ОБ ОЦЕНКЕ МИРОВОЗЗРЕНИЯ Л. Н. ТОЛСТОГО В СОВРЕМЕННОЙ БУРЖУАЗНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Немногие из русских писателей II половины XIX—начала XX в. подвергались таким открытым преследованиям со стороны царизма и церкви, как Л. Н. Толстой. Гласный надзор полиции, отлучение от церкви, проклятия и поношения попов и реакционеров сопровождали Л.

Казалось, учение-Толстого, как «еретическое» и антицерковное по своей сути, никогда не могло бы получить признания как при самодержавии, так и у современных буржуазных профессоров философии и теологии на Западе— верных прислужников империализма. Однако за последние десятилетия и особенно в 40—50-х годах многие буржуазные писатели и философы, считающиеся на Западе «специалистами» по России, начали поднимать на щит учение Толстого, выставляя его апостолом установления «мировой религии», «вселенской церкви», защитником буржуазно-помещичьего строя, православной веры и ортодоксальной церкви.

Таким Толстой изображается в писаниях В. Зеньков- ского, Марка Слонима, в «исследованиях» Эрнста Сим- монса, П. Шайберта, Исайи Берлина и других «специалистов» по русской культуре, фальсификаторов русской общественной мысли.

Как же могло случиться, что Толстой, отрицавший самое существо самодержавия и православия, стал использоваться современными лакеями поповщины как его защитник!»

Искажение действительного смысла наследства Л. Н. Толстого — явление, весьма характерное в современной буржуазной философии. С помощью софистики, передержек, фальсификации фактов и клеветы буржуазные реакционные философы всячески пытаются проводить свои давно отжившие идейки. Для защиты своих позиций они прибегают к все новым и новым трюкам, противопоставляя «учение» Толстого марксизму-ленинизму.

Между тем. имя Льва Николаевича Толстого заслуженно занимает место в ряду величайших гениев человечества — Данте, Шекспира, Гете и др. Несмотря на реакционность своих философско-этических взглядов, Толстой был и остается блестящим критиком самодержавия, капитализма, православной церкви, разоблачившим все темные стороны эксплуататорского общества.

369

24 Закач to 524

Поэтому задачей советских философов является не только разоблачение буржуазных фальсификаторов, использующих некоторые стороны мировоззрения Толстого в своей борьбе с марксизмом-ленинизмом, но и защита Толстого от клеветы и софистических передержек. Марк- сизм-ленинизм беспощадно критикует в мировоззрении Толстого и его пассивность, и анархизм, и мистику, но он решительно берет под защиту то ценное, что есть у великого русского писателя в его теоретических взглядах. В. И. Ленин указывал, что учение Толстого «...безусловно утопично и, по своему содержанию, реакционно в самом точном и в самом глубоком значении этого слова. Но отсюда вовсе не следует ни того, чтобы это учение не

было социалистическим, ии того, чтобы в нем не было критических элементов, способных доставлять ценный материал для просвещения передовых классов» К

Настоящий раздел не ставит своей целью полного раскрытия взглядов Толстого и соответственно разоблачения всех попыток зарубежных фальсификаторов взять их на свое вооружение. Мы рассмотрим лишь некоторые, наиболее бросающиеся в глаза, извращения в писаниях Слонима, Симмонса, Шайберта, Берлина и др.

Как уже отмечалось выше, В. Зеньковский пытается доказать, что главной чертой русской культуры XIX в., как и культуры вообще, была ее «секуляризация», т. е. отделение от религии и церкви. Затем, по его мнению, начинается обратный процесс. К началу XX в. происходит преодоление этой секуляризации, и «истинные философы» типа Хомякова, а затем Вл. Соловьева, Козлова и Лопатина вновь приводят русскую философию и куль- туру к религии.

Но это воспевание теоретических и политических реакционеров, «урядников на университетской кафедре», по выражению В. И. Ленина, мало что дает Зеньковско- му, ибо все названные и подобные им лица не внесли сколько-нибудь заметного вклада в действительное развитие русской культуры. Они как были, так и до сего времени остаются известными лишь небольшому кругу специалистов по истории философии.

По-иному обстоит дело с Толстым. Его всемирная известность, гениальные художественные произведения, его непримиримая критика капитализма и самодержавия привлекают к нему симпатии миллионов людей.

Поэтому западные реакционные писатели задаются целью поставить мировоззрение Толстого на вооружение современной реакции, втиснуть его в прокрустово ложе своей произвольной схемы, представить Толстого таким же врагом социализма и демократии, стремившимся подчинить культуру церкви, как и они сами.

Так, американец Вильям Эджертон в статье «Лесков и Толстой. Два литературных еретика» утверждает, что «Толстой, продолживший русские революционные тради- ции.., хотел совершить в людях революцию духа» Ёму вторит белоэмигрант Марк Слоним, подвизающийся ныне в США в качестве «специалиста» по России. Он заявляет, что целью Толстого было ни больше, ни меньше как основать вселенскую церковь. При этом он в духе современного космополитизма пишет, что «Толстой хотел растворить национальную русскую церковь в универсальной церкви»[300]. Подобные мысли развивает и Исайя Берлин, отождествляющий взгляды Толстого с реакционнейшими высказываниями воинствующего клерикала первой четверти прошлого века Жозефа де Местра.

С большим пафосом те же самые мысли излагает В. Зеньковский, который путем софистического подбора вырванных из контекста цитат тщится доказать, что в развитии мировоззрения Толстого, как в фокусе, отразилось все развитие русской философской мысли. Толстой, пишет он, в своей эволюции от религии к безверию и затем вновь к религии повторил весь процесс исторического развития русской философии. Этим Зеньковский пытается аргументировать свой тезис о пагубности «секуляризации» философии и о необходимости воссоединения ее с религией. Более того, само учение Толстого о «новой религии» любви и непротивления злу Зеньковский объявляет соответствующим духу православия, стыдливо умалчивая тот факт, что именно православие посылало по адресу Толстого такие жуткие и злобные проклятия, которые, по меткому замечанию писателя А. Н. Куприна, могли измыслить лишь варварские и узкие умы фанатиков первых лет христианства.

Посмотрим, насколько соответствуют все эти заявления действительным фактам.

Разговоры о том, что Толстой шел в своих исканиях от религии, ни на чем не основаны. По свидетельству самого Толстого, еще в юности он был равнодушен к религии и исполнял ее обряды лишь постольку, поскольку это было принято в России того времени.

Но, будучи гениальным художником, глубоко отражая в своем творчестве разнообразные стороны жизни, Толстой не мог не прийти к постановке ряда общих вопросов о жизни, ее цели и смысле, о тех отрицательных сторонах русской действительности и в особенности жизни крестьянства, которые так живо волновали все передовые силы в России.

В жизни Толстого настал этап, когда ему стало ясно, что эти вопросы не ждут, что надо искать ответа на них. Психологические переживания и философские искания этих лет гениально раскрыты Толстым в образах Левина и Нехлюдова.

Толстого не удовлетворяют выводы современной ему науки. Обусловлено это было классовым положением самого Толстого, той ограниченностью, которая была свойственна большинству дворянских писателей: Тургеневу, Григоровичу и др.

Почему же Толстого не удовлетворяли выводы из естественных наук? Оказывается, что, совершенно правильно понимая их задачи, он не видел возможности сделать конечные выводы из них по всем волнующим его вопросам. Задача опытных наук, как правильно утверждал Толстой, есть выяснение причинной зависимости материальных явлений. Но в силу своей классовой ограниченности Толстой не мог рассматривать процесс развития человеческих знаний в связи с общественной практикой. Он брал выводы естественных наук как абсолютные данные вне развития и в силу этого неизбежно приходил к отрицанию за опытным знанием возможности формировать общие выводы, отыскивать «конечные причины».

Так же обстояло дело у Толстого и в области философских и социологических исканий. В поисках истины он и здесь отрывал теорию от практики, приходил к скептицизму и волюнтаризму.

Передовые мыслители России в решении поставленных проблем исходили из анализа действительных фактов жизни и философских учений своих предшественников. Толстого такой анализ не удовлетворял. По его мнению, «задача умозрительной науки есть сознание беспричинной сущности жизни. Стоит ввести исследование причинных явлений, как явления социальные, исторические, и получается чепуха» [302].

Таким образом, основным камнем преткновения в становлении мировоззрения Толстого было его непонимание единства опыта и умозрения, его классовой почвы. Более того, он прямо ограничивал задачи естествознания, признавая за ним право исследовать лишь частные явления. Вся же роль философии, по Толстому, «вся ее работа» только в том и состоит, чтобы ставить вопросы, но не отвечать на них.

Мы видим коренное различие в этом вопросе мировоззрения Толстого и философии революционных демократов. Чернышевский и его соратники пытались сблизить науку и философию, философию и практику на базе революционной борьбы. Толстой брал научные открытия как мертвые, неподвижные, не удовлетворялся ими и отбрасывал их в поисках истины в последней инстанции!

В результате этих поисков Толстой создал некий конгломерат из буддизма, даосизма и других индийских и китайских религиозных теорий, «учения» Соломона, идей Сократа, Беркли, Канта и Шопенгауэра. На вопрос о смысле жизни он нашел ответ не в науке, а в религии.

Так Толстой перешел к проповеди открыто религиозных взглядов. Но видя все противоречия и всю несправедливость господствующей религии и церкви, видя те страдания, на которые религия обрекает простых людей, Толстой становится проповедником своеобразной христианской морали «непротивления злу насилием», он находит в этом панацею от всех несчастий.

В эволюции взглядов Толстого ярко видна противоречивость его позиции. С одной стороны, это представитель господствующего класса, связанный с его традициями и взглядами, с другой — гениальный художник, видящий и показывающий всю несправедливость существующего строя. Перед нами выступает, как говорил В. И. Ленин, «с одной стороны, гениальный художник, давший не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой стороны — помещик, юродствующий во Христе. С одной стороны, замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши,— с другой стороны, «толстовец», т. е. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично бия себя в грудь, говорит: «я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками». С одной стороны, беспощадная критика капиталистической эксплуатации, разоблачение правительственных насилий, комедии* суд^ и государственного управления, вскрытие всей глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивилизации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с другой стороны,— юродивая проповедь «непротивления злу» насилием. С одной стороны, самый трезвый реализм, срыванье всех и всяческих масок;—с другой стороны, проповедь одной из самых гнус- •ных вещей, какие только есть на свете, именно: религии, стремление поставить на место попов по казенной должности попов по нравственному убеждению, т. е. культивирование самой утонченной и потому особенно омерзительной поповщины» К

Таким образом, отказ Толстого іг «секуляризации» выступает на деле как проявление его беспомощности дать действительное объяснение существующим вопросам, как уход от борьбы с действительным злом, как наиболее слабая сторона его творчества.

А Слоним, открыто фальсифицируя факты, утверждает, что это наиболее сильный момент во взглядах Толстого, что весь смысл творчества Толстого заключается в «восстановлении христианства и привнесении его во все религии мира»[303], в претензиях «на универсальную религию, в которой многие элементы христианства должны быть совмещены... с основами веры других религий» [304].

Извращая творчество Толстого, Слоним, Зеньковский и К0 стремятся к тому, чтобы всеми способами доказать зависимость науки от религии. Эти ученые приказчики теологии хотели бы, чтобы религия вновь подчинила себе философию, как это было в мрачную эпоху средневековья. Поэтому они стремятся заменить философию религией. Идеологи империализма боятся подлинного философского знания, воплощенного в наши дни в марксизме-ленинизме. Если в конце XIX — начале XX в. буржуазные философы еще осмеливались противопоставлять марксизму различные позитивистские теории (например, махизм), на словах отрицавшие религию, хотя на деле и являвшиеся дорогой к поповщине, то в наши дни буржуазные философы открыто переходят к проповеди религии, к подмене ею философского знания.

Западные писатели часто повторяют, что Толстой не был философом. Но тем ые менее они всячески пытаются доказать, что взгляды Толстого на мир могут многое объяснить современному читателю. Что же они имеют в виду?

«Он не был философом,— пишет Слоним,— но даже через свое писательское творчество он проводил фундаментальные проблемы абстрактного мышления» И далее он поясняет, какие это проблемы: дело, оказывается, заключается в том, что Толстой отвергает «образование, технику и всю утонченность цивилизации ради примитивной простоты — простоту он хочет утвердить как благо, как жизнь, как религию»[305]. А что касается собственно философских проблем, то, по Слониму, Толстой «отрицал роль прогресса и исторического развития, объявлял иллюзорными все изменения и эволюцию истории» [306].

Примерно то же утверждают и другие. Так, Берлин в своих «изысканиях» называет Толстого проповедником «мистического консерватизма» и т. д.

С другой стороны, Зеньковский заявляет, что Толстому вредит «плоский рационализм» и отрицание откровения.

Для Зеньковского философия выступает как религия, а наука — как ее антипод. Эта попытка отрыва философии от науки, а по существу отрицание роли науки, очень характерна для современных философов империалистической реакции.

Другой фальсификатор истории русской философии Н. Лосский поступает еще проще. Он объявляет Толстого хорошим религиозным идеологом, но плохим философом. Аналогичные высказывания мы найдем и у многих других западных комментаторов толстовской философии.

Суть всех этих замечаний заключается в попытке замолчать многие положения, высказанные Толстым и не укладывающиеся ни в схему «непротивления», ни в схемы Зеньковского и К0.

Все разглагольствования этих лиц о «всесилии» мистицизма и религии, направленные против науки, служат целям реакции. В этом плане полезно рассмотреть действительные взгляды Толстого на науку и философию.

Ленинская характеристика противоречивости мировоззрения Толстого показывает, что было бы неправильно односторонне подчеркивать идеализм и. религиозную проповедь Толстого, не раскрывая всесторонне его философских взглядов. Характерно то, что Толстой свои чисто идеалистические и даже мистические взгляды совмещает с чрезвычайно острым обличением общественного неравенства, пытаясь применить философию «непротивления» к установлению более справедливых общественных отношений. Для того чтобы более полно показать противоречивость взглядов Толстого на человеческое общество, т. е. раскрыть их реакционные стороны и положительное значение, следует остановиться на его общефилософской концепции, окончательно сложившейся к началу 80-х годов.

Характерно, что хотя Толстой отрицал возможность познания действительного смысла жизни при помощи конкретных наук, тем не менее данные этих наук используются им.

Прежде всего, несмотря на ряд субъективно-идеали- стических высказываний, Толстой отнюдь не отрицает реальности внешнего мира. «Весь мир,— пишет он,— есть не что иное, как бесконечное пространство, наполненное бесконечно малыми, бесцветными, беззвучно двигающимися частицами материи»[307]. Не трудно заметить, что Толстой здесь опирается на выводы естествознания, основанного на механике. По мнению Толстого, нельзя безоговорочно утверждать, что мир именно таков, каким мы его знаем. Таким представляется он нам благодаря нашим орудиям познания: «...будут другие орудия познания, будет и другой мир» Из этих рассуждений Толстого видно, что он отнюдь не сомневался в реальном существовании самого мира и его познании; он только считает, что «...мир, наверное, не таков, каким мы его познаем...» [308]

Но это вовсе не означает, что Толстой был агностиком.

Толст.ой не отрицал важной роли конкретных наук. Более того, в его трудах и письмах содержится ряд указаний, в которых он отмечает большое положительное значение естествознания в жизни людей. Но данные науки, говорит он, имеют всегда частный характер, тогда как главной задачей человека является выяснение общего. «Прежде всего,— пишет он,— надо узнать, какие из всех законов, управляющих миром, во-первых, самые важные и, во-вторых (главное), какими я призван пользоваться, т. е. такие, приложение которых мне наиболее доступно» [309]. Поэтому для познания прежде всего важно «...установить правильную очередь в изучении законов и приложений их: прежде понять и научиться пользоваться геми законами, которые мне наиболее доступны и от которых более зависит счастье мое и других и которые поэтому для меня более обязательны; потом, узнав эти законы и прилагая их, заняться следующими по очереди... Наука только в том и состоит, чтобы знать эту очередь...» [310]

Из этого высказывания видно, что Толстой не отделяет задач науки .от вопроса о счастье людей. Менее всего его интересует «чистая истина». Все науки преследуют лишь одну цель: счастье человека. Это высказывание Толстого нельзя не признать прогрессивным в общей системе его взглядов. Толстой не останавливается и на этом. Он утверждает далее, что наука, будучи не в силах познать общее, тем самым ограничена. Ставя пределы научному познанию, Толстой, несомненно, отдает какую- то дань скептицизму. «Наука,— утверждает он,— только в том и состоит, чтобы... знать, что мы можем и должны знать прежде, после и то, чего мы не можем знать» Однако скептицизм Толстого — лишь ступень в его рассуждениях, а не общая основа мировоззрения. Разумное познание, по его мнению, имеет исторические пределы. Но в этих пределах оно дает людям знание о действительных путях к достижению счастья: «...страдания уменьшались и уменьшаются в человечестве только благодаря деятельности разума, вооруженного наукой (подразумевая под наукой не считание звезд... телефон и спектральный анализ, а очередное по возможности, доступности и обязательности изучение законов мира)»2. Приведенная оговорка Толстого может быть истолкована в смысле презрения к конкретным научным открытиям. В действительности же Толстой здесь выступает против подчеркнутой оторванности наук от жизни людей, против «профессорской» кабинетной, замкнутой науки для избранных. Общая же тенденция остается прежней: наука должна способствовать уменьшению страданий на земле.              *

Великая роль разума, по Толстому, заключается в том, что он «...соединяет не только людей, одновременно живущих, но соединяет нас и с людьми, жившими до нас за тысячи лет, и с теми, которые будут жить после нас» [311].

Подчеркивая роль разума, науки, Толстой в то же время основную ограниченность их видел в том, что они не могут быть основой подлинного мировоззрения, не могут привести к знанию «главного». Наука, писал он, показывает нам, что «...жизнь та, которую мы видим вокруг себя, есть движение вещества по определенным известным законам...»[312] Что же это за законы? Толстой отвечал на это достаточно ясно, утверждая, что «... закон жизни органической есть борьба...»[313] Только такой вывод, по его мнению, можно сделать логически. А борьба есть, по Толстому, зло. Поэтому наука, считал он, оправ- дывает зло. «...Зло есть то, что разумно с мирской точки зрения. Убийство, грабеж, наказание все разумно — основано на логических выводах»

Отсюда Толстой делал вывод об ограниченности, неполноценности научного знания. Идя этим путем, он приходил к прямому противопоставлению науки, разумного знания и «высшей мудрости», или знания религиозного.

Мы видим, что, говоря об ограниченности науки, Толстой по преимуществу имел в виду механистическое естествознание и метафизический материализм. Поэтому его критика этих течений имеет определенное историческое значение, поскольку она вскрывала их слабые, уязвимые места. Но Толстой не сумел увидеть возникновение диалектического метода познания, возникновение диалектического материализма. Документы показывают, что он штудировал Гегеля и других идеалистов-диалек- тиков. В конце XIX в. он познакомился с трудами Маркса. Цовсилу своей классовой ограниченности он не смог понять значения диалектики и революционного переворота, произведенного в философии Марксом и Энгельсом. О Гегеле Толстой отзывался кратко: «...Я ничего не понимаю»[314]. Маркса же он упоминает преимущественно как социолога и экономиста, заявляя при этом, что «все горы социалистических, политических, экономических сочинений, исполненных эрудиции и ума, в сущности, суть не что иное, как только пустые, ни на что не нужные, притом еще и очень вредные писания» [315]. Здесь ярко проявилась ограниченность и классовые корни мировоззрения Толстого, не видевшего исторической роли пролетариата, но отразившего в своих взглядах всю противоречивость положения крестьянства с позиций феодального социализма.

Не считая марксизм «истинным» мировоззрением, Толстой шел по ложному пути религиозно-идеалистических исканий. Он пытался доказать ограниченность «разумного познания». Разум,— писал Толстой,— дает знание того, не что надо, а что не надо[316]. И далее пояснял: «деятельность разума... именно деятельность крити- ческая, деятельность проверки того, что мне передают... Нельзя сказать, что все, что существует, то разумно, или: что разумно, то существует; но нельзя не сказать, что неразумно, то не существует для меня» Следовательно, разум путем отрицания показывает остающееся истинное. А такой истиной, открываемой разумом путем отрицания всего ложного, является положение: жизнь есть «желание блага» [317]. Вот эта аксиома и служит, по мнению Толстого, началом развития истинного знания. Научное знание, считал он, устанавливает связь между причинами и следствиями tf именно в силу своего конечного характера бессильно познать бесконечное. Тем самым оно не может быть основой мировоззрения. «Рассуждение,— писал Толстой,— т. е. деятельность ума, не дает такой основы. Нет ли у человека еще другого, кроме рассудочного, познания? И ответ очевиден: такое, совсем особенное от рассудочного, независимое от бесконечной цепи причин и последствий, познание каждый знает в себе. Познание это есть сознание своего духовного «я»»[318]. Это познание в отличие от рассудочного — вера. Она дает основы познания, которые одни только и дают возможность разумного миросозерцания.

Следовательно, единственной основой философии Толстой считает религию, веру и бога. Он прямо говорит, что «...религия, в ее истинном смысле, не только не может быть враждебна философии, но что философия не может быть наукой, если она не берет в основу данные, установленные религией»[319].

Характерна эта оговорка Толстого, что религию нужно понимать в ее «истинном смысле». Следует указать, что Толстой в течение всей своей сознательной жизни был резко враждебен по отношению к официальной церкви, ее обрядам, догматам и т. п. Он подчеркивал, что «церковь всегда была лживым и жестоким учреждением...»[320] Поэтому, критикуя религиозные взгляды Толстого, мы ни в коем случае не должны смешивать их с воззрениями официальных церковников — мракобесов из самодержавно-крепостнического лагеря. #

Й тем не менее мы не можем признать правильными утверждения современных буржуазных интерпретаторов толстовского учения. Все их рассуждения о Толстом направлены на то, чтобы доказать, что наука, просвещение, философия не нужны народу. В этом их реакционность.

А все усилия Толстого были направлены на другое — на поиски блага народа, на мучительные попытки понять, где же выход из тяжелого положения простых людей. «Я хочу сделать добро другим,— писал он,— хочу сделать так, чтобы люди не были холодны и голодны, чтобы люди могли жить так, как это свойственно людям» Он не мог правильно ответить, как это сделать, но его искания, отраженные в гениальных художественных произведениях, в образах Пьера Безухова, Нехлюдова, Левина и др., вечно будут жить в сердцах людей как олицетворение бескорыстной и честной любви к простым людям, стремления отдать все свои силы и знания народному благу. В этом — несмотря на все ошибки и заблуждения Толстого — непреходящее прогрессивное значение его творчества.

Западные «друзья» Толстого всячески пытаются доказать, что он не имел никакого отношения к социализму и революции. Делают они это в достаточно примитивных формах. Марк Слоним, например, заявляет, что «великие писатели 80—90-х гг.,— Толстой, Достоевский, Гончаров, Тургенев, Лесков, Фет сами не причисляли себя к социалистической интеллигенции» [321].

В этом же духе высказывается Вильям Эджертоп, который также утверждает, что Толстой, если говорить о его революционности и социализме, «желал сконцентрировать внутри людей революцию и каждый день повторял это»[322].

И Слоним и Эджертон начисто отрицают социалистические устремления Толстого, сводя его проповедь только к моральному самоусовершенствованию. Тем же путем идет и Зеньковский, когда говорит о «мистической этике» и «мистическом анархизме» Толстого и «отрицании» Толстым социализма.

Эта, с позволения сказать, «интерпретация» воззрений Толстого является примером односторонности и со- фистичности.

Действительно, Толстой призывал к нравственному самоусовершенствованию. Этой идее в его философии отводится большое место, но поскольку она была направлена против учения о классовой борьбе, то можно сказать, что эта сторона его воззрений наиболее слаба и малоубедительна. В то же время его критика капитализма, эксплуатации и общественной несправедливости, призыв к их устранению показывают нам мировоззрение Толстого с другой стороны: несмотря на реакционные и утопические воззрения, Толстой внес определенный вклад в социалистические учения, пусть ненаучные, но стремившиеся облегчить действительные тяготы народных масс. Социологические высказывания Толстого подтверждают и показывают всю односторонность и ненаучность современных зарубежных «истолкователей» наследства автора «Войны и мира» и «Анны Карениной».

Говоря о социологии как науке, Толстой заявлял, что ее целью является счастье людей К При этом он считал, что социология и ее приемы резко отличаются от всех других наук. Это отличие заключается в юм, что социологические исследования производятся - учеными не в своем кабинете или лаборатории, а в самой гуще жизни, в живом наблюдении общества. Именно этим, по Толстому, определяется и различие в целях социологии и других наук. Если целью науки вообще является только знание, то живое общение с людьми, наблюдение их нужд и потребностей делают целью социологии не просто знание, а знание о благе человека. Толстой пишет, что цель исследования жителей та, чтобы вывести законы социологии и на основании этих законов учредить лучше жизнь людей[323]. Социология, по его мнению, должна изучать прежде всего жизнь бедняков, которая есть «самый интересный предмет науки социологии»[324].

Главная проблема, интересующая Толстого в области социологии,— улучшение жизни бедняков и в связи с этим вопрос о происхождении неравенства в человеческом обществе, в частности происхождение богатства.

Толстой как гениальный писатель-реалист, отражая в своем творчестве многообразие жизни русского общества, противоречия, раздиравшие его, особенно симпатизирует русскому крестьянству. Стоит вспомнить замечательные образы Тихона Щербатова, молодоженов — крестьян из «Анны Карениной» или образы простых людей из «Воскресения», как станет понятным, что Толстой видел свой общественный идеал в людях труда. Трудовая жизнь, считал он, гораздо богаче и разностороннее развивает человеческую личность, чем бесцветное и ненужное прозябание представителей господствующих классов, вроде Стивы Облонского и ему подобных.

В «Войне и мире» Толстой глубоко показал решающую силу народных масс в истории, их определяющее значение в развитии исторических событий (Бородинский бой, сцены 1812 г. в Москве и т. д.). Вместе с тем он развенчал миф о всесилии отдельной личности. На примере Наполеона Толстой показал, что, когда воля одного человека, каким бы выдающимся деятелем он ни был, противоречит воле народа, этот деятель неминуемо терпит поражение.

Но Толстой не смог раскрыть действительного соотношения общественных сил, борьбы классов. Для него народ отождествлялся только с крестьянством. Отсюда во взглядах Толстого на историю проявились пассивность и фатализм, свойственные патриархальной русской деревне.

Ставя ряд социологических проблем, он прежде всего рассматривает их с точки зрения жизни крестьянства. Противоречивость и историческая ограниченность крестьянства, с одной стороны, и его революционные возможности и нравственное превосходство перед эксплуататорами, с другой, не могли не оказать влияния на Толстого — одного из последних представителей идеологии феодального социализма.

Толстой являлся в области социологии сравнительно с современниками своеобразным анахронизмом, ибо в конце XIX в. он пытался возродить давно отброшенное за явной ненаучностью учение об «естественном состоянии» человека «вообще». Он критиковал английских буржуазных политэкономов и марксизм за введение понятий «стоимость», «капитал» и т. д. Он пытался отрицать само понятие «рабочий» как обозначение человека, лишенного всякой частной собственности. Игнорируя конкретные факты, Толстой заявлял: «Понятие рабочего включает в себя понятие земли, на которой он живет, и орудий, которыми он работает... Такого рабочего, который был бы лишен земли и орудий труда, никогда не было и не может быть» [325].

Наличие громадного класса, лишенного всякой собственности, Толстой называл «случайным нарушением законов производства» [326]. В Европе, по его мнению, «нарушаются» свойственные людям условия производства, «причем это не является необходимым и закономерным» и «не лежит в самой сущности вещей».

Сообразно, со всей своей концепцией Толстой утверждал, что «...в деревне источник всякого богатства»[327]. Однако говорить о сельском хозяйстве как основе общественного развития и умалчивать о бурном росте промышленности и пролетариата было невозможно. Поэтому Толстой рассуждал следующим образом. Несмотря на то что основой всякого блага и богатства является земледелие, крестьянин в последнее время все больше стремится в город. Это происходит потому, что город отбирает из деревни ее богатство и создает жизнь более привлекательную, чем в деревне. Крестьянин идет в город, потому что туда переселились главные владельцы земли— помещики[328]. Переход богатств производителей в руки непроизводителей и скопление их в городах делает необходимым скопление в городах деревенских жителей, так как иначе они не могут прокормиться. Вторая, побочная причина этого скопления, по Толстому,— это «городские соблазны». Крестьяне идут в город, во-пер- вых, потому что им нужно «выручить там назад свой хлеб», и, во-вторых, чтобы «работать легче и есть лучше» [329].

Именно буржуазные отношения, заявлял Толстой, есть причина того, что «...перед людьми вместо идеала

трудовой жизни возник идеал кошелька с неразменным рублем, которым можно только пользоваться в городе» [330]. Выход из создавшегося противоречия, по его мнению, заключен в нравственном перерождении человека.

Толстой не понял марксистского учения и, в частности, социологических законов, открытых Марксом. На первый план он выставляет человеческую природу как вечную и неизменную. Целью людей, говорил Толстой, является «...жить па земле и работать своими орудиями».

Это, по Толстому, основной закон производства. Учитывая этот «закон» и принципы «непротивления злу насилием», легко понять отношение Толстого к теории пролетарской % революции. «Чем больше капитал,— писал он,— тем выгоднее, меньше расходов. Но из этого никак не следует, чтобы, по Марксу, капитал привел к социализму. Пожалуй, он и приведет, но только к насильственному»[331]. (Подчеркнуто мною.— JI. С.).

Толстой признавал правоту Маркса, но марксизм ему «не подходил», «не нравился», поскольку противоречил его общим абстрактным принципам «непротивления». Так у Толстого появляются две правды — одна абстрактная, «общечеловеческая», и другая — конкретная, но связанная с насилием и поэтому неприемлемая для него. Это очень характерная черта мировоззрения Толстого: он признает ряд положений науки, но отвергает их только потому, что они не согласуются с его критерием — теорией «непротивления».

В социологии Толстого больше всего противоречий, слабостей и непоследовательности. Именно здесь, в анализе живых фактов, вскрывается вся беспомощность и убогость теории «непротивления».

385

25 Заказ Ss 425

Поэтому, когда Толстой отвергал революцию и насилие, связанное с ней, то это даже для него самого звучало неубедительно. Не случайно сам он признавал, что, несмотря на «общечеловеческий» характер «желания блага» и «случайность» насилия в обществе, народ склонен к революционным порывам, и они занимают все большее место в сознании трудящихся. В предисловии к альбому картин Н. Орлова в 1909 г. Толстой отметил,

что «русский народ удивительно быстро научился делать революцию и парламенты»

Социологические взгляды Толстого ярко охарактеризованы В. И. Лениным/ Ленинский метод анализа наследства Толстого требует того, чтобы к противоречиям мировоззрения великого русского писателя подходить «с точки зрения того протеста против надвигающегося капитализма, разорения и обезземеления масс, который должен был быть порожден патриархальной русской деревней»[332].

Именно поэтому учение* Толстого, несмотря на его реакционность, имеет положительную сторону в критике буржуазного строя, в ядовитой насмешке над паразитизмом эксплуататоров.

Для буржуазной фальсификации идейного наследия Толстого характерна оценка русского писателя Р. Хэе- ром в недавно вышедшей книге «Портреты выдающихся деятелей России. Между реформой и революцией» * (1959). В этом «исследовании» Толстому посвящены две объемистые главы: «Молодость Толстого» и «Толстой после «Войны и мира»». Что же мы находим в этих главах?

Говоря о «противоречивости взглядов в самой жизни Толстого», Хэер, не вдаваясь в подробности и ссылаясь на такие «авторитеты», как Э. Симмонс, заявляет, что для великого русского писателя прежде всего характерен «трагический тупик между его реальным патриархальным состоянием и неосуществимой суровостью его этических верований»[333].

Весь «анализ» творчества Толстого у Хэера крайне эклектичен и субъективен. Но это не мешает Хэеру с наигранным высокомерием объявить оценку Толстого Лениным «натянутой» и «неожиданной»[334]. Не считаясь с фактами, он пытается утверждать, что широкое распространение творений Толстого среди советского народа происходит чуть ли не вопреки оценке толстовства нашей партией. Хэер так и пишет: «этот политический под- ход не помешал Толстому стать... наиболее широко читаемым автором в его родной стране»[335]. Выходит, что политическая и идейная оценка учения Толстого, данная Лениным, сыграла, по Хэеру, отрицательную роль в деле популяризации произведений Толстого. Это последнее утверждение показывает, что Хэер не может или не желает понять всю широту ленинской оценки Толстого как гениального художника, творчеству которого нанесли серьезный вред его неправильные идеалистические взгляды на мир.

Толстой, несмотря на его заблуждения и ошибки, был и остается величайшим художником, в своих творениях правдиво отразившим все противоречия русской действительности конца XIX — начала XX в., остро критиковавшим отрицательные стороны общественной жизни того периода и звавшим лучших людей России к служению народу.