Адат как общинное и семейное право

По правовым актам XIV-XVIII вв. можно достаточно ясно представить себе законодательство дореформенного Нагорного Дагестана. Его основные принципы и положения были довольно однообразны.

«Я считаю также более или менее установленным, — писал он, — то обшее положение, что, несмотря на пестроту племенного состава и разнообразие языков, жители Дагестана придерживаются более или менее одинаковых начал права» (Ковалевский: 1890, т. 2, 9).

Анализ памятников дагестанского дореформенного права позволяет выделить два основных «уровня» правотворчества, или полуавто- HOMHbDC социальных поля, согласно терминологии C.Myp. Правовые нормы создавались и поддерживались, во-первых, на уровне отдельной семьи (6aPrr\ акариб) либо клана-тухума (кабила) и, во-вторых, на уровне селения, «вольного общества» или ханства {джама'а; джайш; нахийа). Право второго, высшего уровня было писаным, семейный закон, как правило, бесписьменным. По этой простой причине до нас дошли в основном памятники общинного адата.

Имеющиеся источники касаются в основном двух областей права: имущественного (поземельного) и уголовного. Большая часть из них относится к адату, а не к шариату. Что касается шариатских записей, то это, как правило, списки вакфов и духовные завещания (араб. васийа). Составители документов, по верному замечанию Ю.И.Семе- нова, четко не отделяли уголовное право от гражданского. B адате решаюшим было понятие физического или имущественного ущерба (например, авар, зарар — «вред», «убыток»; см.: РФ ИИАЭ, ф. 5, оп. 1, д. 407, л. 52, 54, 57, 64, 69, 74, 84, 93). Оно тесно переплеталось с понятием оскорбления, и разрешались такого рода конфликты одинаковыми способами (Семенов: 1997, 22).

Ю.И.Семенов видит в этом свидетельство архаичной предклассовой стадии развития, на которой находилось горское общество (Национальная политика: 1997, 91, 93; см.

Если вчитаться в источники по обшинному дореформенному адату, нельзя не заметить одну коренную особенность правового сознания горцев. Среди них бытовало представление, что как преступление, так и наказание по своей сути являются не индивидуальными, а коллективными лействиями. Согласно адату, любое правонарушение причиняет ущерб или затрагивает честь не столько отдельного человека, сколько того рода и общественной группы, с которыми он связан. Говоря о разборе «преступлений против личности» согласно адату, следует иметь в виду, что под личностью понимался не индивид, а коллектив — семья, клан, квартал, селение и т.д. Субъектом права является не индивид, а то социальное поле, которое вырабатывает правовые нормы, — клан либо селение. Человек, не имеюший или лишившийся своей социальной группы, не может иметь какой-либо правовой зашиты. Это изгой, которого каждый может оскорбить, ограбить или даже убить. Для члена джамаата это был худший вид наказания.

Наилучшим подтверждением сказанного являются записи адата. Как уже говорилось, основным принципом не только дагестанского, но и вообше северокавказского обычного права являются композиции— система штрафов за совершенное правонарушение. Убийцы, прелюбодеи и воры присуждались к штрафу в пользу как потерпевшего (или его родных) (даман), так и всего селения (iфидйа), достоинство которого они оскорбили. Например, селения Мачада (МечІ) и Ригитль «согласились на то, чтобы взыскивать с убийцы сорок котлов и быка по выбору наследников, а также котел в их (т.е. обоих селений. — В.Б.) пользу». B с. Батлаич «за тем, кто заключил в свои объятия или задержал незамужнюю женшину, два быка в пользу жителей селения и один бык в пользу родственников женшины».

Представление о коллективном характере преступления и наказания отразилось в обычае очишения подозреваемого коллективной присягой его родственников, разобранном нами выше. Когда же для обеления обвиняемого в убийстве «не наберется из его ближайших родственников (мин акарибих) пятнадцати мужчин, то их (приносящих присягу. —В.Б.) пополняют из жителей селения» (РФ ИИАЭ, ф. 5, оп. 1, д. 62; см. также: Гидатлинские адаты: 1957, 14; пер. мой. — В.Б.). B том же Гидатлинском «вольном обществе» существовал адат, согласно которому семья, а в исключительных случаях тухум ответчика отвечали своим имуществом за преступление одного из своих членов, если тот оказывался слишком беден, чтобы самому заплатить пеню.

«Штраф (фидйа) и возмешение (сіаман) взыскиваются с виновного, пока не иссякнет его имущество, затем они взыскиваются с его близких и дальних родственников (мин ахли-хи мин ал-усул ва-л-фуру‘), братьев и не выданных замуж сестер, хотя бы они (т.е. сестры. — В.Б.) и не жили в его доме; причем взыскиваются с тухума его дальних родственников по отцу ('асабат) только после того, как иссякнет имущество первых» (РФ ИИАЭ, ф. 5, оп. 1, д. 62; пер. с араб. мой. — В.Б.; см. также: Гидатлинские адаты: 1957, 30).

Штраф за порчу, потраву или хишение обшинной fcарим) и мечет- ной (вакф) собственности был очень высоким. «Если кто-либо украл мечетское имущество, за ним штраф — бык», — сказано в «Адатах селения Ассаб» (Из истории права: 1968, 231). B Гидатлинском союзе такой же штраф брали «с того, кто поднял ложную тревогу (о набеге врагов на селение.—В.Б.) или позволил угнать стадо с пастбища» (Гидатлинские адаты: 1957, 18, 20, 24). Самым суровым было наказание за порчу или уничтожение обшественного моста, который связывал «вольное обшество» с соседями и по которому ежегодно перегоняли скот на летние пастбища в горах.

«С виновных в нерадивой охране моста, повлекшей за собой пожар, — будь то целое селение (ахл карйа) или отдельные люди — [штраф] сто котлов... C того, кто поджег большой мост,—штраф (iфидйа) в сто котлов, а также изгнание из Гидатлинского союза (ихрадж мин нахийат Хид), если виновный из нашего общества... C того из дибиров (куда), кузнецов, плотников, сельских каменотесов или мельников, кто поможет ему (т.е. изгнаннику. —В.Б.) или выполнит для него какую-нибудь работу, — [штраф] — котел. C прохожего из числа простонародья, кто поможет ему (т.е. изгнаннику.—В.Б.) чем-нибудь, хотя бы даже [предоставлением] огня и воды, — [штраф] — овца. Ударивший его (т.е. изгнанника.—В.Б.) не платит пени (фидйа), убивший его — виры faийа), а портяший его имущество — возмешения ^іаман); напротив, с него самого и с помогающего ему взыскиваются штраф и выкуп, а также оба они считаются кровниками Садайхи ва ‘ала муинихидам)»(РФ ИИАЭ, ф. 5, оп. 1, д. 62; пер. с араб. мой. —В.Б.; cp.: Гидатлинские адаты*. 1957, 24).

Безжалостно преследуя своего бывшего члена, лишившегося покровительства адата, обшина в то же время могла принимать под свою защиту отдельных лиц, семьи и даже целые селения. Худуцкая грамота свидетельствует о том, что при подчинении одного джамаата другому первый принимал право второго: «...не остается ни тяжбы, ни претензий. Дийа жителей Анчибачи — это дийа Гумика», с тем чтобы «были радости и несчастья обшими, как у братьев». Похожий адат конца XVIII в. я переписал в с. Хуштада: «Поистине, селение Тлисси вошло в обшину (ахл) селения хуштадинцев (авар, хушдад), заключило договор (ва'аду) об этом, и сделались оба аула как бы единым селением во всех делах, а законом (‘адд, т.е. ‘адат. —В.Б.) их (т.е. тлиссинцев. — В.Б.) будет хуштадинский закон, все равно, хорош он или плох» (ал-Кур’ан ал-карим: 1153/1740-41).

Таким образом, социальное поле адата временами могло значительно расширяться, охватывая порой целые горные долины или еше более значительные районы.

Судя по адатным записям, обшинное право дореформенной эпохи, как правило, не знало апелляций. Решения сельских судов были окончательными и пересмотру не подлежали. B то же время, если обшина не могла сама решить какой-либо серьезный поземельный спор или рассудить тяжушиеся тухумы, для вынесения решения обращались к третейским судьям. Вплоть до середины XK в. в этой роли выступали представители горской знати; многие из них возводили свою родословную к арабам-саййидам и считались правосудными (араб, 'адйл) по своей природе. Один из правителей Аварского ханства, Умму-хан даже получил прозвише Справедливый. Известно немало случаев, когда отдельные джамааты и «вольные общества» цезских и андийских народов обрашались к аварским нуиалам, казикумухским шамхалам и султанам Елисуйским (Из истории права: 1968, 74; Лугуев, Магомедов: 1994, 138). Местную горскую знать — беков и чанков — эти джамааты обычно люто ненавидели (см., например: Хашаев: 1961, 152) и поэтому обрашались к правителям отдаленных территорий.

Несмотря на скудость источников, можно сделать некоторые предположения и о функционировании обычного права в более узком и закрытом социальном поле семьи и рода. Горцы полагали, что обшина не должна вмешиваться в отношения между членами одной семьи и даже целого тухума. B теории глава семьи и клана должен был единолично разбирать все столкновения внутри их и «не выносить сора из избы».

По семейному (и общинному) адату строго каралось прелюбодеяние. Так, например, у аварцев горец, заставший во время прелюбодеяния свою жену, мать, дочь, сестру, племянницу, внучку или тетку, должен был убить обоих прелюбодеев, не внося никому никакого дията (Гидатлинские адаты: 1957, 18-19, 28-29). Если соблазнитель скрывался невредимым, то между ним и обмацутым мужем возникала кровная месть. B некоторых районах, например в Верхнем Кайтаге, соблазнитель мог жениться на своей любовнице и примириться с ее прежним мужем, уплатив ему брачный выкуп (калым). Ho обманутый муж был вправе не отдать жену, а убить ее. Например, в своде решений Цекубского джамаата сказано: «Если муж застанет жену при прелюбодеянии и убьет обоих [прелюбодеев], то кровь их пропадает без возмещения (фа-мухларан). Если же любовник остался живым после ее убийства, то он считается кровным врагом [мужа] (‘адувв) до убийства или до примирения с ним. A если жена осталась живой после убийства любовника, то убийца становится кровным врагом и изгоняется из селения до тех пор, пока не будет убита та женщина. Когда же он убьет ее, то возврашается к себе на родину. C него ни дият, ни штраф (филйа) не взимаются, пока он не убьет или не простит ее в течение года. По истечении года с нее взимается штраф» Р(аза каус расма’ цекал ва ‘адати-хим: 1965, 104).

У тиндинцев обманутый муж, убивший или ранивший только прелюбодея и пощадивший свою жену, должен был поклясться вместе с 12 ближайшими родственниками, что застал соблазнителя при совершении полового акта. Если же он прощал соблазненную, а соблазнителя убивал, то сам мог стать объектом кровной мести со стороны рода убитого (Из истории права: 1968, 18).

По древнему адату ингушей, муж отрезал или откусывал неверной жене нос, затем публично прогонял ее и требовал от ее родных возвратить калым, а также уплатить штраф в 48 коров. Обычай отрезать нос жене, нарушившей супружескую верность, отмечен в XVIII-XK вв. у осетин и других народов Кавказа (Грабовский: 1876, 53; Лалыжен- ский: 1928; Адыги, балкарцы и карачаевцы: 1974, 307; Лубровин: 1991, 141, 349; Карпов: 19966, 114). Чтобы верно понять значение этого адата, нелишне будет вспомнить, что повсеместно на Кавказе (как и в других регионах мира) нос считался символом чести рода. У некоторых народов, например у берберов Кабилии в Алжире, «нос» и «честь» обозначались одним и тем же термином (берб. ниф) (Bourdieu: 1979, 117-121).

Ha практике к убийству внутри семьи и клана прибегали крайне редко. За преступления против нравственности чаше изгоняли из тухума. Об изгнании преступника нередко объявлялось на центральной плошади селения (годекан; гим). Наблюдатели середины XK в. отмечали, что в Кайтаге «от тухума отделяются более за распутную жизнь, чем за воровство и убийство, что не считается бесчестным» (Памятники обычного права Дагестана: 1965, 35). Тут требуется сделать одно небольшое пояснение: воровство или убийство не считались противоправными и бесчестными, если они были совершены по отношению к объявленным вне закона врагам тухума и селения. B противном случае эти действия подлежали полной уголовной ответственности как по адату, так и по шариату (см.: Агларов: 1988, 128).

Практически не вторгаясь в семейные установления адата, обшина резко осуждала расправы по доносу и подозрению в прелюбодеянии. Один из таких прецедентов послужил сюжетом баллады МугІрул Пали (авар. «Горный Али»). Оклеветана молодая жена Али, который пасет в горах скот. Али доносят, что его жена раздарила своим любовникам украшения, подаренные им ей, когда она была новобрачной. Али спешит домой и, не обнаружив украшений на жене, убивает ее, но узнает от умирающей, что украшения ею спрятаны: «Жемчуг и яхонт, что были на моей голове, не смела носить, когда нет тебя, и, чтоб не поблекли, положила в сундук» (Schiefner: 1873). B отчаянии, кляня себя, Али ударами кинжала кончает и с собой. Эта баллада с трагической развязкой была очень популярна среди аварцев, даргинцев и лакцев {Агларов: 1988, 112-113). Известный дореволюционный лингвист А.Шифнер записал ее вскоре после окончания Кавказской войны. Можно предположить поэтому, что песня была сложена гораздо раньше, по крайней мере в XVIII в.

Конечно, были и такие тяжкие правонарушения, совершенные в рамках семьи, которые не могли оставить обшество равнодушным. K ним горцы привыкли относить убийство сыном отца или матери. B таком случае обшина объявляла преступника вне закона. Каждый мог убить его и разорить его имушество. Как правило, такое же суровое наказание грозило виновному в смерти своего ближайшего родственника — брата или сестры. Характерный адат такого рода записан у аварцев: «Жители селения Батлаич согласились признавать убившего своего отца или мать, или брата, или сына, врагом каждого; в пользу жителей селения брать долю убийцы от имущества убитого, [положенную ему] по наследству; резать в пользу жителей селения одного быка стоимостью в двадцать пять козлят с того, кто помог такому убийце» (Из истории права: 1968, 230).

Отце- и матереубийство нередко рассматривались как святотатство. Горцы Южного Дагестана и Чечено-Ингушетии публично побивали отцеубийцу камнями (Саидов: 1964, 126-128). У табасаранцев дом его сжигали, а братья должны были убить его. Если отцеубийца был схвачен местным беком, то его забивали насмерть палками (Из

истории права: 1968, 161). He менее сурово такие преступления наказывались и у других народов Кавказа. Например, сваны и балкарцы надевали преступнику на шею цепь из камней (балкар, каа) и также изгоняли из обшества 1/Іадыженский: 1928).

3