства. Следует согласиться с выводом Н.Л. Рогалиной: «Очевиден неблагоприятный характер институциональных ограничений по линии политики цен, налогового нажима (по сути, вся классовая линия), вызывающий дробление и деление крупных хозяйств, натуральный характер их накоплений, а главное, нарастающую хозяйственную бесперспективность,

которая, в свою очередь вела к свертыванию производственной активности и

268

дальнейшему нарастанию аграрного перенаселения» .

На повседневную жизнь деревни Центрального Черноземья влияли тяжелые материальные условия, архаичные бытовые модели, низкий уровень жизни и общей культуры, неграмотность населения, внедрение властью новых ценностей и символики, разрушающих традиционные устои. Крестьянская ментальность этого периода представляла собой сложный сплав старых религиозных патриархальных представлений и обрывков новых идей, на восприятие которых огромное влияние оказывали житейкие проблемы. ^[262]

2.3.