— НЕОБХОДИМОСТЬ МОНАРХИИ

Если признать, что именно такова цель человеческого рода, то остается найти средства ее достижения. Это один из пунктов, в которых Данте охотнее всего сравнивают со св. Фомой Аквинским.

Поэтому в доктрине св. Фомы можно рассматривать только то, чтб он говорит об отношении государя определенной страны к папе, возглавляющему вселенскую Церковь. Данте тем и отличается здесь от св. Фомы, что упорно доказывает: существование вселенской мо-нархии, высшего земного суверена над всеми людьми, необходимо во имя философских принципов, которые сами имеют всеобщий и необходимый характер. Так как речь идет о наиболее оригинальном личном вкладе Данте в историю политической философии, это первое различие нельзя считать незначительным. К тому же очень сомнительно, что у него было продолжение. Св. Фома не может вообразить себе Церковь без папы, однако прекрасно обходится миром без императора. Но Данте не может принять мир без императора точно так же, как не может принять Церковь без папы. Потому что хочет, чтобы, когда папа будет вмешиваться в дела Флоренции , кто-то мог бы ему ответить. Пока речь идет о столкновении между Флоренцией и папой, дело Флоренции проиграно; но если Флоренцию представляет вселенский император, все шансы переходят на сторону Флоренции. Именно для того, чтобы обеспечить государствам защитника и высшего земного арбитра, Данте мобилизует все аристотелевские принципы и выводит из них вселенскую мо-нархию, которой у самого воспитателя Александра Македонского, конечно, и в мыслях не было.

Итак, дело Данте в этом пункте заключалось в том, чтобы вос-пользоваться основными доводами, которыми св. Фома и Аристотель доказывали необходимость единого главы во всяком политическом сообществе, и применить их к тому универсальному политическому сообществу, существование которого он отстаивал: к общечеловеческой гражданственности. Коль скоро существует propria operatio humanae universitatis [собственное дело всецелого че-ловечества], нужно, чтобы существовала всеобщая гражданственность, в том числе для того, чтобы привести людей к этой цели.

Сколь бы любопытными ни были сами по себе аргументы, которыми Данте обосновывает свой тезис, они касаются скорее со-держания его философии, чем его общей позиции в отношении к философии вообще. Поэтому просто напомним, что, опираясь на «почтенный авторитет» Аристотеля и его «Политики», Данте утверждает следующий принцип: когда многие вещи упорядочиваются «во что-то единое... должно быть что-то одно упорядочивающее или правящее» . Этого требует не только авторитет Аристотеля, но также индуктивное умозаключение разума.

Тем более в поселении, в городе, в королевстве необходим единый глава, если только люди не хотят, чтобы исполнилось слово непогрешимой Истины: «Всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Мф 12,25). Следовательно, если весь человеческий род упорядочен в отношении к единой цели, для блага мира необходимо, чтобы существовала монархия, то есть единое правление — правление императора .

Среди многочисленных аргументов этого рода, которые Данте нанизывает, казалось бы, произвольно в обоснование своего тезиса, есть один, который нужно рассмотреть особенно внимательно, потому что он связан с тем, чтб есть наиболее глубокого и личного в мысли поэта: с его идеалом справедливости. Уже Вергилий, желая восхвалить эпоху, казалось, рождавшуюся из его времени, пел в своих «Буколиках»:

lam redit et Virgo, redeunt Saturnia regna

[Вот уже Дева грядет, и нею — Сатурново царство] .

Под «Девой» надлежит понимать Справедливость; именем «Са- турнова царства» Вергилий обозначал то блаженное время, которое называли также «золотым веком». Но мир пребывает в своем совершеннейшем устроении лишь тогда, когда в нем царит справедливость, а справедливость в нем безоговорочно царит лишь под властью единого монарха; следовательно, мир может пребывать в своем совершеннейшем устроении лишь при монархии, то есть империи. В самом деле, что такое справедливость? Взятая сама по себе, в своей собственной природе, она есть некая прямизна, или правило, исключающее все то, что отклоняется от прямизны. Она подобна тем формам, о которых Жильбер Порретанский говорил, что они заключаются в простых и неизменных сущностях: например, в абстрактной белизне, — и которые, будучи сами по себе не способны принимать ббльшую или меньшую степень, возрастают или уменьшаются только в зависимости от своих носителей.

Важнейший пункт этого доказательства составляет, несомненно, определение, которое Данте дает противоположному справедливости: «Там, где воля не вполне чиста от всякой алчности, даже при своем наличии справедливость не присутствует всецело в блеске своей чистоты, ибо носитель ее, хотя и в минимальной степени, но противодействует ей» (I, 11). Эта cupitidas, алчность, которую в «Божественной комедии» совершенно явно символизирует волчица , сперва появляется у Данте не как религиозное и христианское понятие. Оно позаимствовано или, по крайней мере, подсказано Философом: «Justitiae maxime contrariatur cupiditas, ut innuit Aristotelis in quinto ad Nicomachum» [«Справедливости более всего противоположна алчность, как это дает понять Аристотель в пятой книге Ни- комаховой этики»] . Если подавить алчность, не останется ничего, что было бы противоположно справедливости.

Именно таков был бы единый монарх, о котором грезит Данте: суверен, юрисдикция которого ограничивалась бы только побережьем океана, то есть — поскольку в эпоху Данте флот не значил ничего — не ограничивалась бы ничем. Вселенский монарх осуществляет безграничную власть; следовательно, для него нет границы, которую он мог бы преступить. Вселенский монарх не имеет повода испытывать алчность; следовательно, он испытывает лишь любовь и милосердие. Но точно так же, как справедливость замутняется малейшим намеком на алчность, она обостряется и проясняется милосердием, то есть правотой в любви (recta dilectio). Стало быть, не подлежит сомнению, что при монархе, свободном от всяческой алчности, справедливость должна царить безраздельно. С необычайной решительностью Данте утверждает, что алчность по своему существу пренебрегает самостью людей и жаждет всего остального, тогда как милосердная любовь пренебрегает всем остальным, чтобы взыскать лишь Бога и человека, а значит, человеческого блага. Но величайшее благо всех людей — жить в мире; одна лишь справедливость может дать им наслаждаться этим благом, и одна лишь милосердная любовь вселенского монарха, свободная от завистливой алчности, служит необходимым условием для воцарения спра-ведливости. Следовательно, миру нужен единый император, который был бы для всецелого универсума подобием универсальной причины: тем больше причины, чем более она универсальна, и тем больше исполненной любви, чем более она есть причина. Возможно ли сомневаться в том, что такой монарх будет в высшей степени расположенным поступать по справедливости, если только не пренебрегать самим смыслом слова «монарх»? Если он поистине монарх, у него не может быть врагов (I, 12).

Дойдя до этого пункта, Данте безоглядно бросается в бой, ибо для него настал момент явить всему миру само основание этой свободы, которой угрожает любая алчность. Говорят, что это основание — свободная воля, и что свободная воля — это свободное суждение о том, чего надлежит желать. И это говорят верно; однако, добавляет Данте, люди повторяют эти формулы, не понимая, что они означают; это похоже на то, как наши логики насыщают свои суждения математическими примерами: что три угла треугольника равны двум прямым, и т. д. Здесь важно понять, что суждение тем более свободно, чем более оно разумно, то есть чем более очищено от стремлений и желаний. Свободно то суждение, которое движет желанием, а не движимо им. Эта способность к самоопределению посредством разума есть наивысшее благо, дарованное человеческой природе Богом: ведь именно благодаря ему мы можем быть счастливы в земной жизни как люди и можем быть в иной жизни как боги. Только единый правитель человеческого рода способен желать блага человеческому роду, а оно состоит в том, чтобы все люди, живя каждый для себя самого, в то же время были настолько благими, насколько это для них возможно. Не такова цель, которую ставят перед собой отдельные государства. Идет ли речь о демократиях, олигархиях или тираниях, все они преследуют некие частные интересы, которым порабощают людей, хотя им эта цель чужда. Вот почему Аристотель говорит в своей «Политике», что «в извращенном государственном строе хороший человек есть плохой гражданин, а в правильном строе понятия хорошего человека и хорошего гражданина совпадают». Таким образом, хорошие общества — те, в которых люди живут ради самих себя, а не ради государства, частью которого они являются. Следовательно, власть монарха необходима, если мы хотим, чтобы людьми управляли ради них самих, а не использовали их ради достижения частных целей, которые не являются их собственными целями .

Здесь приведены лишь некоторые из философских аргументов, которые Данте подбирает с замечательной силой и изобретательностью, чтобы обосновать необходимость вселенской монархии. Мы не имеем возможности рассматривать также исторические и юридические доводы, из которых целиком состоит книга вторая «Монархии». Для нас главное — отметить глубокое различие в самой природе проблемы, поставленной у Данте, и внешне похожей проблемы у Фомы Аквинского, с которой ее часто сравнивают. В самом деле, порой рассуждают так, словно поставленный у Фомы вопрос об отношении государей к папам тождествен вопросу Данте об отношении императора к папе. Но это абсолютно неверно. Св. Фома не только никогда не говорил о каком-либо императоре, но, даже если бы он о нем говорил, глава римско-германской империи, которого он мог иметь в виду, лишь смутно напоминал бы того верховного главу человеческого рода, которого возносил Данте. В силу своеобразного обратного действия Данте смог поставить вселенского монарха перед лицом папы лишь при том условии, что самого этого монарха он мыслил как своего рода папу . Разумеется, как папу земного, но, тем не менее, как главу своеобразного естествен-ного вселенского сообщества, которое следовало бы, как своей догме, морали Аристотеля и направлялось бы к своей последней цели властью единого пастыря. Если дантовский genus humanum [род человеческий] является первой известной формой идеи человечества, то можно сказать, что человечество впервые предстало перед европейским сознанием как светская калька с религиозного понятия Церкви. Это одна из причин, по которой Данте изображает своего монарха как земного отца, которого его положение и функции принуждают к милосердной любви и справедливости с той же необходимостью, с какой духовного отца, то есть папу, его положение и функции — по крайней мере, если он принимает их всерьез — принуждают к духовному отцовству и святости. Именно потому, что монарх Данте, напоминающий главу огромной религиозной общины, обязан предписывать остальным людям законы, ведущие их к конечной цели, он оказывается в действительности их слугой: «Monarcha, qui minister omnium habendus est» [«монарха надлежит считать слугою всех»] (I, 12). Итак, этот император является слугой, подобно тому как св. Бонавентура был слугой францисканского ордена. Именно это придает проблеме совершенно новую остроту и совершенно иное измерение, чем она имела в «De regimine ргіпсірит» [«О правлении государей»] св. Фомы Аквинского: не только из-за той громадной власти, которой должен располагать этот глава человечества перед лицом главы Церкви, но прежде всего в силу отныне данного ему права говорить как лицо, которое на своем уровне тоже облечено высшей моральной властью и несет обязанность привести к конечной цели всецелое сообщество людей, вверенное ему Богом. Наделяя, таким образом, земную гражданственность всеми атрибутами Церкви, Данте транспонировал в совершенно новую тональность классический диалог Священства и Империи. Любое сравнение между учением Данте и учениями его предшественников или современников должно обязательно учитывать этот факт, если оно не хочет обречь себя на ошибки перспективы, которые, в свою очередь, порождают доктринальные псевдосходства и ложные интерпретации.