Что значит для меня Данте

Позвольте мне сначала объяснить, почему я предпочел не чи­тать лекцию о Данте, но просто неформально порассуждать о том, какое влияние он оказал на меня. To, что может показать­ся кому-то эгоцентризмом с моей стороны, я хотел бы предста­вить как скромность, хотя эта так называемая скромность — всего лишь простое благоразумие.

C того времени, когда я сумел сформулировать все, что мои скромные достижения позволили сказать о Данте, прошло уже двадцать лет. Однако мне показалось, что и для меня самого, и, возможно, для других окажется небезынтересной попытка зафиксировать, в чем именно сам я близок к Данте. He думаю, чтобы я мог объяснить все даже себе самому; но поскольку я до сих пор, по прошествии сорока лет считаю, что именно его поэзия оказала наиболее стойкое и глубокое влияние на мои собственные стихотворные опыты, мне следует выявить хотя бы некоторые причины такого явления. He исключено, что признания поэтов относительно роли Данте в их творчестве могут даже добавить что-либо к пониманию самого Данте.

Чем более ты кому-то обязан, тем менее это заметно; во вся­ком случае здесь зависимость совсем другого рода. Моя собствен­ная зависимость от Данте такова, что продолжает накапливаться, она не привязана к какому-то одному периоду жизни. O неко­торых поэтах я могу сказать, что многому научился у них на какой-то определенной стадии жизни. Говоря, скажем, о Жюле Лафорге1*, могу признаться, что он был первым, кто на­учил меня говорить, кто открыл мне поэтические возможнос­ти моей собственной манеры высказывания. Подобные ранние влияния, влияния, если так можно выразиться, впервые знако­мящие тебя с самим собой, происходят от поэтических впечат­лений, которые, с одной стороны, открывают темперамент, чем-то напоминающий твой собственный, с другой же — пред­лагают форму выражения, помогающую тебе обрести свою собственную. Здесь нет противопоставления. И то, и другое составляют разные стороны одного явления. Однако поэт, де­лающий столь много для юного автора, не обязательно должен принадлежать к сонму великих мастеров. Эти последние слишком возвеличены и слишком удалены, они подобны да­леким предкам, уже почти обожествленным; в то время как поэт меньшего масштаба, направивший чьи-то собственные шаги, почитается, скорее, как старший брат.

Далее, среди разнообразных влияний можно найти поэтов, от которых ты научился чему-то одному, причем очень важно­му, пусть это даже не находится в русле их основного вклада в поэзию. Мне кажется, что именно от Бодлера я впервые уз­нал о зловещих и мрачных аспектах жизни большого столич­ного города, о возможности смешения жесткого реализма и фантасмагории, возможности противопоставления быта и фантастики (мотивы эти не получили поэтического развития ни у одного из поэтов, пишущих по-английски). У него, как и у Лафорга, я научился тому, что материал, находившийся у меня перед глазами, жизненный опыт, полученный мною в от­рочестве, проведенном в индустриальном американском горо- *де, может стать материалом для поэзии; а также тому, что источ­ник новой поэзии можно найти во всем, раньше считавшемся

неприемлемым, бесплодным, безнадежно непоэтичным.

нял, что дело поэта — извлекать поэзию из неисследованных ре­сурсов всего непоэтического, что поэт самой своей профессией обречен на превращение всего непоэтического в поэзию. Вели­кий поэт может дать молодому поэту все, ему необходимое. Не исключено, что из всех «Цветов зла» на меня непосредственное влияние оказало не более полудюжины строчек, а весь его смысл можно суммировать в следующих строках:

Fourmillante Cite, cite pleine de reves,

Ou Ie spectre en plein jour raccroche Ie passant...

Mup фантомовІЛюдской муравейник Парижа!

Даже днем осаждают вас призраки тут...2*

Перевод В. Левика.

Я понял, что все это значит, поскольку пережил то же самое, прежде чем осознал: я сам хочу переложить это в стихи.

Вы можете подумать: он удалился далеко в сторону от Дан­те. Однако мне не удастся дать вам хоть какое-то представле­ние о том, что сделал для меня Данте, не рассказав о том, что сделали для меня другие поэты. Если я когда-либо писал о Бодлере, Данте или еще каком-либо поэте, сыгравшем опре­деляющую роль в моем собственном развитии, то делал это исключительно исходя из того, что данный поэт очень много значил лично для меня, хотя писал я при этом не о себе, но о другом поэте и его поэзии. Иными словами, первым импуль­сом для обращения к творчеству великого поэта является бла­годарность; однако конкретные причины подобной благодар­ности могут весьма мало значить при критической оценке этого поэта.

Любой автор многим, очень многим оказывается обязан поэтам самого разного рода. Бывают поэты, чьи стихи бессоз­нательно или даже сознательно всплывают в глубине памяти, когда вы сталкиваетесь с какой-нибудь вполне конкретной технической проблемой, метод решения которой можно по­черпнуть оттуда. Есть и такие, у кого заимствуют совершенно сознательно, приспособляя ту или иную строку для другого языка, исторического периода или же вставляя ее в совсем другой контекст. Существуют поэты, остающиеся в памяти в качестве образца определенных поэтических достоинств, на­пример, Вийон — честности, а Сафо — как раз и навсегда дан­ный образец фиксации определенной эмоции с помощью ми­нимального и единственно необходимого набора слов.

Я перечислил несколько типов «влияния» с целью прибли­зиться методом исключен™ к тому, что значит для меня Дан­те. Разумеется, я заимствовал у него отдельные строки, пытаясь воспроизвести, вернее, пробудить в сознании читателя памятные картины некоторых сцен дантовой «Комедии», и таким обра­зом установить связь между средневековым адом и современ­ной жизнью. Читатели моей «Бесплодной земли», вероятно, вспомнят, что вид городских клерков, бредущих толпами по Лондонскому мосту, направляясь от железнодорожных вокза­лов к месту службы, вызывает у автора замечание: «...не думал, что смерть унесла столь многих»3*, и что в другом месте я специ­ально переинач™ строку из Данте: «В воздухе выдохи, крат­кие, редкие»4*. B примечан™х я сделал специальные ссылки, чтобы читатель, угадавший аллюзию, знал о моем желании обязательно довести ее до его сознан™ и о том, что, пропус­тив ее, он бы не смог уловить смысла. Через двадцать лет после «Бесплодной земли» я включил в «Литтл Гиддинг» пассаж, ко­торый, насколько это возможно, должен был бы стать и по стилю, и по содержанию ближайшим эквивалентом какой-ни­будь песни из «Ада» ™и «Чистилища»5*. Намерение мое было, разумеется, тем же, что и при ссылке на Данте в «Бесплодной земле»: при помощи контраста выстроить в сознании читате­ля параллель между Адом и Чистилищем, посещенными Данте, и галлюцинаторной картиной последствий воздушного налета. Метод, однако, использовался совсем другой.

j

щихся слов, как в итальянском; те рифмы, что мы имеем, в каком-то смысле более значимы. Рифмующиеся слова привле­кают к себе слишком много внимания; итальянский — един­ственный из знакомых мне языков, где точная рифма всегда производит должный эффект (каков сам этот эффект, судить, скорее, физиологу, чем поэту) без излишнего самовыпячива- ния. Поэтому для своей цели в качестве ближайшего способа создать впечатление итальянской рифмы мне пришлось при­способить простое чередование нерифмованных мужских и женских окончаний. Констатируя это, я ни в коем случае не собираюсь устанавливать некий закон, я просто объясняю, как мне пришлось действовать в конкретной ситуации. Полагаю, что рифмованная терцина не настолько подходит для перево­да «Божественной Комедии», как белый стих. Дело в том, что, избирая для этой цели другой поэтический размер, избираешь другой способ мышления, другой способ членения речи, по­скольку в этом случае смысловые акценты и перевод дыхания будут приходиться на совсем другие места речевого потока. Данте мыслил терцинами, а стихотворную речь следует перево­дить как можно ближе к форме высказывания мысли в ориги­нале. Поэтому при переводе белым стихом что-то остается без­возвратно утерянным; с другой же стороны, когда я читаю перевод «Божественной Комедии», сделанный терцинами, и подступаю к какому-нибудь пассажу, который я хорошо по­мню в оригинале, меня всегда охватывает беспокойство от ожидания неизбежных сдвигов и искажений, на которые был вынужден пойти переводчик, чтобы сковать дантовы слова ан­глийской рифмой. Ни одни стихи не требуют большей бук­вальности в переводе, нежели дантовские, поскольку ни одному поэту не удается настолько убедить читателя, что выб­ранное им слово — это именно то, которое ему необходимо, и что ни одно другое здесь не подходит.

He знаю, можно ли с помощью моего вышеупомянутого способа обхождения без рифмы написать очень длинный ан­глийский текст, знаю лишь: остаток моих дней никогда не бу­дет столь долог, чтобы попробовать сделать это. Ибо один из главных уроков, которые я вынес, пытаясь имитировать Дан­те по-английски, заключается в том, что это чрезвычайно трудно. Стихотворный отрывок, несопоставимый по длине с песнью из «Божественной Комедии», стоил мне гораздо боль­ше времени, усилий и напряжения, нежели какой-либо другой пассаж аналогичной длины из написанных мною. И дело бьшо не только в необходимости придерживаться образной системы Данте, его типа сравнений и фигур речи. Главная трудность заключалась в том, что в рамках этого обнаженного и аскетич­ного стиля, когда каждое слово должно быть «функциональ­ным», малейшая неопределенность или неточность момен­тально становились заметны. От языка требовалась прямота; каждая строчка, каждое слово должны были служить интересам целого; когда же вы используете простые слова и предложения, любой повтор самого общеупотребительного выражения или часто встречающегося слова становится бьющим в глаза изъяном.

Я отнюдь не призываю совсем изгнать терцину из англий­ского стихосложения; тем не менее полагаю, что современному уху, то есть уху, натренированному в нашем столетии и, следова­тельно, приученному к восприятию всевозможных видов нериф­мованного стиха, современный строго зарифмованный стихот­ворный текст в гораздо большей степени покажется монотонным и искусственным, нежели уху человека прошлого века. Однако я уверен, что в длинном стихотворном тексте все это возможно при условии, если поэт заимствует лишь общую форму, а не пыта­ется напоминать читателю о Данте в каждой строке и каждом предложении. Есть только одна поэма, созданная в XIX в. и временами, кажется, противоречащая вышесказанному. Это «Торжество Жизни»6*. Я непременно должен был бы в любом случае заговорить сегодня о Шелли, поскольку он более чем кто- либо другой из английских поэтов испьггал на себе значительное влияние Данте. Мне кажется, именно Шелли подтверждает мое предположение, что влияние Данте, если оно действительно значительно, обладает кумулятивным эффектом, то есть, чем вы становитесь старше, тем сильнее вы от него зависите. «Тор­жество Жизни», — это величайшее приношение Данте со сто­роны Шелли, — был последним из его великих произведений. Бьггь может, самым великим. Оно не закончено, оно неожидан­но обрывается на половине строки и оставляет у читателя сомне­ние, мог ли бы даже сам Шелли довести его до успешного завер­шения. Сегодня влияние Данте можно заметить и у более раннего Шелли, особенно в «Оде Западному ветру»7*, где в са­мом начале образ листьев, несомых ветром,

Подобно призракам, бегущим от волшебника,

был бы невозможен, не существуй на свете «Ад», где различ­ные проявления ветра и разнообразные ощущения воздуха настолько же важны, как ипостаси света в песнях «Рая». He думаю, чтобы в «Торжестве Жизни» Шелли ставил себе ту же задачу максимального приближения к скупости стиля Данте, что и я; он оставил для себя открытыми все доступные ему бо­гатейшие возможности английской поэтической речи. И все же, благодаря природному сродству с поэтическим воображе­нием Данте и всецелой проникнутости поэзией (не мне напо­минать вам, что Шелли превосходно знал итальянский и обла­дал широчайшим и глубоким знанием всей итальянской поэзии) вдохновение продиктовало ему одни из самых великих и дантовских по духу стихотворных строк на английском язы­ке. Я просто обязан процитировать один пассаж, который произвел на меня неизгладимое впечатление более чем со­рок пять лет тому назад:

Исполненный мучительной печали,

Я вскрикнул: «Что же это предо мной?

Чей призрак там?» Едва уста сказали

Te беглые слова, — и возглас мой:

«Что за причина этого несчастья?»

Еще не создан был моей душой, —

— «Жизнь!» некий голос, как из мглы ненастья,

Откуда-то раздался... Я взглянул,

(0 Небо, твоего прошу участья!)

Я думал, это корень мне мелькнул,

Ha склоне старый корень, искаженный,

Ho взор меня жестоко обманул:

To был один из той толпы плененный,

И что считал я бледною травой,

Волной волос явилось измененной,

И что считал двойною я дырой,

Глазами было. — «Если ты от пляски Способен удержаться, будь со мной,

Иудержись, боясь ее завязки!»

Ha мысль мою ответил мне Фантом:

«Скажу тебе слова правдивой сказки,

Что быть нам в унижении таком Велело, и скажу тебе, какими C утра мы иіли путями; коль потом

Захочешь больше знать, иди за ними До самой ночи, пусть; а я устал». —

Ион, словами пригнетен своими,

Шатнулся, и умолк; а я вскричал:'

«Сперва, кто ты ?» — «До твоего рожденья Любил я, ненавидел, и страдал,

' Имучился, и вотощал свершенья,

Иумер, — u, когда бы искра та,

Что Небо дало мне для озаренья,

Была в своем питании чиста, - Так много б гниль себе не получила B наследство, и тогда бы пустота

Так не питалась тем, кого могила Прияла, как — Руссо, и этот вид Я б не носил так жалко и уныло8*.

Перевод К. Бальмонта.

Да, это гораздо лучше, чем мог бы сделать я. Ho я цитирую данный отрывок, представляющий собой великолепное поэти­ческое приношение Данте, поскольку он свидетельствует, сколь многим великий английский поэт обязан Данте как в области стиля, так и в сферах души. И к тому же мы находим здесь весьма интересное высказывание о Pycco9*. Дальнейшие поиски свидетельств влияния Данте на Шелли стали бы заня­тием интересным, хоть и досужим; для тех, кто знает источ­ник, бьшо бы вполне достаточно процитировать три стиха из вступления к «Эпипсихидиону»10*:

Мой гимн, я полон опасенья,

Что мало кто тебя, как следует, поймет, —

B тебе так много дум и тайного значенья.

Перевод К. Бальмонта.

Мне кажется, я уже достаточно ясно высказался относи­тельно того, что главное, чем поэт обязан Данте, заключается не в заимствованиях и адаптациях; несводимо это также и к влиянию на какой-то определенной стадии поэтической эво­люции. Бесплодны подобные поиски и в тех поэтических от­рывках, где Данте сознательно выбран в качестве образца. На­стоящую глубинную связь нельзя определить по количеству мест в произведениях, на которые критик может указать паль­цем и сказать: «Вот здесь и вон там автор написал нечто такое, что не могло бы быть написано, не присутствуй у него в созна­нии Данте». He хочу я также говорить и о том, какое влияние мог оказать Данте-мыслитель с его взглядом на жизнь, а так­же философия и теология, давшие «Божественной Комедии» ее форму и содержание. Это совсем другой, хотя и связанный с предыдущим, вопрос. Из всего, чему я научился и продол­жаю учиться у Данте, мне бы хотелось выделить три момента.

Первый заключается в том, что среди поэтов аналогичной величины нет ни одного, включая даже Вергилия, кто бы бо­лее прилежно изучал искусство поэзии и бьш бы при этом бо­лее придирчивым, упорным и сознательным мастером своего ремесла. B этом отношении с ним нельзя сравнить ни одного английского поэта, ибо наибольшие мастера из них, — здесь прежде всего вспоминается Мильтон, — были как поэты гораз­до более ограниченны и, следовательно, более ограниченны и в области поэтического ремесла. Осознание этого факта, по­степенно приходящее с годами, само по себе становится нрав­ственно назидательным; однако я вывожу отсюда еще один урок, который становится столь же нравственно назидатель­ным. Всестороннее изучение поэтической практики Данте учит, как мне кажется, тому, что поэту следует быть скорее слугой своего языка, нежели его господином. Это чувство от­ветственности перед ним является отличительной чертой по- эта-классика\ в том смысле слова «классик», который я в свое время определил, говоря о Вергилии. O некоторых великих поэтах, в частности о некоторых английских поэтах, можно сказать, что их гений позволял им управлять английским язы­ком, разрабатывать столь индивидуальный и эксцентричный способ выражения, что для поэтов последующих поколений он оказывался совершенно бесполезным. Данте, как мне ка­жется, занимает то место в итальянской литературе, которое у нас занимает лишь Шекспир; оба они дали воплощение душе языка, проникнув, — один более, другой менее созна­тельно, — во все его угадываемые возможности. Шекспир, к тому же, позволяет себе вольности, от которых столь же гени­альный Данте воздерживается. Величайшим достижением вся­кого поэта именно как поэта всегда было передать потомству свой родной язык более тонко разработанным, более рафини­рованным и более точным, чем он был ранее. Разумеется, на­стоящий поэт высочайшего уровня делает поэзию еще более трудным делом для своих наследников; однако в силу самого факта своего абсолютного превосходства и цены, которую ли­тература должна заплатить за обладание своим Данте или Шекспиром, он остается единственным. Более поздним по­этам приходится искать для себя другое приложение сил, но в чем конкретно оно должно заключаться, — вопрос второсте­пенный. Ведь говорю я не о том, что делает для других поэтов или от чего их удерживает величайший поэт, один из немно­гих, без кого обиходная речь народа, обладателя великого язы­ка, не будет тем, что она есть, но о том, что он делает для лю­бого, кто после него станет говорить на этом языке, ддя кого этот язык родной, будь он поэтом, философом, политиком или но­сильщиком на вокзале.

Итак, первый урок заключается в том, что великий хозяин языка должен одновременно быть его великим слугой. Второе, чему учит Данте, — причем ни один другой поэт из пишущих на известных мне языках сделать подобное не может, — это широте эмоционального диапазона. Объясню, призвав на помощь образ цветового спектра или звуковой гаммы. Используя его, я могу сказать, что великий поэт не только должен воспринимать и различать цвета и звуки, доступные зрению и слуху, яснее дру­гих людей, он еще должен воспринимать вибрации, ни для кого не доступные, и к тому же добиваться, чтобы люди увидели и ус­лышали с обоих концов ряда все то, что без его помощи они бы никогда не ощутили. Скажем, есть в английской литературе великие религиозные поэты, однако они, по сравнению с Дан­те, — узкие специалисты. Это все, что они могут делать. Данте же, который помимо этого мог делать все, что угодно, является по данной причине величайшим «религиозным» поэтом, хотя называть его только «религиозным поэтом» было бы сужени­ем его универсальности. «Божественная Комедия» выражает все, так или иначе связанное с человеческими эмоциями, на­чиная с отчаяния обреченных на вечные муки грешников и кон­чая прозрением святости. Таким образом, она — постоянное на- црминание любому поэту о его обязанности непрестанного поиска слов для невыразимого описания чувств, для людей по­чти неощутимых, ибо нет у них таких слов; и в то же самое вре­мя — напоминание, что путешественник, отправившийся за пре­делы границ обычного сознания, сможет вернуться и передать свой опыт согражданам, только если он никогда не ослабит сво­ей связи с той реальностью, которая им знакома.

Эти два достижения Данте не должны рассматриваться как отдельные или разделяемые. Задача поэзии, заключающаяся в том, чтобы люди ощутили неощутимое, требует громадных язы­ковых ресурсов; при этом, разрабатывая язык, обогащая значе­ния слов и показывая, сколь многое доступно словам, поэт расширяет границы эмоциональности и восприимчивости для других людей, поскольку он оставляет им после себя речь с гораз­до большими возможностями для выражения. Приведу лишь один пример из сделанного Данте для своего языка и одновре­менно для нашего (поскольку мы позаимствовали это слово и англизировали), это глагол trasumanar (ит. «пречеловечить», превзойти человека).

Все, перед этим сказанное мною, в определенной степени связано с тем фактом (для меня он просто-таки неоспорим), что Данте из всех поэтов нашего континента наиболее европей­ский. Он наименее провинциален, хотя следует немедленно оговориться: «наименее провинциальным» он стал, не теряя связи с определенной местностью. Никто другой так не про­никнут духом места; всегда следует помнить: в поэзии Данте многое ускользает от неиталоязычного читателя. И все же я считаю, что иностранец, читающий Данте, в гораздо меньшей степени ощущает недоступный ему остаток, который в любом случае остался бы ему недоступен, нежели любой из нас при чтении любого другого мастера, пишущего на чужом языке. Итальянский язык Данте каким-то образом становится нашим языком с того самого момента, как мы начинаем его читать; что же до уроков поэтического мастерства, словесного самовы­ражения и проникновения в мир чувств, TO это уроки, которые каждый европеец способен воспринять всем сердцем и прило­жить к стихии родного языка.

Комментарии

«Что значит для меняДанте» («What Dante Means to Me»). Впервые — в «Italian News» (L. 1950, July 2) как «Разговор о Данте». Выступление в Лондонском Итальянском институте 4 июля 1950 опубликовано в журнале «Adelphi» (1951, First quarter, XXVII, 2). Перевод сделан по изданию: TS. Eliot. To Criticize the Critic and Other Writings. L.: Faber and Faber, 1965. Публикуется впервые.

** Лафорг, Жюль — см. о нём коммент. 26* к эссе «Критикуя критика».

2* Mup фантомов!Людской муравейник Парижа!.. — Ш. Бодлер «Семь стари­ков» (цикл «Картины Парижа» в книге «Цветы зла»).

3* «...не думал, что смерть унесла столь многих» — строка из поэмы Элиота «Бесплодная земля» (1 часть — «Погребение мёртвого», 67), перекликается с «Адом» (III, 55-57) Данте (описанием вереницы душ, недостойных ни Рая, ни ада: «...столь длинная спешила / Чреда людей, что верилось с трудом, / Ужели смерть столь многих поглотила»).

4* ...и ...в другом месте я специально переиначил строку изДанте: «В воздухе выдохи, краткие, редкие...» — «Бесплодная земля» («Погребение мёртвого», 69). У Данте в «Аду» (III, 22—23): «Там вздохи, плач и исступлённый крик / Bo тьме беззвездной...»

5* ...я включил в «Литтл Гиддинг» пассаж, который... должен был бы стать и по стилю и по содержанию ближайшим эквивалентом какой-нибудь песни из «Ада» или «Чистилища». - Речь идет о второй части IV квартета (1942) Эли­ота. Призрак поэта и учителя («кого-то из великих») воплощает в себе чер­ты прежде всего Данте.

6* «Торжество Жизни» - неоконченная, написанная терцинами, поэма П.Б. Шелли, опубликована (по черновикам) в 1824 г., после смерти поэта.

7* «Ода Западному ветру» (1819, опубл. 1820) — утопическая поэма Шелли.

8* ...Исполненныймучительной печали... — «Торжество Жизни», 237 и след.

9* ...весьма интересное высказывание о Руссо. — Элиот высоко оценил проци­тированный фрагмент поэмы Шелли не только из-за созвучия Данте; в изоб­ражении жалкого удела Ж.-Ж. Pycco в загробной жизни он увидел отноше­ние к этому философу, близкое собственному. См. коммент. 24* к «Никколо Макиавелли».

10* «Эпипсихидион» (опубл. 1821) — автобиографическая поэма Шелли.