ПРОТИВ БУРЖУАЗНОЙ ФАЛЬСИФИКАЦИИ ИДЕЙНОГО НАСЛЕДИЯ А. Н. РАДИЩЕВА

Идеологи империализма, извращая теоретическое наследие передовых русских мыслителей, обращаются и к мировоззрению А. Н. Радищева — первого дворянского революционера, одного из основоположников русской материалистической философии.

При ознакомлении с работами Лосского, Зеньков- ского, Гершенкрона и пр., в которых рассматриваются философские и общественно-политические взгляды Радищева, сразу бросается в глаза их непосредственная связь с реакционной буржуазно-помещичьей литературой царской России о Радищеве. В них по сути дела повторяется то, что писали о Радищеве Г. Шпет, Е. Бобров, И. Лапшин, третировавшие историю материализма в России и отрицавшие его самостоятельный характер.

Советская наука правильно определила место Радищева в истории философской и общественной мысли России, показала самостоятельный, творческий характер его трудов. При этом советские историки философии опирались на ту глубокую оценку, которая была дана Радищеву В. И. Лениным и его учениками. Они использовали также замечательные высказывания о Ра- дищеве, содержащиеся в трудах декабристов и русских революционных демократов — Добролюбова, Герцена, Антоновича. Заслугой советской историко-философской науки является разоблачение фальшивой оценки, данной мыслителю буржуазно-помещичьими исследователями.

А. Н. Радищев вошел в историю освободительной мысли в России как первый дворянский революционер, выступивший со всесторонним обличением самодержавно-крепостнического сгроя и видевший в революции народных масс решающее средство освобождения крестьян от крепостной зависимости.

Мировоззрение Радищева складывалось в неразрывной связи с освободительным движением в России II половины XVIII в. На формирование взглядов Радищева оказали большое влияние крестьянские движения того времени и, прежде всего, крестьянское восстание под предводительством Пугачева. Радищев был современником революционного движения в Америке и революции 1789 г. во Франции. Эти события также отложили свой отпечаток на мировоззрение мыслителя.

Важную роль в формировании общественно-полити ческих взглядов Радищева сыграли труды западноевропейских просветителей, а также деятельность русских просветителей XVIII в. Но продолжая и развивая традицию передовой общественной мысли, представленную в России Ломоносовым, Новиковым, Козельским и др., Радищев сумел подняться значительно выше этих мыслителей.

Если просветители критиковали лишь отдельные стороны российской действительности, выступали против крайностей крепостничества, говорили об устранении отдельных недостатков в государственном устройстве, то Радищев показал негодность социально-политического строя царской России в целом. Его книга «Путешествие из Петербурга в Москву» явилась всесторонним обличением современной ему действительности. Великая историческая заслуга Радищева заключается в том, что в забитом, обездоленном народе он увидел силу, способную уничтожить самодержавно-крепостнический строй. Вспоминая восстание Пугачева, Радищев выражал уверенность, что движение, подобное ему, повторится, но в более значительном масштабе и закончится победою восставших. Он горячо приветствовал народное движение: «О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои! что бы тем потеряло государство? Скоро бы из среды их исторгнулися великие мужи для заступления избитого племени, но были бы они других о себе мыслей и права угнетения лишенны. Не мечта сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших будущее скрывающую; я зрю сквозь целое столетие!» [76]

Однако в современных ему условиях Радищев не рассчитывал на возможность немедленного восстания.

«...Нет и до скончания мира примера, может быть, не будет, чтобы царь упустил добровольно что-ли[бо] из своея власти, седяй на престоле»,—писал Радищев в «Письме к другу, жительствующему в Тобольске...» К В вопросе о путях освобождения народа и, в частности, крепостного крестьянства Радищев, бесспорно, отдавал предпочтение народной революции.

В работах Радищева прозвучал гневный протест против самодержавия и крепостничества. В статье «О национальной гордости великороссов» В. И. Ленин писал: «Нам больнее всего видеть и чувствовать, каким насилиям, гнету и издевательствам подвергают нашу прекрасную родину царские палачи, дворяне и капиталисты. Мы гордимся тем, что эти насилия вызывали отпор из нашей среды, из среды великоруссов, что эта среда выдвинула Радищева, декабристов, революционе- ров-разночинцев 70-х годов...»[77]

В решении социологических проблем Радищев, безусловно, оставался идеалистом, но мысли, высказанные им об общественном развитии, были для того времени прогрессивны.

В дореволюционной России вокруг творчества Радищева развернулась ожесточенная борьба. Революционные демократы в своих работах пропагандировали освободительные, антикрепостнические, антимонархические идеи Радищева, давали объективную оценку его взглядам.

Дворянские историки русской философии долгое время замалчивали имя Радищева, пытаясь выбросить его из истории общественной и философской мысли. Но когда стало ясно, что нельзя заставить передовые слои русского общества забыть имя выдающегося мыслителя, реакционные критики избрали другой путь — путь сознательной фальсификации взглядов Радищева, в частности его общественно-политических воззрений. Они отрицали революционный характер мировоззрения Радищева, стремились доказать, что он не выделялся из среды современных ему русских просветителей, изображали его простым подражателем западноевропейских мыслителей. Буржуазно-помещичьи критики называли Радищева и гуманистом \ и выразителем настроений русской интеллигенции[78], но только не революционером.

Современные буржуазные историки русской философии, характеризуя социально-политические взгляды Радищева, по сути дела повторяют домыслы казенной и буржуазно-либеральной науки дореволюционной России.

Так, В. Зеньковский вслед за русскими реакционными критиками всячески принижает значение Радищева в истории освободительного движения в России.

Белоэмигрант Н. Лосский также замалчивает революционный характер мировоззрения Радищева. Лосский считает, что для характеристики взглядов русского мыслителя достаточно назвать его «знаменитым критиком несправедливости русской жизни»[81]. Радищев по характеру общественно-политических взглядов приравнивается Лосским к просветителю Новикову.

Такая «трактовка» мировоззрения Радищева свойственна не только Лосскому. Буржуазные фальсификаторы истории русской философии абсолютизируют значение тех положений в работах Радищева, которые разделялись и просветителями, отождествляют взгляды первого дворянского революционера и русских просветителей XVIII в. Они не хотят замечать, что их взгляды качественно отличаются друг от друга, несмотря на наличие общих элементов;

О Радищеве (правда, довольно бегло) говорится в статье А. Гершенкрона «Проблема экономического развития в умственной истории России XIX века», входящей в сборник «Преемственность и изменчивость в русской и советской идеологии». Гершенкрон называет Радищева «прародителем многих поколений русской интеллигенции», отличительной особенностью которой, по его мнению, является полнейшее равнодушие к проблемам экономического развития России.

Гершенкрон явно обедняет содержание трудов Радищева, живо интересовавшегося проблемами как политического, так и экономического развития России.

Радищеву принадлежит ряд произведений, в которых рассматриваются вопросы развития промышленности, земледелия, торговли. Можно указать хотя бы на такие работы, как «Письмо о Китайском торге», «Описание моего владения», «Описание Тобольского наместничества», «Проект нового генерального таможенного тарифа», «Описание Петербургской губернии», «Записки путешествия в Сибирь», «Дневник путешествия из Сибири». Эти же вопросы затрагиваются в некоторых письмах Радищева к графу А. Р. Воронцову, а также в ряде глав «Путешествия из Петербурга в Москву». Эти и многие другие работы Радищева основываются на тщательном изучении экономической жизни России. В них дается подробное описание природных богатств страны, промышленных предприятий, крестьянских промыслов, характеризуется экономика крепостного хозяйства. Радищев считал, что не внешняя торговля, а развитие земледелия и отечественной промышленности лежат в основе процветания страны. Что же касается развития промышленности, то Радищев считал необходимым распространение небольших промышленных предприятий и развитие крестьянских ремесленных промыслов.

В трудах Радищева подвергнут критике крепостнический способ производства. В то же время русский мыслитель выдвинул такие принципы хозяйственного развития, которые, по его мнению, не порождая неравенства и эксплуатации человека человеком, могут обеспечить благосостояние и независимость страны. Радищев считал, что земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает, выступал за уравнительное землепользование; сельское производство, согласно его взглядам, должно основываться на личном труде, а орудия производства — находиться в собственности производителей. Эти требования (буржуазные по своему существу) были прогрессивны для того времени и направлены против крупного помещичьего землевладения.

Таким образом, утверждение Гершенкрона, что Радищев якобы не интересовался экономическим развитием страны, является ошибочным. Позволительно также напомнить Гершенкрону, что «В путешествии из Петербурга в Москву» Радищев, не ограничиваясь «моральным осуждением» современной ему крепостнической действительности, одновременно поставил вопрос о непроизводительности подневольного труда крепостного крестьянина.

Фальсификации подвергаются также и философские взгляды Радищева.

В своих работах Радищев доказывал первичность материи по отношению к мышлению, показывая, что все содержание мышления в конечном счете определяется внешним материальным миром, воздействующим на органы чувств человека. Без бытия предмета не может существовать и мысль о нем, заключает Радищев, материалистически решая основной вопрос философиих.

Материалистические взгляды Радищева сложились в борьбе с идеализмом и мистикой, которые пропагандировались наиболее реакционными представителями господствующего класса современной ему России. Его теоретическая деятельность была тесно связана с борьбой двух лагерей в философии. Основные произведения Радищева — «Путешествие из Петербурга в Москву» и философский трактат «О человеке, о его смертности и бессмертии» — содержат резкую критику идеологии духовенства и масонов, которые вели ожесточенную борьбу с материализмом, атеизмом и «вольномыслием» в России. Не случайно решение философских вопросов в трактате дается в форме ответов на вопрос о смертности или бессмертии души; именно этот вопрос стоял в центре «теоретических изысканий» масонов.

Радищев выступил против некоторых идеалистических концепций, распространенных в философии и естествознании XVIII в. Так, для него была ясна научная несостоятельность теории преформизма, которую он называл «плодом стихотворческого более воображения, нежели остроумного размышления»[82]. «Таковым же изобретением» считал он и витализм, утверждавший наличие во всех организмах особой «жизненной силы».

Анализируя вопрос о смертности или бессмертии души, Радищев разумел под душой не что-то мистическое, таинственное, а такие естественные свойства человеческого организма, как способность чувствовать и мыслить.

«То, что называют обыкновенно душою, то есть жизнь, чувственность и мысль, суть произведение вещества единого, коего начальные и составительные части суть разнородны и качества имеют различные и не все еще испытанные» — пишет Радищев. Если мысль — свойство определенным образом организованной материи, неразрывно с ней связанное, то с разложением, уничтожением данной материи исчезнет и мысль. Основываясь на данных современной ему науки, философ показывает зависимость мышления от состояния его материального субстрата — мозга.

Радищев пытается дать философское определение материи. «Вещественностию называют то существо, которое есть предмет наших чувств, разумея, есть или быть может предметом наших чувств»[83],— пишет он. Не разбирая вопроса о том, насколько совершенно это определение, отметим, что Радищев и здесь стоит на позициях материализма, указывая на первичность материи (вещественности) по отношению к сознанию, к чувствам человека.

В философском трактате Радищев разбирает такие свойства материи, как непроницаемость, протяженность, тяжесть, разделимость, твердость, движение. Он показывает, что многие свойства материи, считавшиеся когда-то существенными, не являются таковыми. Об этом свидетельствует развитие естествознания. Но как бы ни менялось понятие о материи, последняя не исчезнет, ибо существует независимо от познания. «Друзья мои! — восклицает Радищев,— раздробляя свойства вещественности, да не исчезнет она совсем и да не будем сами тень и мечта» [84].

Большой заслугой Радищева следует признать то, что движение он считал существенным свойством материи. При этом он ссылался на природу, где все — от мельчайших пылинок до огромнейших тел — подвержено постоянным переменам. Утверждение о бездействии материи, по словам Радищева,— не что иное, как плод больного воображения, ибо оно противоречит фактам действительности.

В целом материализму Радищева свойственна та же ограниченность, что и метафизическому материализму XVIII в. вообще. Его материализм не всегда был последовательным. В частности, следует указать на элементы деизма в мировоззрении Радищева, которые проявились и в «Путешествии из Петербурга в Москву», и в трактате «О человеке, о его смертности и бессмертии», и в ряде других работ. Именно за эти элементы деизма и ухватились буржуазные историки, изображая Радищева идеалистом и даже последователем мистика Мендельсона.

Вопросы теории познания и логики также решаются Радищевым материалистически. Исходным пунктом его теории познания является материалистический сенсуализм. В основе знания лежит чувственный опыт. Мышление, как бы отвлеченно оно ни было, в конечном счете основывается на чувственных данных: «...Дотронись до себя и познай, что ты и рассуждать можешь для того только, что чувствуешь, что разум твой начало свое имеет в твоих пальцах и твоей наготе» К

Признавая источником всякого знания чувственное восприятие действительности, Радищев указывал на большую роль рационального познания. Чувственное и рациональное в познании неразрывны: «...виды силы познания нашего не суть различны в существовании своем, но она есть едина и неразделима»[85].

Мышление неразрывно связано с чувствами и черпает свой материал из чувственных данных, но это отнюдь не значит, будто мышление не отличается от «чувствования», что к ощущениям должны быть сведены все умственные операции. Такой точки зрения придерживался, в частности, Гельвеций. «Сколь ни искусственны суть доводы Гельвеция, что все деяния разума суть не что иное, как простое чувствование... но паче наблюдения чувствований наших учит нас, что мысль от чувств совсем есть нечто отделенное»,— возражал Радищев против этого неправильного положения. Если бы мышление было тождественно ощущениям, то человек никогда бы не смог познать связи, отношения предметов и явлений, для него недо- ступно было бы познание законов природы. Однако за явлениями, которые непосредственно доступны органам чувств, человек постигает законы природы. Благодаря мышлению человек проник в сокровеннейшие недра природы и постиг ее законы «в невидимом и неосязаемом».

Доказать истинность того или иного положения может лишь опыт, под которым Радищев понимал чувственное созерцание. То, что не подтверждено опытом, является лишь догадкой, гипотезой. Это положение по существу направлено против идеализма и суеверий.

Большой интерес представляют высказывания Радищева о связи языка и мышления. Они свидетельствуют о материалистическом подходе Радищева к проблемам языка и мышления, являются продолжением и развитием тех достижений, которые были сделаны в этой области М. В. Ломоносовым.

Радищев обратил особое внимание на роль языка в познавательной деятельности человека. Он указывал, что только обладая речью человек научился отличать истину от лжи. Поскольку мышление осуществляется только с помощью языка, познать вещь, понять ее можно, лишь обладая речью. По мнению Радищева, познать вещь — это прежде всего назвать ее. «Доколе вещи не дано имя, доколе мысль не имеет знамения, то она разуму нашему чужда, и он над ней не трудится. Дабы усвоить разуму какое-либо познание, нужно прежде всего ее ознаменовать» К Несмотря на отсутствие четкой формулировки, в этом положении косвенно указывается на то, что, называя предметы, мы тем самым выделяем то общее, что в них содержится. Не случайно, пишет Радищев, всякая новая мысль высказывается с помощью слов, с успехом служащих для выражения других мыслей.

В своих работах он выступил против идеалистического разрыва языка и мышления. Он считал невозможным мышление без языковой оболочки. Язык, речь, он называл «телом мысли». Подобно тому как семя растения, лишенное земля и влаги, не способно к развитию, мышление человека не может функционировать вне речи.

Радищев стремился вскрыть познавательное значение форм мышления. Он показал, что в отличие от чувственного познания в суждениях, умозаключениях, понятиях выражено знание об отношениях, существующих между предметами и их свойствами, и указывал на соотнесение как на необходимый признак логического мышления. Давая материалистическую трактовку природы форм мышления, он отмечал, что формы мышления определяются свойствами объективной реальности, «законами вещей».

Всего этого не замечали и не желают замечать до сих пор реакционные критики Радищева, отказываясь признать материалистический характер философских взглядов русского мыслителя. Вместо того чтобы дать объективную оценку философскому трактату «О человеке, о его смертности и бессмертии», они спекулируют на своеобразном построении этого произведения, раздувают его слабые стороны, сводя к ним философию Радищева.

Философский трактат Радищева построен, действительно, своеобразно. Он состоит из четырех книг, две первые из которых содержат доказательства смертности человеческой души, а третья и четвертая — аргументы в пользу ее бессмертия. Радищев четко не формулирует собственной точки зрения, а трактат заканчивается рассуждением автора о бессмертии души. Таким образом, противоположные доводы в рассуждении о смертности и бессмертии души выступают в трактате, на первый взгляд, как равноценные, и Радищев как бы предлагает читателю самому сделать выбор.

Буржуазные исследователи, используя эту особенность трактата, пытаются приписать Радищеву идеалистические взгляды Лейбница, Мендельсона, Гердера, чьи мысли, действительно, приводятся в третьей и четвертой книгах трактата в качестве наиболее распространенных в то время доводов в «пользу» бессмертия души.

Однако дело заключается совсем не в том, существуют ли доводы в защиту того или иного положения, а в том, какой характер они имеют, какова их научная ценность. Радищев не мог не понимать, что доводы могут приводиться и при защите неправильной точки зрения. Так, он писал по поводу различных представлений о возможных будущих состояниях души: «Все сии возможности имели и имеют последователей; все подкрепляемы доводами.

Рассмотрим основательность и вероятность оных и прилепимся к той, где вероятность родить может если не очевидность, то хотя убеждение» К Эти слова вполне можно отнести и к приводимым в трактате доказательствам смертности и бессмертия души. Оба положения имеют своих сторонников, оба подкрепляются доводами. Поэтому необходимо проанализировать эти доводы, чтобы установить, полноценны ли они с научной и логической точек зрения или нет.

В работах буржуазных исследователей истории русской философии не делалось и не делается ни малейших попыток проанализировать доказательства в пользу смертности и в пользу бессмертия души, содержащиеся в трактате, с точки зрения тех требований, которые предъявлял к научному доказательству сам Радищев. Однако материал для такого анализа имеется, и он проливает дополнительный свет на философскую позицию автора трактата.

В ряде работ Радищев писал о доказанных положениях как о «достоверных следствиях верных посылок». Чтобы заключение было достоверно, необходима истинность (верность) посылок или доводов. Но, заявлял Радищев, нельзя с достоверностью считать истинным положение, являющееся результатом неполной индукции, так как отдельные примеры не могут выступать в качестве доводов. «Пример единственный не может быть доводом»[86],— писал Радищев. Умножение числа случаев, привлекаемых для доказательства какого-либо общего положения, увеличивает степень вероятности истинности данного положения, но все равно мы не можем считать его полностью достоверным. Главное требование, предъявляемое Радищевым к доказательству, это проверка доводов опытом (чувствованием). Чисто умозрительный процесс, выливающийся в длинный ряд посылок без указания на реальные факты, не является научным доказательством. Не всем могут показаться убедительными чисто умственные доводы, говорит Радищев, некоторые признают их слабыми. «Я сам знаю, чувствую,— пишет он,— что для убеждения в истине о бессмертии человека нужно нечто более, нежели доводы умственные; и поистине, касающиеся до чувствования чувствованием должно быть подкрепляемо» В другом месте трактата Радищев повторяет ту же мысль: «Верьте, в касающемся до жизни и смерти, чувствование наше может быть безобманчивее разума»[87].

Развивая в первой и второй книгах трактата доказательство смертности души, Радищев подчеркивает связь приводимых им аргументов с опытным, научным знанием. Это не вероятные домыслы рассудка, а «блестящи и, может быть, убедительны» [88] положения, основанные на достижениях естественных наук.

Если же проанализировать доводы в пользу бессмертия души, приводимые Радищевым в третьей и четвертой книгах трактата, то окажется, что они фактически не удовлетворяют тем требованиям, которые сформулировал сам автор трактата. Действительно, если мы возьмем первую группу доводов, с помощью которых обосновывается положение, что душа есть нечто простое, а потому неразложимое и неуничтожимое, то станет очевидно, что эти доводы имеют чисто умозрительный характер. На это указывает и сам Радищев: «Они (доводы.— Я. Я.) нам непрерывным последствием посылок, одной из другой рождающихся, показали, что существо, в нас мыслящее, есть простое и несложно...» [89] Но поскольку эти доводы не опираются на опыт, вывод из них нельзя считать убедительным [90].

Вторая группа доводов страдает- той же ограниченностью, что и первая. Эти доводы говорят о постепенном совершенствовании всех живых существ. Самой совершенной организации на земле достиг человек. Отсюда делается вывод, что самое совершенное из земных существ не может погибнуть, а должно после смерти достигнуть еще более совершенного состояния. Этот вывод тоже не опирается на данные опыта, поэтому и не является достоверным. Радищев пишет, что мы «вероятным образом заключали, что человек по разрушении тела своего не может ничтожествовать»

И, наконец, третья группа доводов, служащих для доказательства независимости мышления от тела, тоже не может дать достоверного вывода. Радищев приводит отдельные примеры активности и кажущейся самостоятельности сознания (деятельность мышления во время сна или болезни), но общего вывода здесь сделать все-таки нельзя, тем более, что известны другие примеры, прямо противоположные этим.

Таким образом, аргументы в пользу материалистической точки зрения и против нее, приведенные в трактате, с логической точки зрения неравноценны. Сам автор трактата называл доводы идеалистов вероятными, «гадательными».

Заявление Радищева о том, что в бессмертие души можно только верить, безусловно, является выражением непоследовательности его материализма. Но, приводя причины морально-психологического характера, порождающие эту веру, Радищев снова указывает на недостоверность вывода о бессмертии. Обращаясь к своим сыновьям, он писал: «Может быть, я заблуждаю, но блуж- дение сие меня утешает, подая надежду соединиться с вами: подобно, как будто привлекательное какое повествование, в истинности никакой основательности не имеющее, но живостию своих изображений, блеском картин и сходствием своих начертаний, удаляя, отгоняя даже тень печального, влечет воображение, а за ним и сердце в царство хотя мечтаний, но в царство веселий и утех» [91].

Большинство дореволюционных буржуазных критиков открыто объявляли Радищева идеалистом. Таково, например, мнение лейбницианца Е. Боброва, высказанное им в очерке «Радищев как философ». Бобров с сожалением констатировал, что «с легкой руки Пушкина, статья которого о Радищеве и доселе служит для многих руководством, Радищева стали причислять к последователям французской философии и в области метафизики»[92].

В своем очерке Бобров утверждал, что Радищев является последователем Лейбница, а его трактат «О человеке, о его смертности и бессмертии» представляет собой «один из первых памятников философии Лейбница на русском языке». Но поскольку это мнение находилось в явном противоречии с высказыванием самого Радищева о влиянии работ Гельвеция на него и его друзей, то Бобров пытался выйти из затруднительного положения довольно оригинальным способом: он утверждал, что Радищев учился у французского материалиста лишь... правилам формальной логики. «Всякому знакомому с манерой письма Гельвеция,— писал он,— памятна его «логическая прямолинейность», которая, действительно, может оказывать полезное действие на развитие логической формальной мысли. Но следует ли из этого места (Бобров имеет в виду то место, где Радищев говорит о влиянии Гельвеция.— И. Я.), что Радищев с товарищами стали также и последователями принципов, самой системы Гельвеция? Нет!» [93]

Г. Шпет в «Очерке развития русской философии» изобразил Радищева идеалистом, не имеющим ничего общего с материализмом и сенсуализмом. В этом «Очерке» Шпет писал об «отсутствии непосредственной зависимости» взглядов Радищева от французской материалистической философии, «легенда о которой до сих пор повторяется в популярных историях литературы» [94].

Другие дореволюционные авторы не решались так откровенно называть Радищева идеалистом. Так, например, И. И. Лапшин, один из редакторов Полного собрания сочинений Радищева (СПб., 1907), вынужден был признать, что Радищев «был совершенно чужд идеалистического образа мышления»[95]. Однако в дальнейшем изложении он дал такие комментарии к различным высказываниям Радищева в его философском трактате, что от материализма Радищева не осталось и следа. Лапшин как бы поставил своей целью уличить автора философского трактата в переписывании чужих мыслей. Почти для каждого более или менее значительного высказыва- ния Лапшин находит «подлинного», с его точки зрения, автора. Этими авторами оказываются Гольбах и Гердер, Кондильяк и Мендельсон, Пристли и Руссо, т. е. не только материалисты, но и идеалисты чистейшей воды.

Число подобных примеров можно было бы увеличить. Все они наглядно демонстрируют приемы, с помощью которых казенная и либеральная наука извращала взгляды русского материалиста.

В писаниях современных буржуазных фальсификаторов истории русской философии по вопросу о характере философских взглядов Радищева не содержится ничего принципиально нового по сравнению с тем, что говорили о Радищеве Бобров, Шпет, Лапшин, Радлов и другие критики. Интуитивист Лосский в написанной им «Истории русской философии» безоговорочно причисляет Радищева к последователям Лейбница. Характеризуя философский трактат Радищева «О человеке, о его смертности и бессмертии», Лосский выдает аргументы идеалистов в пользу бессмертия души, приводимые в третьей и четвертой книгах трактата, за точку зрения самого автора. В этих разделах трактата, по мнению Лосского, Радищев опровергает материалистические взгляды, изложенные в первых двух книгах. «Придя к заключению, что душа проста и неразделима, Радищев делает вывод о ее бессмертии» \— пишет Лосский. Так искажается существо философских взглядов выдающегося русского материалиста второй половины XVIII в.

Антинаучный, ложный взгляд на характер философских воззрений Радищева проводится и в «Истории русской философии», написанной Зеньковским. «...Несмотря на многочисленные монографии и статьи, посвященные Радищеву, кругом него все еще не прекращается легенда — в нем видят иногда... первого русского материалиста» [96],— сожалеет Зеньковский. Раздел о Радищеве в его книге, видимо, должен положить конец этой «легенде».

Автор «Истории русской философии» игнорирует блестящие материалистические идеи Радищева, неправильно трактует существо отдельных выдвинутых им положений. Так, мысль Радищева о том, что «человек единоутроб- ный сродственник всему на земле живущему, не только зверю, птице.., но и растению, грибу, металлу, камню, земле», которая показывает, что Радищев видел материальное единство всего существующего, Зеньковский объявляет утверждением «виталистического единства природы» [97].

Не решаясь отрицать сильное влияние французской материалистической философии на мировоззрение Радищева, Зеньковский, однако, утверждает, что это «не дает еще права считать Радищева материалистом». По его мнению, Радищева можно назвать лишь «реалистом». Зеньковский не утруждает себя тщательным анализом доказательств смертности и бессмертия человеческой души, содержащихся в трактате «О человеке, о его смертности и бессмертии», ограничиваясь замечанием, что личные симпатии Радищева «склоняются в сторону индивидуального бессмертия» [98].

Характеризуя теорию познания Радищева, Зеньковский применяет способ цитирования материала, который трудно назвать объективным. Выбор цитат производится с легко уловимой целью — доказать слепое .следование Радищева в теории познания за Лейбницем. Полностью игнорируются материалистические положения, развитые автором философского трактата по вопросам теории познания и логики.

Подобная трактовка, искажающая философские взгляды Радищева, поддерживается небезызвестным иезуитом, нсотомистом Веттером, в книге которого якобы доказано, что советские историки философии неправомерно причисляют к материалистам некоторых философов. Спекулируя на элементах деизма в мировоззрении Ломоносова и Радищева, Веттер вслед за Зеньков- ским объявляет неверной точку зрения советских исследователей, согласно которой Ломоносов и Радищев являются основоположниками русской материалистической философии. «В качестве аргумента, свидетельствующего о «материализме» Ломоносова,— пишет Веттер по поводу работ советских ученых,— приводится то обстоятельство, что он приписывал материальному миру независимое от сознания существование. Таким же образом в число материалистов попадает и Радищев. А оба они были верующими людьми» К

Дворянские и буржуазные дореволюционные критики отказывались видеть в Радищеве самостоятельного мыслителя. Закрывая глаза на оригинальные высказывания русского философа и критическую оценку имевшегося в его распоряжении материала, они заявляли, что все свои взгляды Радищев черпал из иностранных источников. В подобной оценке наследия Радищева проявилось низкопоклонство перед Западом, широко распространенное среди представителей господствующих классов дореволюционной России, а также пренебрежительное отношение и ненависть к русской материалистической философии, принижение русских материалистов. Так, Г. Шпет вообще отказывал Радищеву в праве называться философом. «На мой вкус,— писал он,— Радищев просто компилятор, и его нужно оценивать преимущественно с литературной точки зрения»[99].

Зеньковский в «Истории русской философии» пытается создать у читателя впечатление, что он признает самостоятельный характер русской философии. Но это признание остается лишь пустой декларацией. Прикрываясь видимостью объективности, Зеньковский последовательно продолжает реакционную тенденцию буржуазно-поме- щичьих исследователей: он с таким же усердием принижает материалистическое направление в русской философии, «констатируя» его подражательный характер. Это наглядно проявляется в отношении к теоретическому наследию Радищева.

Зеньковский делает вид, что защищает Радищева от выпадов И. Лапшина и других исследователей, обвинявших философа в эклектизме, беспринципном заимствовании идей у авторов, совершенно различных по характеру своих взглядов. Но в конце концов у Зеньковского оказывается, что оригинальность Радищева заключается лишь в том, что «у него были зачатки собственного синтеза руководящих идей XVIII века»[100]. Этими «руководящими идеями», согласно утверждению Зеньковского, оказываются мысли Лейбница, Гердера, Пристли, Робинэ и т. д.

Характерно, что Зеньковский называет период до XVIII в. включительно «прологом» к истории русской философии. По его мнению, во второй половине XVIII в. в России можно обнаружить лишь «первые начатки» самостоятельного творчества в области философии. Подобное же мнение высказывает и Лосский. «Русская философия начала развиваться только в XIX в., когда русское государство уже имело тысячелетнюю историю»[101],— пишет он. Таким образом, основоположники русской материалистической философии М. В. Ломоносов и А. Н. Радищев фактически оказываются вне основного русла развития философии в России. Спрашивается, намного ли отличается данная позиция от приведенного выше высказывания Шпета?

С иных, противоположных позиций оценивается теоретическое наследие Радищева современными прогрессивными зарубежными учеными.

Большой интерес представляют исследования истории русской философии крупным итальянским ученым Джу- зеппе Берти. В 1950 г. под его редакцией в Италии вышла в свет антология «П pensiero democratico russo del XIX secolo». В предисловии, написанном Д. Берти, большое внимание уделено Радищеву, творчество которого анализируется с марксистских позиций.

Джузеппе Берти с сожалением констатирует, что имена Ломоносова и Радищева мало известны в Италии. Он считает полезным издать на итальянском языке однотомник избранных произведений Радищева, в который прежде всего должно быть включено «Путешествие из Петербурга в Москву».

Радищев характеризуется как мыслитель, который оказал большое влияние на последующее развитие русской культуры. «Как писатель, литератор, поэт Радищев дал политический толчок развитию всей русской литературы; в философии он был материалистом, хотя его взглядам была свойственна ограниченность философии XVIII в. ...как экономист он явился предвестником нового направления в европейской политической экономии, ибо он не принадлежал ни к меркантилистам, ни к школе физиократов, ни к английской классической экономии. Он создавал основы той экономической мыс- ли, которая в дальнейшем стала мыслью русских революционных демократов» К

По словам Д. Берти, Радищев поднялся на такую высоту, какой европейская общественно-политическая м'лсль XVIII в. еще не знала. Д. Берти указывает, что большое влияние на мировоззрение русского мыслителя оказали Руссо, Мабли, Дидро, Гельвеций, а также Ломоносов. Берти подчеркивает, что Радищев был оригинальным мыслителем, поднявшимся выше своих идейных учителей и предшественников. «В чем состоит новизна и оригинальность мысли Радищева?» — спрашивает он и отвечает: «Выводы, к которым приходит Радищев, являются утверждением необходимости крестьянской демократической революции в России, революции, которая должна покончить с самодержавием... Следовательно, самобытность Радищева заключается в том, что он не был эпигоном просветительства, он не повторял учения Руссо, Мабли, Гельвеция, последователем которых он, несомненно, был. Как талантливый ученик он продвинул их учение вперед, ...отвечая на те новые вопросы, которые ставила русская действительность и новая историческая эпоха»[102].

Д. Берти специально подчеркивает, что Радищев живо интересовался историей зарубежной культуры. Из итальянских авторов он особенно любил Галилея, которым восхищался не только как философом, но и как человеком.

Д. Берти оценивает мировоззрение Радищева как связующее звено между просветительской мыслью XVIII в. и революционно-демократической идеологией XIX в.

Большой интерес к истории русской культуры и, в частности, философии, проявляют ученые стран народной демократии. За последние годы появилось много работ, посвященных мировоззрению Радищева. Публикуются произведения и самого Радищева. Так, «Путешествие из Петербурга в Москву» в переводе было издано в 1951 г. в Польше, в 1956 г. в Румынии и т. д. В 1952 г. в Чехосло*- вакии был выпущен двухтомник произведений русского мыслителя; во втором томе впервые опубликован фило- софский трактат Радищева «О человеке, о его смертности и бессмертии». Философские произведения Радищева опубликованы в ГДР (1959), Китае и Корее. Эти издания сопровождаются вступительными статьями ученых, в которых характеризуются общественно-политические и философские взгляды Радищева, рассказывается о его жизни и творчестве.

Исследователи теоретического наследия Радищева характеризуют его как первого дворянского революционера, открыто выступившего против самодержавия и крепостничества, как идейного «предшественника декабристов, а затем — революционных демократов» Подчеркивается связь общественно-политических взглядов мыслителя с задачами, поставленными русской действительностью.

Философские взгляды Радищева характеризуются этими учеными как материалистические. Так, польский исследователь Виктор Якубовский считает, что в философском трактате Радищев, «несмотря на противоречивые попытки аргументировать в пользу бессмертия души (доводами преимущественно психологического характера), выступил в принципе как приверженец философского монизма, особенно в вопросах теории познания» [103]. Та же мысль отстаивается и чехословацким ученым Я. Коморов- ским. «Основой мировоззрения Радищева,— пишет он,— был материализм, который, как и материализм XVIII в., носил механистический характер и... принимал форму деизма»[104].

Интересна статья болгарского ученого Бориса Берова «Социальные и правовые взгляды А. Н. Радищева и дворянская империя Екатерины И», посвященная двухсотлетию со дня рождения мыслителя. Беров называет Радищева «замечательным представителем русской общественной мысли», который отличался «последовательностью своих революционных выводов, смелостью материалистической мысли, реалистичностью и жизненной правдивостью своего творчества».

Исследуя идейные истоки творчества Радищева и общественно-исторические условия, в которых он жил, Бе- ров делает вывод о самостоятельности его взглядов, об отличии мировоззрения Радищева от учений западноевропейских мыслителей. «Как велико ни было влияние Запада на Радищева, нет сомнений в том, что его социальные и морально-этические идеи формировались под непосредственным влиянием русской жизни, русской действительности, ее социальных противоречий и несправедливости, под влиянием борьбы русского народа за освобождение. ...По смелости и широте своих мыслей, по характеру решения основных социальных и политических вопросов... Радищев стоит на более прогрессивных и революционных позициях, чем западные просветители типа Вольтера и Монтескье»

В Польской Народной Республике (Польско-совет- ским институтом) была организована конференция, посвященная 150-летию со дня смерти Радищева[105]. На конференции выступили польские ученые, которые поделились результатами своих исследований творчества мыслителя. Виктор Якубовский сделал общий доклад о жизни и творчестве Радищева. Людвик Базилёв рассказал о эпохе Радищева. С докладом на тему «Язык Радищева» выступил Анатоль Микович. Мариан Якубец дал в своем выступлении обзор польской литературы, посвященной творчеству Радищева. Конференция свгідетельствовала о живом интересе польских ученых к истории передовой русской культуры.

Обзор трудов прогрессивных зарубежных ученых — исследователей творчества Радищева — можно было бы продолжить. Эти работы показывают, что борьба за правильное освещение наследия Радищева ведется не только в нашей стране — на родине мыслителя, но и за ее рубежами.

Творчество А. Н. Радищева сложно и многообразно. Для его изучения сделано уже немало. Однако перед советскими и прогрессивными зарубежными учеными стоит задача дальнейшего исследования теоретического наследия замечательного русского мыслителя. Положительная разработка вопросов, связанных с анализом философских и общественно-политических воззрений Радищева, с выяснением идейных истоков его мировоззрения и т. д. является необходимым условием успешной борьбы с современными буржуазными фальсификаторами взглядов Радищева.